Текст книги "Порочные желания (ЛП)"
Автор книги: Бриджес Морган
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)
– Тогда ты поймешь, что другого выбора никогда и не было.
– С тобой произошло то же самое? – спрашиваю я; слова срываются с языка сами собой. – Это как-то связано с Эбби?
26.Призрак
Эбби.
Блядь.
Я знал, что когда-нибудь Женева о ней заговорит. Она как гребаный скальпель – прорезает меня насквозь, вскрывает, обнажая нервы, которые, как оказалось, всё ещё воспалены.
Медленно выдыхаю, разминая плечи, и подхожу к окну, сжимая руки в кулаки. Внизу раскинулся город, сияющий во тьме, но я его не вижу. Перед глазами лишь другая ночь. Другой дом. Другая версия меня – маленькая, слабая и, блядь, слишком опоздавшая, чтобы предотвратить случившееся.
Не хочу туда возвращаться.
Но память всё равно тянет меня обратно.
Эбби. Три года. Светлые волосы, казавшиеся почти белыми в лунном свете. Карие глаза, слишком большие для крошечного личика. И звонкий смех, прорезавший самые мрачные углы нашего дома, будто ему вообще там было место.
И отец. Демон, чьи кулаки стали моим бременем, моим крестом, который я нес, потому что пока он бил меня, он не трогал её.
Но однажды ночью очередь дошла и до неё.
Сглатываю и тру челюсть, пытаясь отогнать воспоминание. Бесполезно. Это, блядь, никогда не работает.
За спиной шевелится Женева. Она всё ещё смотрит. Я чувствую это. Чувствую, как её взгляд ползёт по моей спине – ищет, ждёт, требует от меня того, чего я дать не могу.
Я качаю головой.
– Поздно. Ложись спать, Женева.
После короткой паузы она тихо вздыхает.
– Призрак...
– Я сказал, ложись спать.
– Ладно, но пойдем со мной.
Она тянется ко мне и касается плеча – едва ощутимо, но я чувствую это где-то в глубине души. С ней так всегда.
Женева не ломает меня силой. Даже не пытается. Она просто остается собой. И этого достаточно, чтобы меня уничтожить.
Я медленно, размеренно выдыхаю, прежде чем наконец повернуться к ней. В её глазах усталость, но вместе с ней и решимость, а взгляд потемнел от всего, что она сейчас переживает. Я вижу это. Ужас от того, что ей пришлось стать свидетелем жестокого убийства собственных родителей. Не знаю, как ей удалось столько лет жить с этим и не сойти с ума. Потому что в ту ночь, когда убили Эбби, я сам был погружён в безумие.
И до сих пор тону в нём.
Не говоря ни слова, я беру её за руку. Тепло её прикосновения мгновенно возвращает меня в реальность, хотя я до сих пор не понимаю, почему оно так действует на меня. Я позволяю ей вести меня, позволяю переплести наши пальцы, хотя кожа на мне натянута до предела, а кости будто вибрируют от тяжести всего, что она только что мне рассказала.
Провожу свободной рукой по лицу, пытаясь ослабить напряжение, сдавившее череп. Женева наблюдает за мной, и в её взгляде сквозит нежность. Она смотрит на меня так, словно я – тот, кого стоит попытаться понять. Тот, кого стоит оставить рядом. Блядь, я пойду на что угодно, лишь бы она продолжала смотреть на меня именно так.
Она моя.
Это звучит весомее любой свадебной клятвы. Хотя пункт «пока смерть не разлучит нас» идет по умолчанию. И отнюдь не в переносном смысле.
Большим пальцем она рассеянно вычерчивает медленные круги на моих костяшках.
– Знаешь, ты можешь поговорить со мной о ней.
Качаю головой.
– Не сегодня.
– Однажды? – спрашивает Женева, не в силах скрыть надежду в голосе.
Закрываю глаза; в груди становится тесно. Не знаю, наступит ли для меня это «однажды». Такие, как я, живут исключительно «здесь и сейчас». У нас есть лишь краткие миги удовлетворения между кровопролитием. Мы осознаем потребность. Понимаем и ждем последствий.
Я не умею строить отношения; я умею подчинять.
Я не знаю, как быть нормальным; я знаю, как сеять хаос.
Но она всё равно смотрит на меня так, будто ждет чего-то большего. Будто я могу быть чем-то большим.
Ради неё я попытаюсь.
– Да. – Голос звучит хрипло. – Однажды.
Женева с облегчением выдыхает. Придвигается ближе, утыкаясь лбом мне в плечо; её горячее дыхание пробивается сквозь ткань рубашки. Я смыкаю пальцы на её запястье и сжимаю крепче, удерживая рядом. Потому что она нужна мне именно здесь.
– Нам еще о многом нужно поговорить, – произносит она.
– Женева, тебе через пару часов вставать на работу.
– Знаю, но я просто хочу, чтобы ты понял: этот разговор не окончен. Как и те темы, которых мы еще даже не касались.
Усмехаюсь в темноте.
– Разумеется. Я когда-нибудь говорил тебе, какая ты упрямая, Док?
Свободной рукой она лениво обводит татуировки на моем предплечье.
– Раз или два, – бормочет Женева. – Обычно прямо перед тем, как попытаться отвлечь меня сексом.
Тихо смеюсь.
– Если схема рабочая, зачем её менять?
Она издает легкий смешок.
– Сегодня это не сработает.
– Да ну? – Склоняю голову, прижимаясь губами к её волосам и вдыхая их аромат. – Звучит как вызов.
– Это не вызов. Я просто... Я так многого о тебе не понимаю. Чего-то до сих пор не знаю. Если мы собираемся быть... вместе, мне нужно, чтобы ты был со мной честен. – Она замолкает, переводя взгляд на меня. – Во всем.
Я ухмыляюсь, склонив голову набок.
– Значит, вместе? Смелое заявление, Док. Что-то я не припомню, чтобы соглашался стать твоим парнем.
Женева не смеется. Даже не закатывает глаза. Вместо этого просто смотрит на меня – по-настоящему смотрит, – а её пальцы по-прежнему обхватывают моё предплечье, словно она боится потерять эту связь.
Веселье сползает с моего лица. Я сглатываю внезапно вставший в горле ком, перевожу взгляд на потолок и медленно выдыхаю.
– Женева...
– Призрак, пожалуйста. Я даже не знаю твоего настоящего имени. Разве ты не видишь, как мне тяжело?
Её слова повисают между нами – тяжелые и неизбежные. Я знал, что до этого дойдет. Женева из тех, кто будет рыть землю, пока не докопается до правды, как бы глубоко ту ни запрятали. Проблема в том, что чем глубже она копнет, тем больнее мне станет.
Она чуть шевелится.
– Тебе не обязательно рассказывать всё прямо сегодня. Но мне нужно знать, что однажды ты это сделаешь.
Медленно выдыхаю, наблюдая, как тусклый свет играет в прядях её волос.
– Думаешь, ты действительно этого хочешь, Док? Правду?
Она вскидывает на меня глаза.
– Да.
– Даже если после этого ты посмотришь на меня иначе?
– Сомневаюсь, что меня хоть что-то способно удивить, когда дело касается тебя.
Смеюсь, но в моем смехе нет ни капли веселья.
– Это потому, что ты всё ещё видишь во мне человека, который тебя защищает.
Она поднимает ко мне лицо.
– Я знаю, кто ты такой, Призрак. Я просто не понимаю почему.
– Некоторые люди просто такие, какие есть.
– Возможно. Но позволь мне самой об этом судить.
Женева не хочет видеть меня по частям. Ей нужен я целиком. Все мои острые грани. Все неприятные, уродливые истины. И я не знаю: восхищаться ею за это или ненавидеть за то, что заставляет вывернуть перед ней душу.
– Ладно. Будет тебе твоё «однажды», – бормочу я.
Женева изучает моё лицо, выискивая ложь. Судя по тому, что она видит, ответ её устраивает, и она расслабляется. На её губах появляется едва заметная улыбка.
– Не однажды... скоро.
Я поднимаю руку, убираю выбившуюся прядь ей за ухо и провожу пальцами по коже.
– Скоро.
27.Женева
Сегодня ночью Призрак идет по душу Доминика Картера.
И я иду вместе с ним.
– Расслабься, сладкая, – говорит Бенедетто, поглядывая на меня с водительского сиденья. – Призрак не станет лишать тебя веселья. Пока ты на работе, он просто проведёт разведку. Подготовка – залог успеха.
– Тебе ли не знать.
Он кивает.
– В точку. Ну так что, в предвкушении своего первого убийства?
Я округляю глаза и озираюсь по сторонам, словно в машине есть кто-то еще и может подслушать наш возмутительный разговор. И под «возмутительным» я имею в виду охренеть какой незаконный.
Я пялюсь на Бенедетто, крепче сжимая ремешок сумки.
– Господи, можно не говорить об этом вот так?
Он ухмыляется, ничуть не смутившись.
– А что? Вещи надо называть своими именами. Ты планируешь убить человека.
Выдыхаю, прижимая кончики пальцев к вискам.
– В твоих устах это звучит так, будто я выбираю новую пару туфель.
– Э-э. – Он склоняет голову набок, обдумывая мои слова. – Скорее, как набить первую татуировку. Больно, навсегда, и ты либо пожалеешь об этом, либо подсядешь.
Закатываю глаза.
– Отличная аналогия. Очень утешает.
Бенедетто тихо смеется и переводит взгляд на дорогу, выруливая в утреннем потоке машин. Я ерзаю на сиденье и скрещиваю руки на груди; живот сводит узлом.
Потому что в глубине души понимаю: он не так уж и неправ.
С прошлой ночи мысли не дают мне покоя. Я снова и снова думаю о самом моменте. О том, что почувствую. Что услышу. О том, выйду ли я из этого человеком, которым была раньше.
Я смотрю в окно, наблюдая, как за стеклом проносится город.
– Наверное, мне стоило бы больше переживать из-за того, что нас могут поймать. Но я могу думать только о том, что это со мной сделает.
Бенедетто хмыкает, включая поворотник.
– Это нормально.
Бросаю на него взгляд.
– Нормально?
– Для таких, как мы.
Он говорит это так буднично, словно я уже перешагнула какой-то невидимый порог. Словно я уже одна из них. Убийца.
Качаю головой.
– Я не такая, как вы.
– Пока нет.
– Я хочу справедливости. И только.
Бенедетто хмыкает.
– О, да? Для криминального психолога ты не слишком хороша в своей профессии, раз не видишь истинной сути происходящего.
– Что, черт возьми, это должно значить?
– Ты делаешь это не ради высшего блага, Док. Ты делаешь это для себя.
Я смотрю на него, когда пульс ускоряется.
– И это значит, что я ничем не лучше тех людей, что убили моих родителей?
Он качает головой.
– Нет, это делает тебя человеком.
Я снова отворачиваюсь к окну. Город снаружи продолжает кипеть в привычном ритме: гуляют люди, сигналят машины, жизнь идет своим чередом, словно мир не уходит у меня из-под ног.
Бенедетто говорит, что я человек, словно это оправдание. Или, того лучше, объяснение. Но если это правда, если желание чьей-то смерти – всего лишь часть человеческой натуры, то что это говорит обо всех тех людях, которых я изучала? О тех, кто пошел на поводу у своих порывов, кто позволил жажде мести, контроля или власти поглотить себя?
Я потратила всю свою карьеру, анализируя умы убийц, препарируя их мотивы, разгадывая причины, стоящие за их поступками. А теперь я вынуждена посмотреть в лицо собственным причинам.
Я хочу, чтобы Картер умер. Не только для того, чтобы он не смог причинить вред мне. Не только для того, чтобы он не навредил кому-то еще. Я хочу его смерти, потому что мне нужно, чтобы он поплатился за то, что совершил.
Руки начинают дрожать, и я сжимаю их в кулаки, чтобы это скрыть. Бросаю взгляд на Бенедетто. Он расслаблен, одна рука на руле, абсолютно невозмутим. Для него это проще простого. Неужели потому, что он делал это так часто, что стал невосприимчивым к последствиям убийств и насилия?
– Попасться – проблема только в том случае, если работаешь небрежно, – посмеивается Бенедетто, прерывая мои внутренние размышления. – А Призрак кто угодно, но только не небрежный, так что не переживай, милая.
Медленное, пугающее спокойствие опускается на меня. Мне стоило бы бояться сильнее. Стоило бы сомневаться в себе, прокручивать в голове каждую моральную дилемму, которую я когда-либо изучала, взвешивать все последствия.
Вместо этого я лишь киваю.
– Тогда, полагаю, мне не о чем волноваться.
Бенедетто ухмыляется, и в том, как он на меня смотрит, сквозит что-то почти похожее на гордость.
– Теперь ты начинаешь понимать.
Я смотрю в экран монитора, но слова сливаются воедино. Моргаю, трясу головой и пытаюсь снова. Бесполезно.
Постукиваю пальцами по столу, нога нервно подпрыгивает, мысли никак не желают упорядочиваться. Рабочая почта забита отчетами для анализа, делами на рассмотрение, но разум постоянно утягивает меня обратно, во вчерашнюю ночь.
Эбби.
Призрак.
Доминик Картер.
Я откидываюсь в кресле, прислонившись головой к подголовнику. Я знала, что сегодня будет тяжело, но не представляла, что сосредоточиться окажется абсолютно невозможно. Даже не уверена, зачем вообще притащилась на работу, кроме как ради того, чтобы меня не уволили, и чтобы создать иллюзию нормальности.
Закрываю отчет, который так и не смогла прочесть, и бросаю взгляд на часы. Едва перевалило за полдень. Призрак сейчас где-то там. Наблюдает за нашей целью.
Я сказала ему, что хочу быть там сегодня ночью. Сказала, что хочу сама нажать на курок. И я всё еще этого хочу. Но сейчас, сидя здесь, в окружении люминесцентных ламп и гудения казенных компьютеров, на меня давит реальность. Я годами изучала криминальное мышление, составляла схемы механизмов психопатии и контроля над импульсами, ставила диагнозы людям, обитающим в серой зоне между инстинктом и злом.
Но теперь я сама решила шагнуть в эту серую зону. Стереть грань между наблюдателем и участником. Эта мысль должна меня пугать. Возможно, крошечная часть меня и напугана. Но совсем не по тем причинам, по которым должна бы.
В углу экрана всплывает уведомление, пробиваясь сквозь пелену мыслей.
Новое письмо: детектив А. Харрис
Я выпрямляюсь в кресле и открываю его.
Женева,
Хочу узнать твоё мнение по одному делу. Детали с места преступления во вложении. Ни пальчиков, ни камер. Только тело, оставленное так, чтобы его нашли.
Разрез на горле слишком точный. Чистый. Не дилетант.
Убийца не торопился. Действовал без спешки. Скажи, что ты видишь.
Аллен
Кликаю по вложению. В тот миг, когда изображение загружается, у меня перехватывает дыхание.
Мужчина, лет сорока пяти, распластался на полу. Комната голая, пустая, если не считать натекшей под ним лужи крови. Горло перерезано чисто, рана нанесена с хирургической точностью. Ни следов борьбы, ни беспорядка.
Никакого безумия или безрассудства. Сработано профессионально.
Я тяжело сглатываю. Это был кто-то вроде Призрака? Или кто-то похуже? А может, они с преступником одинаковы, а я, блядь, просто слишком слепа, чтобы это увидеть? От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.
Убийства Призрака всегда имеют цель. По крайней мере, я так себя убеждаю. Мне нужно в это верить. Но что, если это всего лишь ложь? Что, если он ничем не отличается от остальных? Что, если он просто лучше умеет это скрывать?
Выдыхаю, потирая глаза. Нужно сосредоточиться. Проанализировать. Но мысли продолжают крутиться по спирали.
Эбби… Я видела, как Призрак вздрогнул, когда я произнесла ее имя. Как сжались его кулаки, словно он удерживал себя в руках на одной лишь силе воли. Как омертвел его голос, когда он велел мне закрыть тему.
Это не было игрой. Это была боль. И она была настоящей.
Что бы с ней ни случилось, это не просто причинило ему боль. Это сломало его. Раздробило на части так, что уже никогда не склеить.
Что происходит с разумом, когда он так раскалывается? Когда ломается под тяжестью чего-то настолько мучительного, что пути назад уже нет?
Начинаю кликать по папкам на компьютере; с каждым выбором сердце бьется всё быстрее. Здесь годы исследований, лекций, историй болезней, статей, судебно-медицинских экспертиз, интервью и поведенческих анализов, проведенных как мной, так и моими коллегами. Всё заархивировано, отсортировано и задокументировано.
Я открываю исследование по психопатии, вызванной травмой; глаза бегают по строчкам, словно я впервые в жизни вижу свет.
Симптомы психопатии, вызванной травмой:
Притупленные эмоциональные реакции
Отсутствие раскаяния
Склонность к насилию
Диссоциация от собственных действий
Импульсивность
Кусаю щеку изнутри, крепче сжимая мышку, и снова пробегаю взглядом по списку, на этот раз медленнее.
Притупленные эмоциональные реакции.
Мне не нужны исследования, чтобы подтвердить то, что я и так знаю: Призрак реагирует не так, как обычные люди. Страх, грусть, вина – ничто из этого не задевает его так, как должно. Его эмоции, когда они всё же пробиваются на поверхность, контролируемы и выверены, словно он достает их из какого-то далекого тайника, а не проживает в реальном времени. Даже его гнев – холодный. Не лесной пожар, а лавина. Мощная и сокрушительная.
Единственный раз, когда я видела, как он теряет контроль, – это в ту ночь, когда на меня напал Скиннер. Тогда Призрак был живым воплощением гнева.
Отсутствие раскаяния.
Я видела, как Призрак убивает без колебаний. Слушала, как он говорит об отнятии жизни, словно это не более чем мелкое неудобство. Цель оправдывает средства. Он не сожалеет о содеянном. А если и сожалеет, то это чувство запрятано так глубоко, что он и сам уже его не осознает.
Склонность к насилию.
От этого пункта меня едва не пробивает на смех. Он и есть насилие. Оно сочится из него, проникает в каждое движение, в каждый размеренный вдох, в каждое слово, произнесенное его ровным, невозмутимым тоном. Даже когда он неподвижен, он опасен. Как противопехотная мина, ожидающая малейшего нажатия.
Диссоциация от собственных действий.
Вспоминаю, как Призрак рассуждает об убийствах, как называет их необходимостью, словно это просто очередная задача, которую нужно выполнить. Как не зацикливается на них, не прокручивает в голове и не лишается из-за этого сна. Это не то, что с ним происходит; это то, что он делает. Выбор, который он делает без раздумий, потому что в его сознании альтернативы не существует.
Но остается последний пункт.
Импульсивность.
Я хмурюсь, постукивая пальцами по столу; мысли сплетаются в узлы. Вот тут профиль немного не сходится. Призрак не импульсивен. Не так, как классический психопат. Он не действует по прихоти. Не убивает ради удовольствия или из-за какой-то ненасытной, неконтролируемой потребности.
Он планирует. Разрабатывает стратегию. Каждый его шаг выверен и продуман. Расчетливый ход в игре, правила которой понимает только он. Даже когда кажется, что он действует на инстинктах, я-то знаю правду. Он уже просчитал каждый сценарий, каждую реакцию, каждый возможный исход еще до того, как поднял руку. И именно это отличает его от остальных.
Он не родился таким.
Он не был каким-то безрассудным, ищущим острых ощущений убийцей, находящим удовольствие в хаосе. Он не был монстром с самого начала.
Его таким сделали.
Вылепили. Сформировали. Сломали и собрали заново, превратив во что-то неузнаваемое.
Во что-то смертоносное и неудержимое.
Я думаю о том, как он двигается, как реагирует… вернее, как не реагирует. Как никогда не позволяет эмоциям диктовать ему свои поступки, никогда не даёт себе сорваться, даже в самый напряжённый момент. Это ненормально. Это выработано годами тренировок.
Возможно, потому, что он понял: импульсивность опасна.
Пальцы, сжимающие мышку, дрожат. Призрак подходит под эту категорию. Травма. Склонность к насилию. Отсутствие раскаяния.
Но последняя деталь – отсутствие безрассудства – это то, что его выделяет. То, что делает его Призраком, а не просто бездумным убийцей.
Но надолго ли?
Эта мысль закрадывается непрошеной, стягивая ребра, как тиски. Что будет, когда что-то – или кто-то – пошатнет его контроль? Что случится, если он снова его потеряет?
Боже, помоги тому, кто окажется у него на пути.
28.Женева
Папка кажется тяжелее, чем должна быть, словно её вес тянет меня вниз. Внутри имена, фотографии и сведения о трёх мужчинах, убивших моих родителей.
Андре Биссе.
Доминик Картер.
Луис Домингес.
Пальцы дрожат, когда я перелистываю страницы; знакомая горечь ярости подступает к горлу при виде их лиц, открыто улыбающихся на публике, жизней, не тронутых разрушениями, которые они принесли. Я с силой захлопываю папку.
– Ну, какой вердикт, Док?
– Я хочу, чтобы они сдохли, – говорю я; голос звучит ровно, хотя в ушах грохочет пульс.
Призрак стоит, прислонившись к краю стола в моей квартире, скрестив руки на груди, его ореховые глаза не отрываются от меня. Секунду он молчит, изучая меня, словно головоломку, которую пытается собрать. Наконец угол его рта дергается в слабой ухмылке.
– Ты уверена, что хочешь сделать это сама?
– Ты же делал, так что сложного? – огрызаюсь я, крепче сжимая папку. – Я хочу научиться.
Его усмешка становится шире, темнее, а в глазах появляется ещё больше веселья.
– Ты говоришь об этом так, будто это какой-то семинар выходного дня.
– Ты сам сказал, что будешь меня защищать. Вот так ты это и сделаешь. Научишь меня. Потому что я убью их с тобой или без тебя.
Ухмылка сползает, сменяясь чем-то суровым. Он выпрямляется, подходит ко мне, и его присутствие обрушивается на меня, как кирпичная стена – монолитная и непреклонная.
– Убийство не совершают импульсивно. Это навык. Ремесло. Нельзя просто проснуться однажды утром с умением убивать.
Я едва не вздрагиваю от слова «импульсивно», когда в памяти всплывают мои сегодняшние исследования. Этим утром импульсивность была разделительной линией, гранью между теми, кто убивает, потому что может, и теми, кто убивает, потому что должен. Я провела часы, разбирая профили, анализируя дела и неврологические маркеры, отделяющие инстинкт от осознанного намерения.
Призрак не такой, как остальные.
Он не идет на поводу у безрассудных порывов или мимолетной ярости. Он расчетлив и методичен. Каждое убийство – это решение, а не реакция. Именно это делает его опасным. И эффективным.
Именно это делает его другим.
Мне нужно верить, что им движет не тьма внутри него. Потому что, если он не более чем воплощение инстинктов и жажды крови, то влюбиться в него станет самым безрассудным и самым опасным поступком в моей жизни. Опаснее, чем охота на Картера. Губительнее, чем обучение убийству.
Крепче сжимаю папку, но руки всё равно дрожат. Я говорю себе, что это ярость, а не страх. Что это из-за тяжести того, что мне предстоит. А не от того, как Призрак смотрит на меня – с абсолютной жаждой, с непоколебимой собственнической потребностью, – отчего сердце начинает биться с перебоями.
Если я отдамся ему полностью, я не просто шагну в неизвестность. Я сдамся тому, что ни один из нас не сможет контролировать.
– Научи меня, – говорю я, прямо встречая его взгляд.
Он тихо смеется, звук низко вибрирует в воздухе.
– Ладно. «Убийство для чайников». Правило первое: слушай меня, что бы я ни сказал.
– Хорошо.
На его губах появляется искренняя улыбка, от которой перехватывает дыхание. Призрак сокрушительно красив. Интересно, догадывается ли он об этом…
– У тебя, Док, послушание как-то не особо в почете.
Слова жалят, но это правда.
– Ладно, я буду тебя слушать. Что еще?
– Правило второе, – говорит он, подняв два пальца. – Ты должна научиться отделять то, чего хочешь, от того, что делаешь.
Заставляю себя не отводить глаза, хотя интенсивность его присутствия вызывает желание отвернуться.
– А если не смогу?
– Тогда ты умрешь, – бросает он. – Или тебя поймают. – Он делает еще шаг, оказываясь так близко, что я чувствую его дыхание на коже. – Правило третье: всегда знай о своей цели больше, чем она знает о тебе. Привычки, слабости, закономерности – всё это позволит тебе подобраться достаточно близко, чтобы нанести беспрепятственный удар. К твоему счастью, я это уже сделал.
– Спасибо. – Киваю, сжимая папку так, словно это мое единственное доказательство реальности происходящего. Потому что весь этот разговор кажется полным сюрреализмом. – Четвертое правило?
– Правило четвертое: никогда не оставляй улик. Если найдут хоть один волос, след от обуви или отпечаток пальца – всё кончено. Звучит банально, но ты бы удивилась. – Он делает паузу, изучая меня. – А может, и не удивилась бы, учитывая твою специфику работы.
– Что еще?
Он слегка склоняет голову, глядя на меня так, будто пытается понять, говорю ли я всерьез или просто упрямлюсь.
– Тебе должна научиться убивать.
В животе всё переворачивается.
– Объясни.
Его взгляд остаётся холодным и неумолимым.
– Будь готова использовать всё, что окажется под рукой. Пистолеты, ножи, яд или собственные руки – неважно. Важно быть готовой сделать то, что необходимо. Чисто. Эффективно. Лучше всего иметь заранее продуманный план, но при этом понимать, что в любой момент всё может полететь к чертям, и ты должна быть готова к любому развитию событий и любому исходу.
Я вскидываю подбородок.
– Поняла.
Несколько мгновений он просто смотрит на меня, и по его лицу невозможно ничего понять. Затем медленно кивает, и на его губах снова появляется та самая тёмная, понимающая усмешка.
– Хорошо, – говорит он тихо, и в его голосе слышится угроза. – Твой первый урок начинается прямо сейчас.
Призрак отходит от меня и достаёт нож из заднего кармана. Подбрасывает его, лезвие вращается в воздухе, прежде чем он ловко ловит его. Я зачарованно наблюдаю, отмечая, с какой лёгкостью он обращается с оружием. Это тот самый нож, которым довел меня до оргазма.
Он с силой опускает нож на стол. Вздрагиваю от резкого звука, вырванная из воспоминаний о том, как он приказывал мне тереться киской о рукоять.
– Бери, – говорит он.
Я сомневаюсь всего секунду, прежде чем потянуться к оружию. Оно непривычно ложится в руку и оказывается тяжелее, чем я ожидала. Сжимаю слишком крепко, рука деревенеет, отчего всё выглядит еще более нелепо.
– Расслабься, – бормочет он, обходя меня со спины. Накрывает мои руки своими, а затем прижимается грудью к моей спине. – Ты не должна сдавливать его. Ты должна его контролировать.
Голос звучит низко, дыхание обжигает ухо, но, несмотря на специфику урока, в его прикосновении всё равно присутствует мягкость. Вперемешку с точностью. Он слегка смещает мои пальцы, корректируя хват, пока нож не начинает ощущаться продолжением руки, а не инородным предметом.
– У каждого оружия свое предназначение, – тихо говорит он. – Пистолеты – это быстро, обезличенно. Яд – тихо и терпеливо. Ножи… – Он толкает мою руку вперед, рассекая лезвием воздух. – Ножи – это интимно.
По спине пробегает дрожь. Он прав. Ножи – это не просто убийство. Это про близость, про то, как чувствуешь, как жизнь покидает чье-то тело в реальном времени.
Я сглатываю.
– Так какой мой первый урок?
Пальцы Призрака крепче сжимают мои.
– Как сделать всё быстро.
И тут резким движением он вырывает нож из моей руки, разворачивает меня к себе и прижимает лезвие плашмя к моему горлу. Не режет – просто предупреждает. Напоминает.
Дыхание перехватывает. Его темные, бездонные глаза прожигают меня насквозь.
– Правило пятое, Док. – Теперь его голос звучит почти как шепот. – Никогда не сомневайся.
Заставляю себя замереть, пульс колотится о прижатое к горлу лезвие. Призрак наблюдает за мной, не моргая, ожидая реакции. Вздрагивания, дрожи или малейшего признака страха.
Я не даю ему ничего.
Вместо этого прямо смотрю ему в глаза и стараюсь дышать ровно. Кожа покалывает там, где её касается холодная сталь, но я не отстраняюсь. Не могу. Потому что это не просто очередной урок.
Это еще одна проверка.
– Хорошо, – бормочет Призрак, едва шевеля губами. Он чуть поворачивает нож, ровно настолько, чтобы напомнить мне о его присутствии. – Ты не боишься.
Я не спорю. Страх есть. Он свернулся где-то глубоко в животе, словно живое существо, но это не тот страх, который заставляет меня бежать. А тот, что удерживает меня на пути к справедливости.
– Что теперь? – спрашиваю я ровным голосом.
– Теперь ты научишься, как обращать его против меня.
Он резко отступает, вкладывая нож мне в руку так быстро, что я едва успеваю осознать движение, как рукоять уже прижата к моей ладони.
– Нападай, – говорит он.
Моргаю.
– Что?
– Ты слышала. – Он указывает на себя. – Приставь нож к моему горлу. Если сможешь.
Медлю, пальцы сжимаются на рукояти.
– В реальных драках так не бывает.
Призрак склоняет голову.
– Думаешь, твои цели будут стоять на месте и ждать, пока ты нанесешь удар? – Его голос звучит насмешливо, но без жестокости. – Давай, Док. Покажи, на что способна.
Делаю вдох и бросаюсь вперед.
Бросаюсь вперёд, пытаясь сократить расстояние между нами и приставить лезвие к его горлу так же, как он сделал со мной. Но я ещё не успеваю даже приблизиться, как он без усилий отступает в сторону и перехватывает меня за запястье прямо на ходу. Резким движением он разворачивает меня и заламывает руку за спину. Моя грудь врезается в его, а нож исчезает из моей руки.
Я даже не замечаю, как он его забирает.
Мое ухо обдает порывом воздуха, когда он наклоняется ближе.
– Мертва, – шепчет он.
Вспыхивает раздражение, но я проглатываю его. Я знала, что легко не будет.
Он отпускает меня, делает шаг назад и крутит нож между пальцами, прежде чем снова протянуть его мне.
– Еще раз.
Стискиваю зубы и беру оружие.
На этот раз не медлю. Делаю обманный выпад влево, затем разворачиваюсь, целясь ниже. Призрак блокирует, но я готова к его ответному ходу. Когда он хватает меня за запястье, я использую инерцию, разворачиваясь вместе с ним, а не сопротивляясь. Я не побеждаю, но и проигрываю не так быстро.
Он одобрительно кивает.
– Лучше.
Мы повторяем. И еще раз. Каждый раз он кладет меня на лопатки быстрее, чем я успеваю сообразить. Но с каждой неудачей я чему-то учусь. Тело начинает понимать вес ножа, ритм движений, неизбежность столкновения силы и сопротивления.
Мышцы горят, дыхание срывается на рваные вдохи, но я не останавливаюсь. Призрак безжалостен, и я не жду от него ничего другого.
Наконец, спустя целую вечность, я двигаюсь не раздумывая. В тот момент, когда он тянется ко мне, я ныряю вниз, выкручиваясь из его захвата, и в следующее мгновение нож оказывается прижат к его горлу.
Губы Призрака слегка приоткрываются, в глазах мелькает что-то темное. Удивление. Оно длится всего секунду, а затем переплавляется во нечто иное.
В удовлетворение, сдобренное похотью.
– Что ж, – низко произносит он. – Кажется, ты делаешь успехи.
Грудь тяжело вздымается с каждым вдохом. Рука дрожит, но я твердо держу лезвие. А затем, так медленно, что у меня начинает дрожать губа, Призрак поднимает руку и обхватывает пальцами мое запястье. Не отстраняется. Просто удерживает меня, касаясь твердо, но не грубо.
Его большой палец проводит по моему бешено бьющемуся пульсу, и я чувствую это каждой клеточкой тела. Этот мужчина способен соблазнить одним прикосновением. Одним только взглядом.
Призрак сжимает пальцы чуть сильнее – ровно настолько, чтобы напомнить, что он может перехватить контроль в любую секунду. Что может закончить эту игру одним движением запястья. Но он этого не делает.
Вместо этого он смотрит на меня. Ждет.
Я не могу решить, кто из нас двоих более ненормальный: мужчина, которому это нравится, или женщина, которая не отстраняется.
Он ведет большим пальцем по моему пульсу – ласка, от которой моя хватка на долю секунды слабеет. Недостаточно, чтобы он смог меня обезоружить. Но достаточно, чтобы он это заметил.
Он чуть приоткрывает губы и тихо спрашивает:
– Всё ещё думаешь, что это легко?
Я медленно качаю головой.
– Нет.
Ухмылка возвращается, но на этот раз она другая. Темнее. Довольнее.
