Текст книги "Порочные желания (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

51.Женева

Я открываю глаза.

Сначала в фокусе появляется потолок. Затем – заходящее солнце, пробивающееся сквозь шторы.

– Призрак, – хриплю я.

Он резко вскидывает голову с подушки рядом с моей. Его взгляд блуждает по моему лицу, и секунду он молчит. Просто смотрит, словно не уверен, настоящая ли я.

– Ты очнулась.

– Сколько я пробыла в отключке?

Призрак вздыхает.

– Я велел Бенедетто дать тебе кое-что, чтобы тебя вырубило, и ты нормально отдохнула. Прошло почти шестнадцать часов.

– Оу. – Я пытаюсь сесть, и бок пронзает острой болью. – Черт… ладно. Я всё еще сломана.

Он тут же мягко вдавливает меня обратно в подушки.

– Не сломана. Просто задета пулей, которую ты вообще не должна была поймать.

Слабо усмехаюсь.

– Кажется, эту часть плана я пропустила.

Он не смеётся. Даже не усмехается. Его челюсть напрягается, и в глазах на мгновение мелькает что-то такое, что он отчаянно пытается скрыть. То, что творится у него внутри.

– Насколько всё плохо? – спрашиваю я уже тише.

– Жить будешь. Но в следующий раз, когда решишь словить ради меня пулю, я пристегну тебя наручниками к чертовой кровати.

Я улыбаюсь.

– Это угроза или обещание?

Он не улыбается в ответ. Вместо этого наклоняется ко мне и проводит большим пальцем по моей щеке, словно боится причинить мне боль даже слишком сильным прикосновением.

– Ты до чёртиков меня напугала.

– Я в порядке.

– Этого недостаточно. – Его голос падает до шепота. – Мне нужно, чтобы ты дышала, думала и спорила со мной. А не истекала кровью у меня на руках.

Надломленность в его голосе бьет прямо мне в грудь. Это не просто страх. Это ярость. От горя, которое так и не наступило, но могло бы, если бы я умерла.

– Я не хотела, чтобы так вышло, – мягко говорю я. – Но я никогда не пожалею о том, что спасла тебе жизнь.

– Ты думаешь, я променяю твою жизнь на свою? Думаешь, я смогу функционировать, если тебя не станет?

Его челюсти сжимаются, словно он пытается запихнуть слова обратно в глотку, но уже слишком поздно. Они произнесены. И то, что осталось от Призрака, рассыпается на части от последствий.

Я тянусь к нему, пальцы цепляются за ткань его рубашки, и притягиваю его ближе, так что он нависает надо мной.

– Сейчас же ты функционируешь.

– С трудом. – Он наклоняется еще ближе, прижимаясь лбом к моему.

Между нами повисает тишина. Та самая, которая с одним следующим вдохом может обернуться чем-то опасным или нежным.

Поэтому я целую его.

Мягко. Без жара, без огня. Просто губы в губы, как напоминание о том, что я все еще здесь. Что он меня не потерял. И не потеряет.

Когда я отстраняюсь, он медленно выдыхает.

– Тебе нельзя умирать. Не раньше, чем я закончу тебя любить.

– И сколько это займёт?

– Всё, что есть за пределами вечности. И даже этого будет мало.

От его слов моё сердце сбивается с ритма.

Никто никогда не говорил мне ничего подобного. Но с Призраком это не похоже на поэзию. Это клятва, высеченная в самой сути чего-то гораздо более древнего и глубокого, чем любовь.

Это одержимость.

Обладание.

Преданность в её самой опасной форме.

Вот что это такое. Не любовь такой, какой меня учили её представлять. Не терпеливая и не добрая.

Она беспощадна.

Неумолима.

Противоестественна.

И всё равно я чувствую её. Не вопреки тому, какой он, а именно благодаря этому. Потому что никто и никогда не боролся за меня так, как он. Никто никогда не проливал кровь ради меня. Не убивал ради меня.

Я тянусь к нему, провожу пальцами по щетине на его челюсти. Он всматривается в мои глаза, словно уже знает, что я собираюсь сказать, но лишь осмеливается надеяться.

Ему нужно это услышать. А мне нужно это сказать.

– Лиам, – шепчу я.

Призрак замирает.

– Я люблю тебя.

– Блядь, – выдыхает он.

Его глаза закрываются, словно ему больно, а затем он медленно выдыхает, обнимает меня и притягивает к груди, словно хочет спрятать меня у себя под рёбрами, где до меня уже никогда ничто не сможет добраться.

Он не отвечает сразу. Просто продолжает зарываться лицом в изгиб моей шеи. Его дыхание касается моей кожи, сбивается и становится всё чаще. И наконец он говорит, словно слова приходится вырывать из самой глубины его души.

– Скажи еще раз.

У меня сжимается грудь. Потому что он не просит меня просто успокоить его. Он жаждет этих слов.

Я запускаю пальцы в его волосы и удерживаю его рядом, прижавшись сердцем к сердцу, раной к ране.

– Я люблю тебя.

На этот раз моё признание что-то в нем ломает.

Его руки дрожат, обнимая меня.

– Ты даже не представляешь, что со мной делают эти слова.

Но я представляю. Потому что чувствую то же самое.

Он поддерживает ладонью мой затылок и касается губами моего лба, потом щеки, затем уголка рта.

– Скажи ещё раз, Док. И никогда не переставай.

– Я буду говорить это, пока мы не найдём то, что находится за пределами вечности.

– И этого всё равно будет недостаточно. – Призрак нежно целует меня. – Никогда не будет достаточно.

Его губы снова касаются моих, на этот раз медленнее. Почти благоговейно. Но я чувствую напряжение в нём. Дрожь в его руках.

Призрак глубже запускает пальцы в мои волосы, удерживая меня на месте, словно я могу исчезнуть, если он отпустит. Но я никуда не уйду. Ни сейчас. Ни когда-либо. Поэтому я отвечаю на поцелуй, вкладывая в него всё, что чувствую.

Его дыхание сбивается у моих губ, словно всё, что между нами, слишком тяжело вынести. Словно я хрупкая и священная.

Когда он наконец отстраняется всего на дюйм, его лоб касается моего. В его голосе слышится боль, а слова будто вырываются из какого-то места, доступного лишь Лиаму.

– Я не знал, что способен хотеть так сильно… – Он стискивает зубы. – Но я, блядь, боюсь сделать тебе больно.

– Не сделаешь.

Его взгляд резко встречается с моим. В нём пылают желание, чувство вины и что-то ещё, гораздо более тёмное.

– Ты не понимаешь. Это больше, чем просто секс или какое-то извращенное желание. Это чистая потребность. Потребность трахнуть тебя. Чувствовать тебя. Знать, что всё это реально.

Я поднимаю руки и обхватываю его лицо ладонями.

– Это реально.

– Скажи мне, что «однажды» уже наступило, – умоляет он. – Скажи мне, что оно происходит сейчас. Сегодня.

– Сейчас, Лиам. Я люблю тебя сейчас. Сегодня, завтра и всегда.

Он издает низкий, надломленный стон. Его выдержка не дает трещину. Она разлетается вдребезги. Он целует меня так, словно пытается распробовать на вкус каждый слог того, что я только что произнесла. Не грубо. Просто отчаянно.

Отчаянно пытаясь поверить, что я жива.

Отчаянно пытаясь поверить, что я его.

И что он мой.

Он отстраняется, прищурившись.

– Скажи, если сделаю тебе больно.

– Я в порядке.

– Просто скажи мне…

Его прикосновения поначалу осторожны, словно он фиксирует каждую реакцию. Каждый звук, который я издаю. Каждый раз, когда я судорожно вдыхаю, стону или шепчу его имя.

Его тело дрожит, прижимаясь ко мне в лихорадочном голоде. Он проводит рукой по моему боку, останавливаясь чуть выше бинта. Он отстраняется, тяжело дыша.

– Я не могу рисковать…

– Можешь и рискнешь, Лиам. – Я зарываюсь пальцами в его волосы и притягиваю его обратно к себе. – Я тоже тебя хочу.

– Блядь.

Он накрывает мое тело своим: одна рука упирается рядом с моей головой, другая скользит вниз по бедру, закидывая мою ногу ему на талию. Я выгибаюсь ему навстречу, забыв о боли, прошлом, настоящем и обо всем остальном.

Он снова ласкает меня – сначала медленно, а затем осмелев и погружая в меня два пальца. Он не двигается, давая моему телу привыкнуть.

Я не могу не податься навстречу его руке, нуждаясь в большем. Нуждаясь во всем.

Он стонет, прикрывая глаза.

– Господи, Док. Я обожаю то, как ты ощущаешься. Как моментально, блядь, становишься мокрой. Для меня.

Призрак проводит большим пальцем по клитору, и мои бедра дергаются. Он делает это снова и снова. До тех пор, пока я не начинаю тяжело дышать, натираясь о его руку, отчаянно нуждаясь в разрядке.

Я знаю, что нужно быть осторожнее с раной, но не могу себя контролировать. Не могу сдержать звуки, срывающиеся с губ. Весь мой мир сосредоточен на нем и на том, что он со мной делает.

Призрак подается вперед, касаясь моих губ своими.

– Ты мне нужна. Сейчас.

Он вытаскивает пальцы, чтобы стянуть с меня трусики и раздеться самому, а затем обхватывает свой член и медленно вводит его в меня. Ощущения настолько ошеломляющие, что кружится голова. Когда я судорожно вздыхаю, он останавливается, давая мне мгновение привыкнуть. Как только я расслабляюсь, он продвигается дальше, дюйм за дюймом, пока не оказывается во мне целиком.

На мгновение Призрак замирает; его тело дрожит, на лбу выступает пот.

– Тебе лучше, блядь, сказать, если я делаю тебе больно.

Я внутренне собираюсь, но его толчки медленные и размеренные, а взгляд прикован к моему.

– Женева, – хрипит он, словно предупреждая меня. Или самого себя.

Когда я впиваюсь ногтями ему в спину, подгоняя его, он дергается. Ритм теряет свой осторожный контроль, сменяясь острой необходимостью. Его толчки становятся неистовыми. Животными.

Он хватает меня за бедро до синяков, пальцы впиваются в мягкую плоть. Каждое движение грубое и безрассудное, подчиняющее меня еще сильнее. Он снова произносит мое имя, но на этот раз не как предупреждение. А как капитуляцию.

– Блядь. – Он стонет, крепко зажмурившись. – Не знаю, сколько еще смогу ждать.

Все мое тело горит. Кровь кипит. Давление внутри нарастает.

– Призрак, я кончаю.

Он толкается сильнее, с силой вбиваясь в меня бедрами.

– Не Призрак. Лиам.

Звук его голоса, то, как он произносит моё имя, заставляет меня кончить сильнее. Он рычит, его член дёргается внутри меня. Секунду спустя он следует за мной в экстаз.

Он не наваливается на меня сверху, избавляя от тяжести своего тела. Вместо этого перекатывается на спину и притягивает меня к себе под бок; его рука обвивается вокруг меня, словно щит.

Я прижимаюсь щекой к его груди и слушаю биение его сердца – мерный барабанный стук под кожей.

Он лениво вычерчивает узоры на моей спине.

– Ты в порядке? – хрипло бормочет.

Я киваю.

– Не ври мне, Док.

Закрываю глаза.

– Всё… болит.

Его рука замирает на моей спине.

– Проклятье.

– Нет, всё хорошо. Правда. После того, что произошло, мне это было нужно. Мне был нужен ты, Лиам.

Он утыкается лицом в мои волосы и вдыхает их запах.

– Я всё думаю: а что, если бы та пуля убила тебя?

– Не убила, – шепчу я. – Я все еще здесь.

Он немного смещается, лишь для того, чтобы приподнять мой подбородок и встретиться со мной взглядом.

– Ты не понимаешь, – мягко говорит он. – На мгновение я подумал, что потерял тебя. И это что-то со мной сделало. Что-то во мне сломало. Как будто я заново потерял Эбби, но каким-то образом это было еще хуже.

Его слова ранят меня сильнее, чем когда-либо смогла бы ранить пуля.

Он не вздрагивает. Не берет свои слова назад и не извиняется. Просто смотрит на меня.

– Раньше мне казалось, что я сломан, – говорит он. – Но ты изменила меня изнутри. Помогла мне по-настоящему понять, что значит быть живым. И когда я увидел тебя истекающей кровью, я… – Он замолкает, стискивая зубы. – Я увидел не просто смерть. Я увидел мир, в котором тебя нет. И он, блядь, невыносим.

Я прижимаю ладонь к его груди, прямо над сердцем. Оно колотится. Неровное и живое.

– Я здесь, – шепчу я.

– Я не понимаю концепцию вторых шансов. Но я вижу свой второй шанс в тебе.

Я пропускаю пальцы сквозь его волосы и тяну его к себе, дыхание к дыханию. Сердце к сердцу.

– Тогда не упусти его, – шепчу я. – Живи со мной. Ради меня.

– Будто я уже не живу так. Будто не начал с того самого момента, как впервые тебя увидел.

52.Призрак

Мы собираемся в гостиной. Женева свернулась калачиком в углу дивана, крепко скрестив руки на груди, словно бросая вызов любому, кто осмелится напомнить ей, что она всё ещё восстанавливается. Она терпеть не может, когда её заставляют сидеть без дела.

Сара устроила ноутбук на журнальном столике и с такой энергией стучит по клавишам, что мне это не нравится. Дело не в том, что я думаю, будто она нас подставит. Просто я всё ещё не привык к тому, что люди помогают, ничего не требуя взамен.

Бенедетто стоит у окна, скрестив руки и покусывая зубочистку, как сигарету. Он почти ничего не сказал с тех пор, как мы собрались, но я знаю его достаточно хорошо и понимаю: это тактическое молчание.

– Ну что? – спрашиваю я.

Сара поднимает взгляд.

– Готово.

– А подробнее?

– Я скормила компромат двум крупнейшим надзорным организациям в стране. Одной независимой, другой – околоправительственной. Обе надежные и работают быстро. К вечеру они уже должны пустить материал в ход. Анонимный источник. Слив от информатора. Полный набор.

Бросаю взгляд на Женеву, когда она сдержанно кивает Саре.

– Спасибо.

Сара кивает в ответ, затем вздыхает.

– За одну ночь его это не уничтожит. Но искру мы разожгли.

– Не просто искру, – говорю я. – Это не скандал. Это смертельный удар. Контрабанда, нарушения при добыче полезных ископаемых, преступления против работников, отмывание денег. Все грязные тайны, которые он годами прятал за благотворительностью и показными мероприятиями, вот-вот станут достоянием общественности.

Бенедетто наконец подаёт голос:

– На случай, если кому-то интересно: да, технарь вылетел. Уволен. Исчез. Как вам будет спокойнее думать. К моей системе он больше не прикоснётся.

– Всё равно это твоя вина, – бормочу я.

Он пожимает плечами.

– Правда. Вас там чуть не замуровали, как в саркофаге.

– Ага, – говорю я, откидываясь на спинку кресла. – Если уж мне суждено сдохнуть, то точно не взаперти в металлической коробке. Это случится, когда я буду внутри своей девочки, траха…

Женева хлопает меня по бедру.

– Я вообще-то здесь.

Перевожу на неё взгляд. Она бледная, но глаза светятся решительностью. Жизнью.

– Ты отстранена ещё на сорок восемь часов.

– Кто сказал?

– Я, – отвечаю.

Она открывает рот, но Бенедетто поднимает руку.

– Давайте не будем делать вид, будто прошлой ночью ты сам не вернул её в строй.

Я игнорирую их обоих, лезу в сумку, достаю бархатный мешочек и бросаю его на стол. Он падает с мягким стуком, но все прекрасно знают, что внутри.

Оставшиеся бриллианты.

Сара выгибает бровь.

– Планируешь их продать?

– Нет, – говорю я. – Планирую их подкинуть.

– В его дом? – спрашивает Бенедетто.

Качаю головой.

– В машину. У него бронированный «Бентли», который он использует только для мероприятий с высоким уровнем безопасности. Одна из немногих вещей, которую он всё ещё контролирует лично. Я наблюдал за машиной с тех пор, как мы вернулись из Нового Орлеана. Знаю график водителей, доступ парковщиков и слепые зоны камер видеонаблюдения.

Сара присвистывает.

– А я-то думала, что я хороша в своей работе.

– Я не работаю с прессой, – говорю я. – Я работаю с паранойей.

Женева закатывает глаза.

– Кто бы сомневался.

Пропускаю это мимо ушей.

– В ту же секунду, как он их найдет, он поймёт, что это послание. Точно такое же, как то, что я оставил в хранилище.

– Хотела бы я посмотреть на него, когда он найдёт бриллианты, – говорит Женева.

– Ты получишь удовольствие, когда он будет мёртв.

– Эта часть плана уже готова?

Медленно киваю.

– Почти.

Бенедетто бросает на меня быстрый взгляд. Он знает, что значит это «почти». Я не рассказал им всё. Пока что.

Правда в том, что я ещё не решил, будет ли смерть Стэнтона связана с моей собственной. Ну, то есть, со смертью Призрака.

Потому что Лиам уже почти готов выйти на сцену.

Бенедетто хлопает дверцей микроволновки и тычет в кнопку «попкорн» так, словно готовится к чертовой кинопремьере.

– Ты получаешь от этого слишком много удовольствия, – бормочу я, меряя шагами пространство за диваном.

Он ухмыляется через плечо.

– Мы сейчас будем смотреть, как по национальному телевидению рушится целый мир ублюдка. Мне нужны закуски.

Сара сидит с открытым ноутбуком, а рядом у неё наготове три фейковых аккаунта, чтобы тут же разнести любое видео, которое появится первым. В её глазах какой-то безумный блеск, словно она собирается в прямом эфире наблюдать за падением династии.

Но наблюдаю я не за ней.

Моё внимание приковано к Женеве.

Она сидит на краю дивана, зажав руки между коленями, и теребит пальцами хлопковый подол футболки. На её ресницах играют тусклые отсветы телевизора. Губы сжаты в ту мягкую линию, которая появляется всегда, когда она пытается убедить себя, что в порядке.

Это не так. Не совсем.

Она уже достаточно оправилась, чтобы сидеть прямо. Ходить, не морщась от боли. Снова огрызаться на Бенедетто. Но я знаю разницу между восстановлением и душевным покоем.

А покоя у неё нет. Пока нет. Остаётся надеяться, что когда-нибудь он появится.

Сегодняшний вечер должен изменить всё. Правда, разоблачение, уничтожение человека, который разрушил её жизнь, прячась за лощёными дверями залов заседаний. Но я смотрю, как вздымается её грудь, – словно она готовится пойти ко дну.

Бенедетто с театральным жестом швыряет пакет с попкорном на стол.

– Шоу начинается, – произносит он, когда из динамиков раздаётся заставка новостного выпуска.

Женева не моргает. Молчит. Она просто подаётся вперёд, словно готовясь к удару, который никто другой в этой комнате не прочувствует так, как она. И это правда.

Я сажусь рядом, достаточно близко, чтобы слышать, как сбивается её дыхание. Не прикасаюсь к ней. Пока нет. Мне нужно увидеть, что это с ней сделает. Разорвёт ли её изнутри или, наоборот, поможет залечить старую рану. Потому что дело не только в падении Стэнтона.

Дело в том, освободит ли её правда или лишь докажет, что от некоторых призраков невозможно избавиться.

– Экстренные новости. Этим вечером всплыли шокирующие обвинения в адрес известного филантропа и бывшего топ-менеджера энергетической компании Виктора Стэнтона…

На экране мелькает нарезка – архивные снимки Стэнтона, пожимающего руки сенаторам, перерезающего ленточки, выступающего с речами. Затем тон меняется. Слитая служебная записка. Размытое видео, на котором мужчина тащит ящики на незарегистрированную закрытую территорию. Финансовые отчёты с обведёнными красным цифрами и отметками времени. И даже спутниковый снимок одной из его шахт.

Бенедетто тихо присвистывает.

– Чёрт. Она не стала мелочиться.

Сара одаривает его волчьей ухмылкой.

– С чего бы? Он заслужил каждый заголовок.

Я ничего не говорю. Я слишком сосредоточен на Женеве.

Желваки на её скулах играют, зубы стиснуты. Но её глаза – они остекленели. Не от грусти. А от того чувства восстановления справедливости, которое совершенно не ощущается как победа. От такого чувства, будто стоишь на руинах дома своего детства и понимаешь, что пожара оказалось недостаточно, чтобы уничтожить воспоминания.

Репортёр продолжает.

– …анонимные источники утверждают, что Стэнтон сознательно переводил средства через подставные компании, связанные с незаконной добычей полезных ископаемых в Восточной Африке, используя принудительный труд для добычи алмазов, которые затем продавались на чёрном рынке. Информатор изнутри подтвердил эти данные, что указывает на длившееся десятилетиями сокрытие преступлений с санкции…

Женева выдыхает так, словно задерживала дыхание с той самой секунды, как погибли её родители. Медленно и уверенно накрываю её ладонь своей. Она не отстраняется. Просто сплетает наши пальцы, не глядя на меня.

Сара всё ещё что-то говорит: о реакции в соцсетях, вирусных хэштегах и статьях, которые одна за другой выходят в топ. Бенедетто уже прикончил половину попкорна. Но всё это не имеет значения.

Не для Женевы.

Для неё это всегда было чем-то бóльшим, чем просто заголовки. Это была кровь. Это был кошмар. Это была она, стоящая на пепелище своего прошлого и решающая, сможет ли жить с той ценой, которую пришлось заплатить за правосудие.

– Это уже настоящий пожар, – говорит Сара, постукивая по телефону, словно следит за котировками акций. – Трое крупных спонсоров уже отозвали поддержку его фонда. Его пресс-секретарь до сих пор не сделал заявления, а значит, они там лихорадочно пытаются придумать, как всё это разрулить. К утру от него будут шарахаться все.

Бенедетто фыркает.

– К утру? От него уже шарахаются. Удивляюсь, что этот тип ещё не купил билет в один конец куда-нибудь, где его никто не найдёт, и не спалил по дороге свой «Бентли».

Сара подмигивает мне.

– Хорошо придумано.

Я киваю ей.

Бенедетто отправляет в рот ещё горсть попкорна.

– Итак, подведём итог: весь мир считает его монстром, его ближайшее окружение в панике, а половина интернета уже вынесла ему приговор в суде общественного мнения.

– Его поимели, – констатирует Сара.

– Без смазки и стоп-слова, – соглашается Бенедетто.

Я откидываюсь в кресле, но не свожу глаз с Женевы.

С начала выпуска она не сказала ни слова. И до сих пор молчит. Смотрит на экран так, словно тот ей что-то должен. Или словно сама не уверена, получила ли то, чего хотела.

– Ему не удастся из этого выбраться, – тихо говорю я ей.

Бенедетто слышит меня.

– Не удастся. Особенно после следующего этапа.

Женева по-прежнему молчит. Теперь она крепче сжимает мою руку, ногти впиваются в кожу. Словно боится, что, стоит ей отпустить меня, и она снова провалится в прошлое.

– Ты со мной? – спрашиваю мягко.

Её губы приоткрываются, словно она хочет ответить. Но слова не даются. Она лишь едва заметно кивает.

Пока этого достаточно.

Но я знаю этот взгляд. Это ещё не конец. Не сейчас.

Спустя час мы с Женевой остаёмся одни. Она так и не сдвинулась с места на диване. Лишь поджала ноги и обхватила себя руками, словно в попытке удержать внутри всё, что грозит выплеснуться наружу. Свечение от телевизора заливает её статичным светом, пока в заголовках раз за разом прокручиваются кадры того, как рушится безупречная жизнь Стэнтона.

Когда Женева нарушает тишину, её голос звучит так тихо, что я почти не слышу.

– Он придёт за нами?

– Нет, – говорю я, поворачиваясь и встречаясь с ней взглядом.

Она изучает моё лицо, словно пытается подловить на лжи.

– Ты уверен?

– Сейчас он под микроскопом. За ним наблюдают все: инвесторы, совет директоров, пресса, общественность. Если он хотя бы посмотрит в нашу сторону, это поднимет тревогу. Кто-нибудь пойдёт по следу, и всё приведёт прямо к нему, породив новые вопросы, которых он хочет избежать.

Она закусывает нижнюю губу.

– Значит, он просто затаится? Будет ждать, пока шумиха уляжется?

Я качаю головой.

– Он запаникует. А потом начнёт строить планы. Но это ничего не меняет.

Она хмурится.

– Что ты имеешь в виду?

– Он не будет ждать подвоха. Не так быстро. И не тогда, когда к нему приковано всеобщее внимание. Он будет уверен, что мы подождём, что сначала спланируем всё. Пойдем законным путем.

– А мы не будем ждать?

Улыбаюсь, качая головой.

– Нет, Док. Не будем.

– Значит, мы скоро его убьем?

– Да, прежде чем он успеет вернуть себе контроль.

Она медленно кивает, нахмурив лоб.

– Тогда это нужно сделать в ближайшие четыре дня, пока у меня не закончился отпуск.

Я тихо усмехаюсь и тянусь к её руке, чувствуя, как под кожей всё ещё тлеет жажда насилия.

– Не переживай. Я собираюсь как следует использовать оставшееся время.

Она вздыхает и кивает в сторону телевизора.

– Почему мне не становится легче?

Я не отвечаю сразу. Она задаёт тот же вопрос, который когда-то задавал себе я, когда отомстил за Эбби и после этого чувствовал лишь пустоту.

– Потому что правосудие не возвращает всё на круги своя, – тихо говорю я. – Оно лишь не позволяет сделать ещё хуже.

Она медленно кивает, глядя куда-то вдаль.

– А его убийство… думаешь, это поможет?

Я долго смотрю на неё.

– Думаю, это поставит точку. И иногда это самое близкое к покою, что нам удаётся получить.