Текст книги "Последние тайны Ватикана"

Автор книги: Бернар Леконт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Униатская закавыка

И более… ничего. Никаких новостей из Москвы. Молчание в радиоэфире. Однако нельзя было сказать, что приоткрытая дверь вновь захлопнулась. Об этом свидетельствовали многочисленные признаки снятия напряженности, как-то: назначение католическим епископом в Минске монсеньора Кондрусевича или вручение паспорта главе католической литовской церкви кардиналу Степонавичу-су, получившему, наконец, право, после тридцатилетней ссылки, свободно отправиться к папе в Рим. Но ответа на предложения Иоанна Павла II по-прежнему не было.

В Ватикане не представляли себе, насколько этому противостояла Православная Церковь, осторожно, но настойчиво борясь с советской властью и противодействуя всяким контактам между Кремлем и польским папой. Внимание, которое Иоанн Павел II уделял католикам-униатам, пробудило греко-католиков Западной Украины, о которых в Москве уже давно забыли. В республике возникла напряженная обстановка. Семнадцатого сентября во Львове средь бела дня несколько сотен тысяч представителей греко-католической церкви вышли на манифестацию с требованием вернуть им собор Святого Георгия, который в 1948 году Сталин передал православным!

В Кремле с трудом понимали, кем были эти миллионы связанных с папой и вышедших из подполья верующих. За униатов вступились подхваченные ветром гласности крупные московские еженедельники, такие как «Огонек» и «Аргументы и факты». Некоторые депутаты-реформаторы настаивали на признании этой новой армии будущих выборщиков. У окружения Горбачева не было ни малейшего желания разжигать непонятную религиозную рознь. Там прекрасно поняли послание трех митрополитов: Филарета Киевского, Филарета Минского и Ювеналия Крутицкого, с которыми провели тайное совещание по данному вопросу: «Униатской церкви не существует!» Точка.

Время шло. Со времени визита Казароли в Кремль прошло уже больше года. В окружении Иоанна Павла II царил пессимизм. Но тут неожиданно в разгар лета 1989 года малоизвестный советский дипломат в Риме Юрий Карлов сообщил Ватикану о своем намерении передать Иоанну Павлу II ответ от Горбачева. Наконец-то! Карлов был принят папой в резиденции Кастель-Гандольфо 24 августа. В своем письме советский генсек долго вспоминал о встрече с кардиналом Казароли и благодарил папу за его благосклонное отношение к перестройке. Странным образом, но на фоне череды событий: от вывода советских войск из Афганистана до первых свободных выборов в Польше и подавления выступлений на площади Тяньаньмэнь – ответ Горбачева выглядел так, будто он получил письмо от папы только накануне.

В действительности глава Кремля руководствовался планом, который вынашивал еще с весны: планом нового союза между странами Восточной и Западной Европы, нечто вроде «Хельсинки II», который мог бы сдержать безудержную либерализацию Центральной Европы. Планом, для осуществления которого столь желанным было согласие Святого Престола, подписавшего Хельсинское соглашение 1975 года. Вот что вызывало позитивный ответ на письмо папы, пусть даже и с годовой задержкой! Горбачев развивал идею «общего европейского дома», к которому желал привлечь Иоанна Павла И, убеждая его в том, что СССР «имеет теперь иной взгляд на религию, экуменизм и Ватикан…».

28 августа в Риме Карлов долго беседовал с Казароли, а 31 августа молодой дипломат направил большой меморандум своему министру Эдуарду Шеварднадзе, находившемуся в отпуске на Кавказе. Тон меморандума носил позитивный характер. Ратование за встречу было принято благосклонно. Юрий Карлов не скрывал, что «униатский» вопрос представлял собой серьезную проблему в отношениях с православными верующими, однако политическая власть могла решить эту проблему путем примирения религиозных вождей… Копия данного послания тотчас отправилась к Михаилу Горбачеву, его помощнику Александру Яковлеву и другим членам политбюро. Будущая встреча нашла положительные отклики и, возможно, могла состояться еще до конца года, однако никакого решения тогда не последовало. В середине сентября советский посол в Риме Николай Лунков для утверждения принципов визита пригласил главу папского МИДа архиепископа Содано.

Ожидание длилось до 20 октября, когда тот же Содано был принят в Кремле. Было решено, что Горбачев воспользуется своим официальным визитом в Италию и посетит папу непосредственно перед советско-американской встречей в верхах, которая должна была пройти на Мальте 2 декабря. Игра началась. Несколько дней спустя почтенный кардинац Виллебранде и важная ватиканская делегация встретились с руководителями Православной Церкви в великолепном Даниловском монастыре в Москве, который Советское государство вернуло русской церкви по случаю празднования ее тысячелетия в июне 1988 года. Патриарх Московский неохотно согласился с решением Горбачева.

Последняя встреча состоялась 16 ноября. О, сколько дипломатии! Иоанн Павел II пригласил к обеду ссыльного греко-католического кардинала Лубашиского, главного архиепископа Львова, а также его основных сотрудников. Он обратился к «униатам» с просьбой забыть о каком бы то ни было реванше, самоуверенности, чрезмерных требованиях и сыграть на «перемирие». Гости согласились. Они просто не могли поступить иначе. На следующий день, 17 ноября, Святой Престол публично озвучил новость, гласившую, что Горбачев действительно приедет в Ватикан 1 декабря…

За официальными речами

Состоявшаяся 1 декабря встреча между Иоанном Павлом II и Горбачевым была освещена первыми полосами почти всех мировых газет. В ее определениях особенно соревновались друг с другом папское окружение и итальянская пресса. «Случилось непостижимое, – писала L’Osservatore Romano, – на свет вышло неизвестное, обрело очертания неуловимое, тайна истории взяла верх над человеческими планами…». Лавина комментариев ознаменовала собой конец семидесятидвухлетней войны между двумя главными церквями: католиками и коммунистами. Тем не менее, никто достоверно не знал, что сказали друг другу папа и Горбачев во время своей беседы тет-а-тет.

Но именно эта личная встреча и послужила появлению подлинного взаимопонимания между двумя руководителями, которое не могли предвидеть дипломаты и которое косвенно повлияло на последующие события в Европе. Это, можно сказать, близкое соглашение между двумя людьми выходило за рамки закона о религиозной свободе, вопроса об униатах и поддержки перестройки со стороны папы. Оно зиждилось на двух неожиданных доводах, один из которых был предложен Горбачевым, другой – Иоанном Павлом II.

Когда гость упомянул о «новом мышлении», которое руководило его открытой политикой, на папу снизошло Божественное изумление.

– Наше новое европейское кредо заключается во всеобщем взаимопонимании ради построения лучшего мира, – объявил советский лидер. Это было бы похоже на общие слова, если бы он неожиданно с чувством не добавил: – Мы не будем больше считать себя обладателями абсолютной истины и не будем пытаться навязывать ее другим!

Для польского папы этот крик души в одночасье положил конец семидесятилетнему смертоносному идеологическому давлению. Начиная с октября 1917 года марксистско-ленинская власть провозглашала себя обладательницей абсолютной истины, стремясь навязать ее другим. Нынешний папа на протяжении тридцати лет до своего избрания боролся против режима, который во имя этой «абсолютной истины» отрицал Бога и угнетал человека. Папа не верил своим ушам.

Но удивление папы было ничем по сравнению с его откровением, поразившим Горбачева несколькими минутами позже, после того как он разъяснил, в какой атмосфере желал строить «общий европейский дом»:

– Некоторые полагают, что обновление Европы возможно лишь на основе западных ценностей, что совершенно неприемлемо!

Он не ожидал, что Иоанн Павел II без всяких обиняков ответит ему:

– Никто не должен претендовать на то, что перемены в Европе и во всем мире обязаны развиваться согласно «западной» модели. Это противоречит моим самым глубоким убеждениям!

Горбачев не мог опомниться. Как любой советский гражданин, он всегда рассматривал Ватикан в качестве оплота западного капитализма и верного союзника американского империализма. И вот этот папа славянин, рожденный в сердце центральной Европы, дал ему понять, что тоже противился тому, чтобы объединенной Европе была навязана американская модель!

В таком фундаментальном положении инстинктивно понять друг друга могли лишь два славянина. В глазах Иоанна Павла II падение Берлинской стены не было торжеством капитализма над марксизмом-ленинизмом, но победой ценностей, свойственных всем народам Европы, христианских ценностей в конце концов. Сколько раз папа объяснял, что разделение Европы на две части было всего-навсего исторической случайностью, что ее сила заключалась в христианских корнях и что Европа должна дышать «обоими своими легкими»: и западным, и восточным! Но его не понимали.

Двумя годами позже Иоанн Павел II развил эту тему в энциклике Centesimus annus[65]65
  Лат. – Сотый год – энциклика папы римского Иоанна Павла II от 1 мая 1991, посвященная столетию со дня опубликования «Rerum Novarum» и явившаяся открытым письмом, адресованным епископам Римско-католической церкви.


[Закрыть] где изложил уроки, извлеченные из 1989 года. «Коммунизм рухнул, – писал он, – ибо относился к человеку, как к «винтику социальной машины»; однако та же участь постигнет и либерализм, если он забудет поставить человека в центр своих планов…»

Позже и Горбачев вернулся к упомянутым событиям в одной из статей, опубликованной в La Stampa в феврале 1992 года:

«Сегодня мы можем утверждать, – писал он, – что все произошедшее в Восточной Европе за последние годы было бы невозможно без участия папы, без той значительной роли, которую он играл на мировой арене, в том числе и в области политики».

15
Регенсбургская «оплошность»

Как цитата XIV века разожгла исламский огонь

Плохо отзываться о вещах – значит вносить в мир беспорядок,

Альбер Камю

Мюнхен, 12 сентября 2006 года, вторник. В номере 179 отеля Плацл, расположенного в центре баварской столицы, с 5 часов утра царило немыслимое оживление. По коридору дефилировали шестьдесят пять еще толком не проснувшихся журналистов из папской свиты, привыкших к ранним подъемам. Когда освещаешь поездки папы, не следует пропускать утренние брифинги. Ответственные лица Sala Stampa всегда на заре уточняют дневную программу, выделяют ценные указания по важным пунктам визита и, что важнее всего, распространяют под строгим секретом речи, которые папа должен произносить на каждом этапе своего путешествия.

Среди кипы всех этих бумаг журналисты обнаружили одну внушительную речь, которую папа должен был произнести в 17 часов перед «представителями научного мира» в университете Регенсбурга. Это было пространное академическое сочинение под названием «Вера, разум и университет: воспоминания и размышления». В автобусе по дороге в Регенсбург для участия в папской мессе «вати-канисты» со вздохом обменивались друг с другом своими впечатлениями по поводу этого неудобоваримого умствования. Интеллектуал Бенедикт XVI совершенно не заботился о сотрудниках средств массовой информации.

Сентиментальное возвращение на родину

Тремя днями ранее стартовало четвертое международное турне Бенедикта XVI. Речь шла о немного необычном пасторском визите, ибо папа решил посетить свой родной край – Баварию. В прошлом году преемник Иоанна Павла II приезжал в Кёльн, чтобы возглавить там Всемирные дни молодежи. Это стало его первым путешествием за пределы Италии. Германии выпал случай встретить первого, только что избранного немецкого папу современной истории.

«Немецкий» папа или… «баварский»? Бавария – это не Германия, несмотря на то, что сегодня она является одной из самых крупных ее земель. Присоединенная в 1871 году к остальной части немецкого Рейха, в котором в то время доминировала Пруссия, Бавария отнюдь не утратила свою собственную историю, культуру, язык и обычаи. А также религию. Пестрящая куполами колоколен и готическими шпилями Бавария являет собой католический удел, жители которого никогда не уступали призывам Реформации. В детстве Йозефа Ратцингера окутывала такая же ревностная католическая среда, какая окружала и Кароля Вой-тылу, будущего Иоанна Павла II, в его родной Польше. В самолете по пути в Мюнхен, отвечая на вопросы журналиста, папа цитировал свою книгу, вышедшую в августе под названием Mein Herz schlagt bayerisch («Мое сердце бьется по-баварски»).

Позже, будучи преподавателем в Бонне, Мюнстере и Тюбингене, профессор теологии аббат Ратцингер открыл для себя не только жизнеспособность протестантизма, но и контрастирующую с экуменизмом реальность. В каждом из этих университетов рядом с факультетом католического богословия соседствовал факультет протестантского богословия. Именно эту интеллектуальную близость и вспомнил не без ностальгии в начале своего выступления Бенедикт XVI. Разве в 1541 году в университете Регенсбурга не имело место первое великое противостояние эрудитов в лице лютеран и католиков?

Прибыв накануне вечером, папа заночевал в крупной семинарии Святого Вольфганга. В этом городе он чувствовал себя дома. Здесь в 1969 году он принял догматическую кафедру, стремясь убежать от волнений, потрясавших университет Тюбингена после 1968 года. Тогда он остановился у своих брата и сестры Георга и Марии, живших в квартале Пентлинг недалеко от Дануба, пока не построил свой собственный дом на Бергштрассе, 6. Именно туда прибыл как-то раз в марте 1977 года апостольский нунций в Германии монсеньор Гвидо дель Местри, чтобы сообщить Ратцингеру о его назначении на должность Мюнхенского архиепископа. На тот момент Ратцингеру было 50 лет. С тех пор минуло ровно 30 лет.

Его официальный день начался в 10 часов утра с великой мессы под открытым небом на лугу Ислингер Фельд, на окраине города, куда Бенедикт XVI прибыл в папамо-биле на полчаса раньше условленного времени. Встреченный ликующей толпой из 250 тысяч верующих, он уже успел коснуться в своей проповеди темы «смертельных болезней религии и разума», производящих «ненависть и фанатизм». Никогда никакой папа, включая Иоанна Павла II, не чествовал с такой настойчивостью «креативное мышление», выступающее основой христианской веры. Бенедикт XVI знал, что вернется к этой теме во время своего выступления перед «мужами науки».

Подобные вопросы всегда будоражат сознание теолога, а Ратцингер никогда не переставал быть теологом. После того как он оставил преподавательскую кафедфу, чтобы возглавить в 1977 году Мюнхенское архиепископство, а в 1981 году Священную конгрегацию доктрины веры, он не прекращал размышлять над волновавшей его проблемой: могла бы христианская религия позиционировать себя в качестве истинной религии, если бы она стремилась ускользнуть от человеческого разума? Опубликованная Иоанном Павлом II в 1998 году энциклика под названием Fides et ratio («Вера и разум») была навеяна долгими беседами с Рат-цингером. По пятницам вечерами в апостольском дворце друзья размышляли о том, что вера сама по себе ведет к фидеизму и мракобесию, в то время как стремящийся к собственному превосходству разум влечет за собой безумие и тоталитаризм.

Но став папой, тот же Ратцингер пошел намного дальше своего польского предшественника. Как лишенная разумного основания религия приводит к насилию и терроризму, объяснял неоднократно Бенедикт XVI, так и не признающий веру разум порождает релятивизм, нигилизм и фундаментализм. Эти два питающие друг друга отклонения обеспечивают политике полную инструментализацию познания Бога. Поэтому для возможности диалога с различными культурами и другими религиями любая религия должна опираться на человеческий разум, ибо это есть первое условие для поддержания мира во всем мире. Но то, что правильно для христианства, может ли быть таковым и для ислама? В наши дни этот вопрос возник с новой остротой.

Слишком уж неподходящее для средств массовой информации выступление

Прибыв в университет Регенсбурга немногим ранее 17 часов, папа почувствовал некое раскрепощение. В этом почтенном заведении он преподавал на протяжении восьми лет, занимая здесь даже некоторое время должность вице-ректора. Он хорошо помнил этот холл, эти коридоры и эту лекционную аудиторию из серого бетона, в которой ему предстояло произнести речь перед полутора тысячами именитых представителей университетского и научного мира. Там в парадных костюмах присутствовали некоторые из его прежних коллег и многие из его бывших учеников, гордившихся визитом Бенедикта XVI и с любопытством ожидавших появления в стенах университета своего знаменитого соотечественника.

За исключением двух-трех приближенных, все журналисты должны были следить за церемонией на экране из пресс-центра, расположенного в городском парке. Именно здесь, начиная с 9 утра, специальные корреспонденты мировых изданий численностью также около полутора тысяч начали знакомиться с текстом выступления Бенедикта XVI. Как всегда во время путешествия папы, в распоряжение журналистов были переданы три экземпляра его речи: на немецком, английском и итальянском языках. Самые признанные знатоки Ватикана тотчас увидели в ней «след» Бенедикта XVI, который явно собственноручно составил свое выступление, причем на немецком. Доказательством этому служили некоторые переводческие ляпы, имевшие место в двух других экземплярах.

По примеру своих коллег из папской свиты, эти журналисты также обругали про себя сложную речь, которая так мало подходила для средств массовой информации! Они не строили никаких иллюзий по поводу будущих статей для своих редакций, для которых данная поездка представляла интерес исключительно в плане сентиментального возвращения папы Ратцингера в страну своей молодости. Все полагали, что выступление папы перед ученым баварским миром уложится в лучшем случае в краткое резюме и, скорее всего, послужит для читателя обычной приманкой.

Речь папы Бенедикта XVI в Регенсбурге имела мало шансов появиться под крупными газетными заголовками еще и потому, что в то утро вся западная пресса была обращена к памятным церемониям по случаю годовщины терактов 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне. Именно в этот день пять лет назад исламские террористы Усамы бен Ладена из Аль-Каиды направили самолеты на башни-близнецы Всемирного торгового центра, вызвав самое крупное всеобщее потрясение за всю историю США.

Среди прочих своих коллег расположились также и американские журналисты. Все они, от специального корреспондента канала АВС до корреспондента «Нью-Йорк таймс», желали убедиться в том, что поездка папы в Баварию никак не сможет затмить собой передовые статьи, ретроспективы, очерки, свидетельства и реакции, относящиеся к 11 сентября. Если бы только папа хотя бы в нескольких словах коснулся в своей речи этой годовщины! Но нет, бывший преподаватель Ратцингер предпочел ограничиться disputatio[66]66
  От лат. – беседа, спор.


[Закрыть] прежних времен, любезной вневременной беседой, далекой от современности.

Несколько странная цитата

Однако внимание некоторых привлекла одна фраза, несколько странная цитата, стоявшая в самом начале текста. Согласно университетской традиции профессор Бенедикт XVI предвосхитил свою лекцию небольшой притчей в виде риторической провокации, позаимствованной им у одного из своих бывших коллег по Мюнстеру профессора Теодора Кури, переводчика Корана на немецкий язык и признанного специалиста в области исламо-христианского диалога. Он вспомнил об интеллектуальной беседе между византийским императором Мануилом II Палеологом и неким персидским эрудитом, которые в 1391 году рассуждали на тему джихада, священной войны, и отношения религии к насилию. Император бросил своему собеседнику: «Покажи мне, что нового принес Мухаммед, и ты не увидишь ничего, кроме зла и бесчеловечности вроде воззвания к распространению своей веры мечом и огнем!». И император принялся развивать это фундаментальное отличие между христианским видением, провозглашавшим, что «действия вопреки разуму противоречат Божьей природе», и мусульманским видением, согласно которому Бог обладает абсолютной трансцендентностью и не зависит от человеческого разума. Это стало отправной точкой размышлений, которыми Бенедикт XVI собирался поделиться в тот вечер со своей аудиторией.

Некоторые из американских журналистов отметили для себя фразу императора особо и в царившей в пресс-центре суматохе принялись делиться своими впечатлениями. Откуда взялась в речи столь провокационная цитата? Хотел ли папа подчеркнуть ею, что ислам не прибегает к разуму и поэтому склоняется к насилию? Для этого ли Бенедикт XVI недвусмысленно говорил о «священной войне»? Не это ли явилось связью с терактом бен Ладена на Манхеттене? Если это так, заключил специальный корреспондент Ассошиэй-тед Пресс, это может послужить поводом для отправки срочного сообщения…

Европейские журналисты прочли речь папы иначе. Для них бывший профессор Ратцингер продолжил свои размышления на тему взаимодополняемости веры и разума. Он вспоминал тут же, что его первая лекция в университете Бонна в июне 1959 года была посвящена «Богу веры и Богу философов». По словам Бенедикта XVI, через сорок пять лет эта тема приобрела еще большую остроту, ибо «разум, который глух к Божественному», «неспособен» к желанному диалогу между религиями и культурами. Диалог культура как и столкновение цивилизаций, стал навязчивой идеей Бенедикта XVI.

Когда папа закончил свое выступление, было немногим более 18 часов. Едва поприветствовав аудиторию, он, дабы не нарушать своей программы, незаметно покинул зал, не дожидаясь, пока смолкнут аплодисменты. Папамобиль уже ждал, чтобы отвезти папу на вечерню в Регенсбургский собор, которая должна была состояться в 18 ч. 15 мин. во время торжественного экуменического богослужения, где папе необходимо было произнести еще и проповедь. Так всегда бывает во время поездок папы: церемонии сменяют друг друга в невероятном столпотворении сопровождающих лиц, прелатов, офицеров безопасности и выступлений…