Текст книги "Последние тайны Ватикана"

Автор книги: Бернар Леконт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

Церковь единодушна!

Пий IX предполагал начать работу Собора 28 июня 1867 года в знак чествования восемнадцатого столетия со времени мученической кончины Святого Петра. Символичность была Налицо. Однако вспыхнувшая между Пруссией и Австрией война, к сожалению, изменила его планы. Тем не менее, 28 июня грандиозные церемонии собрали в Риме около 500 епископов. Это был рекорд, поскольку в 1854 году, чтобы услышать догму о Непорочном Зачатии, вместе собрались 206 епископов, на канонизации японских мучеников в 1862 году присутствовали 265 епископов. Никогда в своей истории ни Рим, ни другой какой-либо город не видели собрания из полутысячи епископов, съехавшихся со всего мира…

В тот день в Риме наблюдался исключительный наплыв верующих. Перед глазами десятков тысяч паломников, прибывших в Вечный город, чествование годовщины мученической смерти Святого Петра негласно выступало как чествование его главенства в мире, воплощенного папой Пием IX как достойным наследником «верховного апостола». Кто в тот день мог усомниться в авторитете или непогрешимости папы? Однако сами инициаторы этой догмы сохраняли осторожность, избегая какого бы то ни было проявления самоуверенности.

Перед Священной Коллегией, открывавшей церемонию, торжественно и без лишнего хвастовства Пий IX объявил о своем намерении созвать «святой Вселенский главный Собор». Четыре дня спустя при закрытии этой показательной демонстрации единства, универсальности, единодушия и авторитета римско-католической церкви Святой Отец предоставил аудиенцию пятистам епископам. Все они – или почти все – были убеждены в том, что «престол Петра» являлся той самой «скалой», на которую опиралась их церковь во время бурь и ненастья. Эту мысль епископы выразили потрясающей фразой:

– Устами Пия говорил Петр!

Фраза понравилась. Среди аплодировавших ей преподобий мало кто знал, что накануне во дворце Альтьери собравшаяся во главе с кардиналом Де Анжелисом комиссия из семи человек долго обсуждала, что именно должны были ответить епископы папе, старательно вычеркивая слово «непогрешимый», которое славный архиепископ Калокский бесхитростно внес в черновой вариант текста. Папское окружение бдительно следило за каждой деталью. Не стоило искушать дьявола.

Минул год. Все шло хорошо; 22 июня 1868 года в ходе тайной консистории Пий IX представил вниманию кардиналов буллу назначения (или созыва) Собора, озаглавленную Aeterni Patris[2]2
  Булла, в которой оговаривались цели Вселенского собора, призванного очистить вероучение от вкравшихся в него заблуждений.


[Закрыть] и предложил им назначить открытие оного на 8 декабря 1869 года, то есть на день пятнадцатилетней годовщины провозглашения догмы о Непорочном Зачатии. Выбор был сделан подсознательно: нужно ли было папе созывать Собор, чтобы провозгласить эту новую, пусть даже и фундаментальную мариалогическую догму?

Итак, цель была намечена: «Определение постулатов веры, разрушение злостных заблуждений, защита и развитие католической доктрины, восстановление церковной дисциплины, исправление человеческих нравов», – всего, что служит «величайшей славе Божией, неприкосновенности веры, красоте богослужения, вечному спасению человечества» и т. д. При этом папа не раз уточнял, что он опирался на власть Самого Бога, «власть, которую Мы осуществляем на земле». К этой короткой фразе отнеслись как к чему-то само собой разумеющемуся.

Первые трещины

В начале лета 1868 года окружение папы являло собой полную удовлетворенность. Государства же демонстрировали практически полное безразличие, светская пресса – явное пренебрежение, а католический мир спокойно ожидал Собора, на котором естественным образом должна была быть явлена непогрешимость папы. Именно к этому, исключая некоторые варианты, стремились официальные представители Пия IX, римские кардиналы и главы ультра-монтанов вплоть до прекращения работы Собора и даже после.

Однако в реальности дела обстояли иначе. Видя, как активно вела себя курия, как она тайно вмешивалась во все дела, не допуская каких бы то ни было противоречий, французские и немецкие либерально настроенные католики начали беспокоиться. До этого 1867–1868 годы объединили в обманчивом согласии французских ультрамонта-нов и либералов: епископ Дюпанлу, писатель Монталамбер и их друзья надеялись, что Собор изменит антимодерни-стские взгляды папы Пия IX, позволит адаптировать к реальности каноническое право и справедливо распределит власть между курией и епископами. Их постигло горькое разочарование.

В хорошо смазанный механизм первая соринка в виде книги за авторством таинственного «Януса» попала из Германии. Этот небольшой опус был вскоре переведен на английский, французский, итальянский, испанский и армянский языки. Считается, что автором книги был аббат Дёлингер, прево капитула Мюнхенского собора, враждебно настроенный в отношении какого бы то ни было провозглашения догмы о непогрешимости папы. Священник и богослов Игнас фон Дёлингер был известен своим сочувствием либералам, желавшим примирения церкви с современным миром. Однажды на стене Латеранского дворца одним из журналистов была обнаружена гневная надпись: «Смерть Пию IX! Дёлингер – папа!»

Тезисы таинственного Януса вызвали споры, подпитываемые «адресом» «светской» группы Кобленца и памфлетом номинального епископа и декана Сорбонны монсеньора Маре. Эти дебаты, не касавшиеся широкой публики, длились до самого открытия Собора. В пользу либеральных кредо высказались некоторые именитые личности, такие как академик Шарль де Монталамбер и не скрывавший своей сдержанности по поводу усиления папской власти, пылкий Орлеанский епископ монсеньор Дюпанлу, автор «Письма о будущем Вселенском соборе».

Первая волна критики вызвала определенную реакцию в виде опубликованных в ультрамонтанских газетах Испании, Франции и даже Америки письмах и статьях: архиепископ Вестминстерский кардинал Мэннинг и примас Бельгии монсеньор Дешам ясно высказались в пользу непогрешимости папы. Ради требования внесения в программу вопроса о непогрешимости папы во Франции газета Луи Вейо L'Univers[3]3
  Фр. ежедневная католическая газета XIX в. ультрамонтанского толка, основанная французским аббатом Жаком-Полем Минем.


[Закрыть] организовала среди своих читателей настоящий опрос.

Спор достиг своего апогея 6 февраля 1869 года, когда близкий к папе иезуитский журнал Civilta Cattolica[4]4
  Журнал, выпускаемый орденом иезуитов (Италия, 1850 год).


[Закрыть] опубликовал анонимную «Французскую корреспонденцию», недвусмысленно изложившую доводы, согласно которым Собор должен был утвердить Силлабус и торжественно провозгласить догму о непогрешимости. «Мы надеемся, – добавил редактор анонимной статьи, – что провозглашение Собором непогрешимости папы встретит одобрительные возгласы».

Одобрительные возгласы! Такое предложение наделало много шуму, особенно в Германии, где пятнадцать епископов написали папе письмо, в котором изложили ему свои намерения. При мысли, что курия может вот так, без дебатов, заставить принять инициативу, которую церковь не осмеливалась принять на протяжении восемнадцати столетий, у монсеньора Дюпанлу вскипела кровь: нужно было защищаться! Епископ Орлеанский опубликовал пасторальное письмо, озаглавленное «Взгляды на усиливающееся противодействие относительно определения непогрешимости на будущем Соборе», в котором изложил все свои аргументы: «Так ли необходимо для церкви, чтобы данный принцип стал догматом веры?»…

Вейо и Дюпанлу

Шестого декабря 1869 года Рим проснулся ранним дождливым утром. Колокольный звон бесчисленных церквей, крики уличных торговцев и хозяев кафе, шум кабриолетов и грохот экипажей выманили с раннего утра на улицы многочисленных паломников, съехавшихся в Вечный город ради присутствия на открытии Вселенского собора. Пестрая толпа римлян и паломников готова была устремиться к базилике Святого Петра, чтобы взглянуть на зал, где через два дня должен был открыться Ватиканский Собор. Как только солнце осветило площадь Святого Петра, в воздухе раздались многочисленные голоса, которые молились, восклицали и воспевали Бога.

В соборе, перед исповедальней Святого Петра, стоя на коленях среди толпы верующих, молились два человека. Оба были французами. Один – журналист и публицист, талантливый хроникер газеты L'Univers Луи Вейо, другой – известный французский педагог и академик, епископ Орлеана монсеньор Дюпанлу. Первый был главным светским глашатаем ультрамонтанов; второй, прибывший одновременно с первым, являлся самым титулованным главой «либеральной» католической ветви. Оба относились друг к другу с уважением. Несколькими днями ранее Вейо решил опубликовать в своей газете собранные Дюпанлу аргументы «Предупреждение монсеньору Вейо», оставив их без комментариев.

Прибыв первого декабря в Рим, Луи Вейо остановился в просторной квартире рядом с Пинчио, окна которой выходили на площадь Испании. По утрам он присутствовал на мессе в церкви Святой Троицы на горе, затем читал газеты в Кафе Греко; после обеда совершал прогулку по вилле Боргезе, после чего спешил во французскую семинарию на виа Санта Чиара; остаток времени у него занимали бесконечные встречи и дискуссии; ночью же он писал. Вейо обожал Рим. Известный полемист был, помимо всего прочего, родоначальником светской католической прессы, явившей большую эффективность в защите папы, чем все церковные газеты, наводнившие собой мир во времена Второй империи. В прошлое воскресенье он был принят Пием IX и теперь с неиссякаемым энтузиазмом свидетельствовал о «его уме, улыбке, находчивости и ясной речи», таких далеких от гнусных сплетен бульварной прессы.

Что же касается монсеньора Дюпанлу, то со своими друзьями и соратниками он остановился на большой элегантной вилле, предоставленной в его распоряжение герцогом Грациоли, которая находилась между Римским вокзалом и базиликой Сен-Лоран-ор-ле-Мюр, в небольшом удалении от центра, к огорчению его многочисленных посетителей. Несколько раз в неделю епископ Орлеана давал обеды и ужины, на которые в большом количестве собирались французские, итальянские, немецкие епископы, дипломаты и эксперты… Иногда бывали некоторые короли и королевы, а также журналисты. Целью каждого присутствующего было выведать, кто что говорил по поводу событий в соборе Святого Петра.

На протяжении всего Собора Рим бурлил слухами, которые распространялись за многочисленными обедами. Наиболее модными римскими салонами стали салоны княгини Роспильози, мадам Гравен и маркиза Спинолы, которые Вейо позже колко окрестил «Соборными сплетнями». Наивысшей роскошью считалось приглашение князя и княгини Боргезе в их великолепный дворец, утопавший в элегантном убранстве и залитый светом тысячи свечей. Там можно было встретить и музыканта Ференца Листа, недавно завершившего работу над своей самой красивой ораторией «Христос», и писателя Эрнеста Ренана, которого второй раз плохо приняли потому, что за произведение «Жизнь Иисуса» на него сильно прогневался Пий IX…

Распахивала двери перед всеми знаменитостями своей эпохи и вилла Медичи, управляющим которой был знаменитый в то время художник Хеберт. Французский посол Гастон де Банвиль, озабоченный обострением отношений между Францией и Пруссией, предпочитал в дебаты не вступать. Однако некоторые из его коллег активно продолжали тормозить процесс созыва Собора, иногда в целях воспрепятствовать усилению папской власти, как делал посол Австрии граф Трауттмансдорф, иногда в целях спровоцировать раскол в католическом мире, как делал прусский посол граф д’Арнем. Повсюду были дипломаты, шпионы и влиятельные агенты.

Открытие Собора

Восемнадцатый Всемирный собор, названный Ватиканским, открылся 8 декабря. Первая публичная сессия, под председательством кардинала Рейзаха, состоялась в большом соборном зале, расположенном в правом боковом крыле базилики, сообщающемся с апостольским дворцом. Из 1 050 приглашенных епископов присутствовало 793, а также около пятидесяти аббатов и высших религиозных деятелей, спевших в унисон Veni Creator[5]5
  Лат. «Приди, Дух животворящий». Католический гимн.


[Закрыть] и Те Deum[6]6
  Лат. «Хвала Тебе, Боже». Христианский гимн.


[Закрыть]. Звучным и важным голосом папа благословил собрание, состоявшее, по словам журналистов, из 35 % итальянцев, 17 % французов, 15 % представителей Северной и Южной Америк… Здесь была собрана единая, сильная, выдающаяся церковь. Кто мог сомневаться, что после всех пережитых ею споров она заявит о себе единым голосом?

Позади папского престола перед приделом Святой Девы высилась старинная статуя Марии. С другой стороны помещалась мрачная картина с изображением распятого вниз головой Святого Петра. Во время главной мессы папа напомнил о целях собрания:

– Искоренение распространенных заблуждений, преобразование духовенства и христианского мира, всеобщие мир и согласие…

Начиная со следующего дня от всех участников, включая чиновников, рабочих и типографов, потребовали   соблюдения полной секретности… Целью этого, по всей вероятности, выступало нежелание подпитывать противников Собора неконтролируемой информацией. Однако это не помогло: отцы Собора с изумлением обнаружили, что вскоре, с двадцатичетырехчасовым опозданием, одно из периодических изданий Аугсбурга стало публиковать все их выступления! Неужели папа был не в состоянии призвать своих людей к молчанию? Увы! Кто же мог предвидеть, что один из корректоров папской типографии так легко позволит себя подкупить?

Напряжение стремительно нарастало. Неделей ранее примас Бельгии монсеньор Дешам опубликовал новое письмо в адрес своего бывшего друга монсеньора Дюпан-лу: «Церковь определяет раскрытые истины только тогда, когда они либо отрицаются, либо оспариваются, и с ее стороны было бы ошибкой не делать этого». Так аргументировал свою позицию архиепископ Мехелена. Дюпанлу не заставил себя ждать и написал ответ в виде брошюры. Однако когда он отнес текст к типографу, последний потребовал, чтобы Дюпанлу показал ему выданное курией разрешение на печать… Курия, к величайшему удивлению епископа Орлеана, ему отказала! Глубоко униженный, епископ отправился в типографию Неаполя. Он не сразу понял, что правила для всех епископов, желавших публиковать частные письма и неофициальные брошюры, были одинаковыми!

Собор набирал темп. После трех недель, ушедших на выполнение всех формальностей, он приступил к рассмотрению первого проекта «конституции» против «заблуждений» своего времени. И только к концу декабря несколько десятков епископов составили петицию (postulation), призванную внести в дебаты «по поводу церкви» (de Ecclesia) предложение об «освобождении авторитета папы от какой бы то ни было ошибки, когда он выносит решение в отношении веры и морали». Прежде своего представления в конце января на комиссию петиция собрала сначала 350, затем 400 и, наконец, 500 подписей. Среди подписавшихся были кардиналы Мэннинг (Вестминстер) и Дешам (Мехелен), много итальянцев, испанцев, швейцарцев, подавляющее большинство французов, а также епископы, прибывшие из Америки…

Тотчас же несколько десятков епископов, настроенных враждебно против всякого заявления о непогрешимости, выпустили петицию противоположного содержания, адресованную непосредственно Святому Отцу, которую старательно составил архиепископ Вены кардинал Йозеф фон Раузхер. Ее подписали 147 епископов, подавляющее большинство которых составляли немцы и французы. Среди них были: Кетлер (Майнц), Шварценберг (Прага), Симор (Будапешт), Штроссмайер (Хорватия), Кенрик (Сен-Луи), а также 31 француз, в том числе Матьё (Безансон), Дарбуа (Париж) и, конечно же, Дюпанлу (Орлеан). В этом списке фигурировали и восточные епископы, которые боялись, что, став «непогрешимым», папа сможет воспользоваться этим для «латинизации» их церквей!

Однако папа отказался читать данный документ, чем сильно обидел несчастного Раузхера. Просто Пий IX был так сильно завален личными и коллективными обращениями, просьбами об аудиенции и письмами, что взял для себя за правило не заниматься всем этим самому, а перенаправлять компетентным комиссиям. Как-то раз он сказал кардиналу Шварценбергу:

– Как Джованни Мастаи, я верю в непогрешимость, но как папа я не могу ничего требовать от Собора!

Эти две противоположные петиции заставили признать всех, включая Вейо, что отныне в недрах Собора существовали две различные группы: большинства и меньшинства.

– У нас есть уже свои правые и левые! – удивлялся епископ Нанси монсеньор Фулон.

Вокруг архиепископа Руана кардинала Боншоза образовалась даже «третейская партия», которая стремилась предотвратить разрыв между сторонниками и противниками непогрешимости.

Полемика, сарказм, горечь

В то время как внутри базилики утром епископы спорили о вопросах церковной дисциплины, за пределами соборного зала разгоралась своя полемика. Гнев и нетерпимость нарастали. Узнав, что против непогрешимости высказался примас Венгрии, уважаемый кардинал Симор, Пий IX сказал некоторым близким к нему людям:

– Эх! Раньше мы думали, что монсеньор Симор хоть немного любит папу, который так сильно любит его! И вот сегодня он показал, что настроен против Святого Отца и перешел на сторону тех, кто объявил ему войну!

Неутомимый Луи Вейо клеймил своим пером всех, кто боролся против идеи непогрешимости. Более всего его гнев обрушивался на публицистов и журналистов Moniteur[7]7
  Французская ежедневная политическая газета, образец официозной прессы. Основана в 1789 г. владельцем типографии Агассом.


[Закрыть] и подобных ему изданий, отправлявших из Рима искаженную, противоречивую, порой откровенно надуманную информацию. Особенно сильно Вейо негодовал, когда этими пропагандистами оказывались «раздувающиеся от желчи» представители духовенства, такие как аббат Рукетт или отец Гратри, которого он обвинил в заговоре против святой матери церкви. Его упрекам и сарказму подвергся даже монсеньор Дюпанлу, когда в марте 1870 года в новой брошюре из шестидесяти страниц он безуспешно попытался объяснить, что провозгласить папу «непогрешимым» означало повернуться спиной к протестантам и обречь на неудачу обращение язычников. Измученный Вейо высмеивал эти «обидные поношения», вышедшие из-под пера епископа.

Спорили по всяким пустякам: по поводу плохой акустики соборного зала (что, по словам посмеивавшихся представителей меньшинства, доказывало полную бесполезность дебатов). А также о составе комиссий, которые обвинялись в политической неуравновешенности; о регламенте, когда после двух месяцев болтовни папа, наконец, выразил желание уклониться от затяжных дискуссий; по поводу ложной свободы епископов, ограниченных рамками курии…

Один из лучших латинистов, монсеньор Шроссмайер, епископ Сирмия (Хорватия), 22 марта произнес вполне достойную речь, в которой осмелился утверждать, что некоторые протестанты могут искренно любить Иисуса и, возможно, даже больше, чем некоторые католики. Едва Штроссмайер сказал это, как базилику наполнил гвалт:

– Hoereticus! Hoereticus! («Еретик!») Damnamus eum («Да будет проклят!»)

И поскольку суматоха увеличивалась, мертвенно-бледный несчастный Штроссмайер спустился с трибуны, бормоча:

– Protester! Protester! Protester! («Я протестую!»)

Все помнили, что формально протестанты были приглашены Пием IХ на Собор при условии, что они признают Божественную власть церкви и ее главы. «Отделенные братья» подумали, вероятно, о провокации. До настоящего экуменического диалога между католиками и «еретиками» было еще очень далеко!

Злобные споры привели даже к серьезному инциденту. В своем письме французский писатель Шарль де Монталамбер выразил беспокойство по поводу высказанного некоторыми личностями пожелания «воздвигнуть в Ватикане идола». После того как этот каламбур появился в некоторых французских газетах, кто-то показал его понтифику.

– Прежде чем в него поверить, нужно его увидеть! – произнес смертельно оскорбленный папа.

Монталамбер внезапно скончался 13 марта 1870 года в возрасте 50 лет. Его зять монсеньор де Мерод и многочисленные друзья и поклонники назначили отпевание на четверг 17 числа на 10 часов утра в римской церкви Санта Мария в Ара-Коэли. Они разослали сотни приглашений, одно из которых легло на стол папе. Пий IX тотчас вызвал к себе приора капуцинов Ара-Коэли:

– Я категорически запрещаю проведение этой траурной церемонии!

Это вызвало всеобщее огорчение. Особенно были потрясены епископы, специально прибывшие в четверг на церемонию и натолкнувшиеся на закрытую дверь. Тогда главный противник Монталамбера Луи Вейо заказал мессу за упокой души умершего в маленькой церкви Санта Мария в Траспортино. Предупрежденный об этом папа отправился туда без огласки в сопровождении всего лишь четырех гвардейцев, присутствовал на служении и тотчас же отбыл.

Угрозы французского министра

И вот – о чудо! – в дело вмешалось французское правительство. Некстати! Власть имущие Европы давно решили не вмешиваться в дела папы, к которому они относились с некоторой долей пренебрежения. Однако в Париже интересами Собора проникся назначенный в январе 1870 года министром иностранных дел граф Наполеон Дарю. Он, католик, боялся провозглашения папской непогрешимости, будучи убежден в том, что таковая может снабдить врагов религии определенными аргументами, и 20 февраля написал государственному секретарю кардиналу Антонел-ли с целью предостеречь его против такого искушения. А 9 марта послу Франции в Риме маркизу де Банневилю неоднократно поступали просьбы о содействии в аккредитации официального представителя Империи для его участия в заседании Собора. В газетах уже мелькали имена Адольфа Тьера и Альберта де Брогли…

Курия была озадачена. Антонелли знал, что Дарю не поддерживали ни Наполеон III, ни, тем более, его первый министр Эмиль Оливье. Тем не менее, это дело стало своеобразным минным полем: не давал ли понять таким образом французский министр, что готов снять расквартированный в Чивитавеккье французский гарнизон? Как долго император собирался не прибегать к подобному шагу, чтобы освободить себя от тяготевших на нем обязательств, особенно в то время, когда все большую угрозу для Франции приобретал ее заклятый враг Пруссия?

Антонелли 23 марта устроил Дарю личную встречу с понтификом. Министр в сопровождении своего посла прибыл на аудиенцию в пышном костюме и роскошном экипаже. Ему салютовали стоявшие вдоль лестницы папского дворца швейцарские гвардейцы. К папе министра провел тайный мажордом Его Святейшества. Понтифик сидел на возвышении под балдахином, одетый в белую короткую мантию с епитрахилью. Дарю, сын имперского графа Пьера Дарю и крестник Наполеона I, привыкший к почестям, был сильно поражен увиденным.

В тот же день кардинал Антонелли с величайшей торжественностью принял послов других «католических» держав: Австрии, Испании и Португалии, – которые сообщили ему о беспокойстве своих государей. Дарю из Парижа смог взволновать своих европейских коллег и убедить их в том, что заявление о непогрешимости представляло собой немалый риск. Он боялся не того, что политические руководители вновь станут сообщниками папы, а того, что подчинявшиеся «непогрешимому» папе местные епископы смогут создать государство в государстве, отказываясь тем самым как от подчинения гражданским законам, так и от действующего конкордата…

Антонелли старался выиграть время. Он не ошибся. За несколько дней до Пасхи Ватикан получил две телеграммы с двадцатичетырехчасовым разрывом. Первая вызывала определенное беспокойство: «Дарю бравирует угрозой разрыва отношений с Римом». Вторая свидетельствовала о перестановке в министерстве: «Дарю отозван, на его место назначается Оливье. Собор свободен». Тревога унялась. Все вернулось на круги своя.