Текст книги "Порочные желания (ЛП)"

Автор книги: Бриджес Морган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

44.Призрак

Женева – настоящая дикарка.

Я по уши влюблен в неё. И дико возбужден.

Но сейчас не время для того, чтобы отвлекаться на член. Не тогда, когда Биссе выглядит так, будто готов содрать с меня шкуру заживо. И это справедливо, ведь я хотел бы сделать с ним то же самое.

Женева отрывает взгляд от хаоса, разворачивающегося у нас за спиной, и смотрит на меня.

– Ну так что, – говорит она спокойно, будто нас не окружает толпа вооруженных людей, – мы убьем его или как?

Я ухмыляюсь.

– Разумеется. Но не сейчас. Нам всё еще нужно имя, Док.

– Виктор Стэнтон.

– Уверена?

Она кивает.

– Он подошел ко мне после выступления и сказал, что ему понравилась моя речь. А еще добавил, что мои наблюдения о тебе были просто потрясающие. – Она поджимает губы, словно чувствует вкус крови. – Он спросил, когда я уехала из Африки. Это было брошено вскользь, так что я и не подумала об этом. Но сейчас? Думаю, он сопоставлял сроки, чтобы подтвердить мою личность.

Блядь.

– Ты уверена? – переспрашиваю я, на этот раз тише. Не потому, что не верю, а потому, что с масштабом ее слов нужно обращаться осторожно. Как только мы убьем Биссе, пути назад не будет. Кнопки возрождения нет.

Женева кивает еще раз.

– Должно быть, он узнал моих родителей, когда я вывела их фотографию на экран и назвала имена.

Мне хочется поцеловать её. Успокоить. Но сейчас не до утешений. Сейчас важнее разобраться во всём. Добраться до сути. Отомстить.

– Следующим мы выследим его, – говорю я. – Но всему свое время.

Достаю из кармана нож и перерезаю веревки на ее запястьях. Она растирает натёртую кожу, и я хмурюсь, заметив её дискомфорт. Поэтому переключаюсь на более приятные мысли.

– Убьем Биссе сейчас? – спрашиваю я.

– «Правило второе: научись отделять то, чего хочешь, от того, что делаешь». – Женева вздыхает. – Я хочу пытать его. Но так и быть, соглашусь на простое убийство.

– Справедливо. – Я тянусь к кобуре, закрепленной на лодыжке, и вкладываю пистолет ей в ладонь. – Тогда переходим к правилу номер шесть.

– Убивай осознанно или не убивай вовсе, – говорит она.

– Это моя девочка. Вот два магазина. Целься в центр грудной клетки. Нажимай на спуск плавно, не дергай. – Касаюсь ее подбородка. – Укройся за тем склепом и не сдвигайся с места, что бы ни услышала.

Она уверенно сжимает оружие и идет к своему укрытию. Клянусь богом, как только мы закончим с местью, я сделаю ей предложение.

Проверяю остаток своего арсенала. «Глок» на бедре, запасной ствол, приятная тяжесть глушителя под курткой и, разумеется, мой верный нож.

Одна сексуальная Женева. Один психопат Призрак. И целое кладбище проблем.

Мне нравится такой расклад.

Я поворачиваюсь к Женеве и ещё раз окидываю её взглядом с ног до головы. Она держится уверенно, крепко сжимая пистолет. Платье порвано, волосы растрёпаны, по щекам размазалась грязь.

Она – самое прекрасное, что я когда-либо видел.

– Я приведу его к тебе, – бормочу. – Биссе. Живым, но, возможно, слегка окровавленным.

Она кивает, но ее глаза... Возможно, я здесь не единственный психопат.

– Заставь его ползти, – говорит она.

Провожу большим пальцем по ее щеке, а затем растворяюсь во тьме.

На кладбище кипит жизнь. Люди Биссе рассредоточились, прочесывая территорию между склепами; их голоса звучат отрывисто и напряженно. Они ищут Фабьена, и с каждой минутой отчаяние нарастает.

Отлично. Они отвлечены.

Первый находится ближе всего к ограде: светит фонариком в открытую гробницу и орет что-то на креольском, что я даже не пытаюсь перевести. Я подхожу сзади, обхватываю его горло одной рукой, а другой всаживаю нож в тело. Он дергается, бьется в конвульсиях, а затем замирает.

Минус один.

Воздух стал тяжелее из-за тумана, стелющегося по земле и скрывающего кровь, впитывающуюся в траву. Замечаю следующих двоих: они вытаскивают кирпичи из фасада склепа.

Огибаю покосившуюся гробницу, приседаю и накручиваю глушитель.

Один вдох. Два выстрела в голову. Три удара сердца.

Они падают почти одновременно, мёртвые ещё до того, как их тела успевают осознать, что произошло. Я прохожу между ними, не замедляя шага.

Номера четыре, пять и шесть настолько увлечены раскопками, что забыли оставить при себе оружие для защиты. Дилетанты.

Два выстрела. Один удар ножом. Ноль колебаний.

К тому моменту, как последний труп падает на траву, я уже в движении: бесшумный как грех и вдвое более целеустремленный. Теперь, когда Планировщик остался один, я смогу доставить его Женеве.

– Биссе... – зову его так, словно мы старые друзья. – Подсказка нужна? Уже горячо.

Слева, за склепами, раздается шорох и тяжелое дыхание – кто-то крадется. Наверное, пытается обойти меня с тыла.

– Хочешь найти его? – Повышаю голос. – Тогда тебе стоит вежливо попросить.

Биссе выступает из теней между двумя мавзолеями; его брюки и пальто перепачканы грязью. По бокам от него стоят двое, которых я раньше не видел. Подкрепление, и, разумеется, они вооружены.

Сколько же, блядь, у него людей?

У одного в руках пистолет-пулемет с глушителем, второй слишком уверенно держит тактический дробовик. У Биссе в руках нет ничего, кроме фонарика.

Он делегирует насилие.

В то время как я им наслаждаюсь.

– Где мой сын? – спрашивает Биссе.

– Вон там. – Стучу кончиком глушителя по подбородку. – Кажется. Или вон там. В такой темноте хрен разберешь.

Парень с пистолетом-пулеметом напрягается, его палец подрагивает у спускового крючка. Но Биссе – вечный стратег – поднимает руку.

– Отставить. Один направо, другой налево.

Разделяй и властвуй.

Склоняю голову, наблюдая, как они расходятся в стороны, словно послушные псы. Эхо их шагов разносится между гробницами, поднимая туман и хрустя гравием. Биссе остается на месте, фонарик безвольно повис в руке; желваки играют, пока он сверлит меня взглядом. Он пытается понять меня.

Удачи, блядь. Я и сам себя не понимаю.

Начинаю насвистывать мелодию из телешоу Jeopardy!, медленно и фальшиво. У него дергается глаз.

А затем раздается голос – напряженный и запыхавшийся крик из теней слева от меня:

– Сюда! Я нашел его!

Биссе резко поворачивает голову на звук. Инстинкт борется со стратегией. Отец борется с Планировщиком.

Опускаю пистолет с глушителем и лениво отмахиваюсь.

– Я человек слова.

Биссе крепче сжимает фонарик. Он снова бросает взгляд в ту сторону, затем на меня. Секунду мне кажется, что он останется. Что гордость или подозрительность возьмут верх. Но затем он ломается.

Резко разворачивается и, тяжело впечатывая ботинки в сырую траву, срывается с места, убегая в темноту к тюрьме своего сына. Но даже на бегу он держит голову повернутой ровно настолько, чтобы я оставался в его поле зрения.

Я не иду следом. Не стреляю. Просто стою и улыбаюсь, пока он не скрывается из виду. Затем поворачиваюсь и направляюсь к склепу, где оставил Женеву.

– Марко! – зову я.

– Эм.. Поло?

Женева сидит на корточках за надгробием, подняв пистолет. Ее глаза впиваются в меня в ту же секунду, как я появляюсь, и в них мелькает облегчение. Которое тут же сменяется замешательством.

– Где он? – спрашивает она.

– Он появится из-за горы, когда придёт²… – тихо напеваю я.

Женева медленно, но уверенно выходит из укрытия, по-прежнему сжимая пистолет обеими руками. Она смотрит на меня, а затем переводит взгляд на тёмный ряд гробниц.

Сначала раздаются шаги. Затем луч фонарика. Биссе появляется между склепами, тяжело дыша; рукава перепачканы грязью. Пальто распахнуто, а на лице читается чистая, расплавленная ярость.

– Ты солгал, – шипит он. – Ты солгал мне. Он мертв.

Закатываю глаза.

– Только родитель способен любить сына-педофила. Мерзость.

Женева замирает.

Биссе поднимает фонарик так, словно это оружие, но настоящая проблема – два охранника по бокам. Один делает шаг вперед, вскидывая пистолет-пулемет.

Я стреляю ему в горло.

Второй поднимает свое оружие, но Женева не дает ему выстрелить. Ее выстрел разрывает ночь, попадая ему прямо в грудь. Он падает со сдавленным стоном и затихает. Я подхожу и стреляю ему в голову.

Осторожности много не бывает.

Надо сделать это правилом номер семь.

Биссе теперь один.

Поднимаю пистолет и делаю шаг вперед.

– Кажется, подкреплению твоего подкрепления требуется подкрепление.

Женева повторяет мое движение, целясь ровно в грудь Биссе.

– Как ты там сказал? Ах да. «Я разбираю. Перестраиваю». – Она смотрит на него. – Добро пожаловать на разборку, мудак.

Биссе не умоляет. Не бежит. Но его руки дрожат, когда он опускает фонарик.

– Ты убил моих родителей, – говорит она. – Ты оставил меня жить в кошмаре с вопросом, который не давал мне покоя всю жизнь.

Биссе встречается с ней взглядом, и впервые я это вижу: проблеск чего-то близкого к раскаянию. Но этого слишком мало. И уже слишком поздно.

Голос Женевы звенит сталью.

– Имя, которое ты мне назвал, было ответом... и единственным, что сохраняло тебе жизнь.

Она нажимает на спусковой крючок.

Биссе отбрасывает назад – пуля попадает прямо в грудь. Он спотыкается, оседает на колени, а затем заваливается на бок в траву. Лунный свет выхватывает кровь, пропитывающую его рубашку.

Женева опускает пистолет.

Я встаю рядом с ней, моя рука ложится ей на затылок, возвращая к реальности, даже когда ее дыхание становится прерывистым.

– Это за них, – говорит она, не сводя глаз с тела Биссе.

– А это – за тебя. – Я притягиваю ее к себе и целую.

Чтобы напомнить ей, что она жива на этом кладбище, полном смерти.

Она отвечает на поцелуй – жестче и яростнее, чем обычно. Возможно, от адреналина или отголосков того, что она только что всадила пулю в человека, разрушившего ее жизнь. Но в конце концов она тает в моих руках, сжимая в кулаках мою куртку, словно ей нужно за что-то ухватиться, чтобы не рассыпаться на части.

Когда я отстраняюсь, ее глаза блестят, губы приоткрыты. Ее голос, когда она наконец нарушает тишину, звучит как шепот:

– Спасибо.

– Обращайся, любовь моя.

Оставляю последний поцелуй на ее лбу, затем отстраняюсь. Неохотно. Она медлит, ее пальцы всё еще цепляются за мою куртку, словно она не готова меня отпустить.

Я тоже. Но кладбище усеяно трупами. И, в отличие от меня, у Женевы не было глушителя. Готов поставить левое яйцо на то, что копы уже едут сюда.

Присаживаюсь возле ближайшего тела и вытаскиваю из травы еще теплую гильзу.

Женева хмуро наблюдает за мной.

– Что ты делаешь?

– Правило четвертое: никогда не оставляй улик. – Бросаю на нее взгляд, зажимая в пальцах еще одну гильзу. – Вот почему я предпочитаю ножи.

45.Женева

В квартире тихо, когда мы входим. Тени длинными полосами ложатся на пол, словно воспоминания о кладбище всё ещё не отпускают нас. Призрак двигается по квартире так, будто и не покидал её. Проверяет окна, заново включает систему безопасности и без лишних слов снимает куртку.

Я замираю у порога, вцепившись пальцами в ремешок сумки. Меня всё еще трясет. Не внешне. Не так, чтобы это мог заметить кто-то другой. Но где-то глубоко в душе дрожь никак не прекращается.

Когда я наконец отпускаю сумку, она падает с глухим стуком. Призрак бросает на меня взгляд из кухни, наливая воду в стакан, словно мы только что не вернулись из ада. Словно я не узнала, что он похоронил человека заживо. Это было оправданно, но всё же…

– Тебе надо поспать, – говорит он.

Ага, конечно.

Я киваю, но не двигаюсь. Руки и ноги будто налились свинцом. В голове каша. Я кое-как добираюсь до дивана и сажусь. Не потому, что хочу. Просто ноги больше не держат. Я киваю, но не двигаюсь с места. Конечности будто из бетона. В голове вязкая каша. Бреду к дивану и сажусь. Не потому, что хочу. Просто ноги решили перестать меня держать.

Призрак меня не трогает. Он ставит стакан с водой на журнальный столик и скрывается в спальне.

Какое-то время я просто сижу. Может, минут десять. А может, и час. Точно не скажу. Но в конце концов тишина начинает сворачиваться, схлопываясь, как угасающие звезды. И в голову закрадываются мысли.

Мы близки как никогда. Личность и мотивы Стэнтона раскрыты. Немного поисков, и у нас останется один ход, может, два, и я его убью.

А что потом?

Что, черт возьми, будет после этого?

Я обхватываю себя руками – внезапно становится холодно, и дело вовсе не в кондиционере. Годами я жила ради этого момента.

Ради ответов.

Ради справедливости.

Ради мести.

Ради любого слова, с которым было хоть немного легче просыпаться по утрам.

Но когда Стэнтона не станет, когда миссия будет выполнена, после встречи с Призраком… кем я стану?

Я больше не буду дочерью, ищущей справедливости. Не буду оружием, наведенным на цель. Я буду просто женщиной, на чьих руках слишком много крови, чтобы притворяться, будто ничего этого не было.

Дверь ванной со скрипом приоткрывается, слышатся легкие шаги Призрака. Он останавливается рядом, глядя на меня сверху вниз со скрещенными на груди руками. Сначала он молчит. Просто изучает меня этим своим нервирующим, хирургическим взглядом. Не уверена, что когда-нибудь к этому привыкну.

Или к тому, как я всегда чувствую себя рядом с ним.

– Выглядишь так, будто пытаешься выбраться из собственной головы, – тихо произносит он.

– Я в порядке. – Опускаю взгляд на свои колени. – Просто устала.

Он садится рядом – медленно и размеренно, словно боясь меня напугать. Его плечо задевает мое, но он не распускает руки. Я кожей чувствую его взгляд. Он ждет.

– Я знаю эту тишину, которая наступает после, – мягко говорит он. – Когда убийство совершено и всё кажется нереальным. Когда зияющая дыра в груди никуда не делась и, возможно, стала даже больше, чем раньше.

– Я же сказала, я в порядке.

Призрак берет меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Мне не нужно, чтобы ты была в порядке. Мне просто нужно, чтобы ты была честной, когда это не так.

Медленно выдыхаю, и что-то надломленное и хрупкое в груди немного расслабляется.

– Я не знаю, как это сделать. Как перестать двигаться вперёд, когда именно месть всё время не давала мне развалиться.

– Тогда не останавливайся.

Моргаю.

– Что?

– Я – твой «конец», точно так же, как ты – мое «начало». Это единственное, что имеет значение.

– Начало чего?

Он подается вперед, всё еще удерживая меня за подбородок и притягивая ближе. Его дыхание касается моих губ, а глаза впиваются в мои.

– Начало моей жизни. Настоящей. С тобой. С любовью, которая доводит меня до ужаса. Потому что впервые я вижу то, ради чего стоит быть нормальным. – Он криво усмехается. – Или хотя бы попытаться.

От его слов перехватывает дыхание. Не потому, что они нежные. А потому, что они звучат так искренне и безыскусно, словно вырвались из самого сердца, пробив себе путь сквозь рёбра.

Мои губы приоткрываются, но я молчу. Не знаю, что на это ответить. Что сказать ему. Мужчине, который разрушает всё на своем пути, но прямо сейчас окровавленными, дрожащими руками пытается построить вместо этого нечто чистое.

– Не знаю, смогу ли я дать тебе это, – шепчу.

Призрак не вздрагивает. Но и не дает мне отстраниться. Он медленно и нежно проводит большим пальцем по моей скуле.

– Уже дала. С тобой у меня есть всё, что мне когда-либо могло понадобиться. Или чего я мог бы желать.

Как бы мне хотелось провалиться в этот момент и никогда не оглядываться назад. Но остальной мир не исчезнет только оттого, что он меня любит. А я люблю его.

И прямо сейчас эта любовь меня душит.

– Призрак…

Он не шевелится, но я чувствую в нем перемену. Замечаю, как сужаются его глаза и как крепче сжимаются пальцы на моем подбородке.

– Думаешь, я не понимаю, с чем нам приходится иметь дело? – тихо спрашивает он. – Думаешь, я не просыпаюсь каждый день с мыслью о том, сколько ещё смогу удерживать то, что кажется невозможным… и одновременно невероятным?

С трудом сглатываю, заставляя себя выдержать его взгляд, даже когда от этого слабею.

– Ты психопат. Я криминальный психолог. Наше с тобой будущее лишено всякой логики.

– Да, – соглашается он, не отводя глаз. – Лишено. И всё же мы здесь.

Моргаю, пытаясь подавить подступивший к горлу ком.

Я моргаю, пытаясь сдержать подступающие к горлу эмоции.

– Мы с тобой… не получим сказочного финала. Не будет белого заборчика, двоих с половиной детей и собаки.

– Может и так. Но я лучше проведу с тобой несколько украденных ночей, чем целую жизнь с кем-то другим.

Сердце мучительно сжимается, я втягиваю воздух от боли.

– Мне страшно, – признаюсь едва слышно.

Призрак подается ближе, прислоняясь лбом к моему; его дыхание теплое и ровное.

– Я согласен на страх. Согласен на неуверенность. Я заберу каждый твой сломанный кусочек, если это значит, что ты останешься моей.

Одинокая слеза скатывается по щеке прежде, чем я успеваю ее остановить. Затем еще одна. Я не рыдаю. Просто разваливаюсь на части – тихо, мягко, как лепестки увядающего цветка.

Призрак не произносит ни слова. Он просто любит меня в этой тишине.

Он стирает слезы большим пальцем – медленно и благоговейно, словно каждая из них имеет значение. А затем без предупреждения подсовывает руки под меня: одну под колени, другую под спину.

Призрак прижимает меня к груди, бережно держа, будто я какая-то драгоценность. Будто он проделывал это в своих мыслях уже тысячу раз.

Я утыкаюсь лицом ему в плечо, пока он несет меня по коридору. Его тепло и запах успокаивают, останавливая слезы. Хотя душевная боль никуда не исчезла.

Спальня тускло освещена, одеяло откинуто, а простыни так и манят. Он опускает меня на кровать, встает на колени рядом и убирает волосы с моего лица.

– Я знаю, что ты любишь меня, Док.

Эти слова бьют точно в цель. В них нет ни высокомерия, ни самоуверенности. Просто правда – в той тихой, безжалостной манере, в которой только он умеет ее преподносить.

Я снова начинаю плакать. Не потому, что хочу это отрицать, а потому, что не могу.

– Тебе не обязательно произносить это, – шепчет он. – Мне просто нужно, чтобы ты знала: я это вижу. Я это чувствую. Каждый раз, когда ты смотришь на меня так, словно я достоин спасения. Словно я достоин любви.

Закрываю глаза, потому что я трусиха. Когда открываю их, он всё еще здесь. Всё так же стоит на коленях. Всё так же смотрит на меня, словно я – самое святое из всего, к чему он когда-либо прикасался.

– Ты пугаешь меня до чертиков, – шепчу я. – И не тем, что ты сделал. А тем, что заставляешь меня чувствовать.

– Хорошо. Значит, мы квиты. – Он наклоняется, его губы касаются моего лба – мягкие, теплые и абсолютно сокрушительные. – Ты должна знать моё имя… на тот случай, когда произнесёшь слова, которые я хочу услышать. Потому что ты признаешься, Женева. Однажды…

Это то же слово, которое я когда-то попросила его произнести, когда речь шла о его прошлом. Теперь он возвращает его мне, но в его устах оно звучит иначе. Это не требование, каким было моё. Даже не вопрос.

Для Призрака слово «однажды» не выражает сомнение. Оно выражает надежду. На будущее со мной.

Я прикусываю губу, сдерживая любые звуки, боясь разрушить этот момент. Это не брошенные вскользь слова. Это признание, погребенное под годами молчания, вложенное мне в руки, как заряженное оружие, которое, как он верит, я против него не поверну.

Раскрывая свое настоящее имя, Призрак заявляет, что доверяет мне. Потому что после всего случившегося он всё еще здесь. Всё еще выбирает меня.

Никаких секретов.

Никаких псевдонимов.

Только правда.

И я знаю, чего ему это стоит.

Он наклоняется ближе, и его голос звучит почти неслышно:

– Лиам. Лиам Сент-Джеймс.

Обычные слоги. Простое имя. Человеческое. Казалось бы, оно не должно ничего менять. Но меняет.

Призрак – тот, кого боится весь мир.

Лиам – тот, кем он становится, когда смотрит на меня вот так.

Он наблюдает за мной, всё его тело напряжено. Он ждёт, что я отвергну его? Или приму? Почему он держится так, словно мой следующий вдох способен либо спасти его, либо уничтожить?

Сила любви – единственное, что способно сломать такого мужчина, как он. Не пули. Не кровь. Только я, шепчущая его имя.

Я медленно вдыхаю, словно впитывая его имя грудью. Всей своей душой.

– Лиам.

Рука поднимается инстинктивно, пальцы зарываются в волосы на его затылке. Он закрывает глаза, словно это прикосновение адресовано той версии него, которая существует только со мной.

Лиам. Мой Лиам.

Он больше ничего не говорит. Просто тянется к краю моей футболки и медленно поднимает ее, давая мне все шансы отстраниться.

Я позволяю ему раздевать меня, вещь за вещью; его движения неторопливы. Тишина между нами наполняется звуками моего дыхания, тихим шорохом ткани и глухим гулом эмоций, которые я отказываюсь называть вслух.

В этом нет ничего сексуального. Но я чувствую, как он жаждет меня. Это кроется в том, как его руки задерживаются на моей коже на долю секунды дольше положенного. В том, как сжимаются его челюсти, когда пальцы скользят по изгибу плеча или линии талии. В том, как его глаза впиваются в меня, загораясь всё ярче с каждой секундой.

Он раздевает меня до белья и жестом просит скользнуть под одеяло. Я так и делаю. И когда простыни обволакивают меня – теплые, мягкие и надежные, – я чувствую, как в груди снова начинает щемить.

Призрак подходит к комоду.

На секунду мне кажется, что он пошел за оружием или хочет отвлечься, но он поворачивается, держа что-то в руках. Плюшевого слона.

Он возвращается ко мне и как-то неловко его протягивает. Не произносит ни слова. Просто ждет. И именно это ломает меня окончательно.

Не то, что его подарили мне родители.

И не сам жест.

А ожидание.

Словно Призрак предлагает мне еще один кусочек самого себя.

Я не хочу причинять ему боль. Только не после того, как отказалась произнести слова, которые, как он прекрасно знает, уже живут в моем сердце.

Поэтому я протягиваю руку и беру игрушку. Плюшевый слон мягкий от времени, ткань слегка свалялась. Я прижимаю его к груди, опуская взгляд, чтобы не смотреть на Призрака, пока он раздевается.

Провожу кончиками пальцев по округлости живота слона, по каждой его короткой лапе и, наконец, по хвосту. На крупе животного виднеется небольшое пятно. Тусклое, но оно там есть.

Подняв игрушку к свету лампы, я моргаю, разглядывая неровный контур, выцветший от времени.

Это кровь.