Текст книги "Последние тайны Ватикана"

Автор книги: Бернар Леконт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Порядка двадцати голосов…

9 октября 1963 года, когда Собор возобновил свою работу, доктринальная комиссия приступила к изучению двух основных направлений. Между членами комиссии единодушия не было. Недавно назначенные Павлом VI эти «модераторы», свидетели закулисных богословских и пасторских баталий, решили вынести обсуждение на пленарную ассамблею. Кардиналы Кёниг, архиепископ Вены, и Сантос, архиепископ Манилы, должны были беспристрастно ознакомить отцов Собора с двумя наметившимися тенденциями.

Итак, 24 октября кардинал Сантос озвучил десять аргументов в пользу независимости схемы, после чего его коллега Кёниг разъяснил четыре довода в пользу ее включения в конституцию о Церкви. Некоторые наблюдатели отмечали, что австриец сорвал больше аплодисментов. Противная сторона придерживалась на этот счет иного мнения! На следующий же день после необычного поединка оба доклада были распечатаны и розданы в базилике. Монсеньор Феличи объявил, что заключительное голосование состоится 29 октября в ходе 57 генеральной конгрегации. Он неоднократно и неумело настаивал на новом понимании добавленного в название схемы понятия «Матерь Церкви».

В течение двух дней, предшествовавших голосованию, дебаты по поводу Марии приняли размах предвыборной кампании. Отец Балич со стороны мариологов и богослов Карл Ранер с другой стороны читали доклад за докладом сотням епископов в разных уголках Рима. 28 ноября напечатанные и размноженные тексты до позднего вечера рассылались по римским домам. Вышедшая из ватиканской Типографии брошюра Балича передавалась из рук в руки, как если бы она уже была официальной схемой. В таких условиях позволительной была любая хитрость!

В день голосования газеты в изобилии освещали все эти споры, приводя аргументы обеих противоборствующих сторон. Консервативная римская пресса неистовствовала. Однако многие журналисты прекрасно понимали всю нецелесообразность этих дебатов. Так, в газете Le Monde[42]42
  Французская ежедневная вечерняя газета леволиберальных взглядов


[Закрыть] Анри Феске задавал вопрос: «Зачем нужна для Девы специальная схема? В чем ее польза? Ведь никого не смущает, что ни о Христе, ни о Троице никакой схемы нет, хотя они намного важнее Девы!»

За несколько минут до начала сеанса на ступенях собора Святого Петра еще продолжалось распространение текстов и брошюр. У входа в базилику украинский прелат раздавал воззвание восточных епископов в пользу сохранения за Марией ее специфичности, в то время как испанские священники, также старавшиеся в последний момент завладеть несколькими добавочными голосами, объясняли, что голосование за добавление De beata означало голосование против самой Девы! Некоторые отцы Собора, пришедшие на генеральную конгрегацию, обнаружили подобные тексты даже на своих стульях. Такого еще никогда не было.

Перед голосованием председательствующий кардинал Агажанян посчитал правильным уточнить, что данное голосование нисколько не исказит славу Девы Марии, однако его почти никто не слушал. Результат голосования был объявлен в мертвой тишине: из 2193 голосующих 1114 голосов были за добавление De beata в конституцию Церкви, как того хотел Павел VI, и 1074 против. Это было самое разобщенное голосование за всю работу Собора. Схема была похоронена с разрывом в 40 голосов, а именно в 20 голосов большинства!

Эмоции переливались через край. У многих отцов на глазах были слезы. Для многих Дева оказалась «низвергнутой с трона»: она не была больше над Церковью, но в Церкви, как простая смертная. Некоторые подумывали напрямую обратиться к папе. Однако игра была окончена, и к голосованию больше не возвращались. Некатолические наблюдатели, а еще больше католические сторонники экуменизма, были удовлетворены: поскольку культ Марии изобличил католиков-традиционалистов, ярых противников диалога с протестантами.

8 декабря кардиналу Кенигу поручили создать специальную подкомиссию, состоявшую из четырех епископов для продолжения работы над De beata и подготовкой того, что в итоге стало 8 главой конституции о Церкви, которая превратилась в один из главных документов II Ватиканского собора под названием Lumen genttum[43]43
  Догматическая конституция Второго Ватиканского собора Католической Церкви


[Закрыть].

21 ноября 1964 года сразу после провозглашения документа, благодаря которому Мария обрела свое место, Павел VI провозгласил от своего собственного имени положение о «Матери Церкви», не скрывая своего несогласия с мнением доктринальной комиссии. Он предлагал это положение еще будучи кардиналом Монтини. Новое ма-риологическое почитание несколько компенсировало разочарование епископов, привязанных к культу Марии. Особенную радость это вызвало у поляков, среди которых был некто Кароль Войтыла, архиепископ Кракова.

Как бы то ни было, с исторической точки зрения такое поклонение стало явной уступкой страстным почитателям Марии. Понятие «Матерь Церкви» было определенно лучше, чем «посредница» и «соискупительница». Впрочем, папа сделал Баличу и его сторонникам и другую уступку, отведя центральное место в 8 главе конституции Церкви 4 параграфу со следующим названием: «4. Культ Святой Девы в Церкви». Однако, как подчеркивают некоторые внимательные богословы, существует только один христианский культ, в котором Деве отведено, конечно, особое место, но не более того! Что же в таком случае представлял собой этот «культ Святой Девы»?

Спор остался незаконченным. Возможно, он не закончится никогда. Сторонники мариологического культа еще долго будут стремиться к более величественному прославлению Девы Марии. Но тогда, 29 октября 1963 года II Ватиканский собор смог избежать худшего, положив конец догматическому отклонению, которое в действительности вело к идолопоклонству.

9
Иоанн XXII между двух гигантов

Как папа эпохи Собора смог избежать ядерного апокалипсиса

Мир – наш общий дом.

Иоанн XXIII

Вторник, 16 октября 1962 года, 9 часов утра. В Риме в базилике Святого Петра, превращенной в огромный зал заседаний, собралась первая «генеральная конгрегация» II Ватиканского собора. В то утро 2 500 архиепископов и епископов, съехавшихся со всего мира, собрались вместе, чтобы избрать 160 членов будущих комиссий, которым суждено было руководить работой Собора. Через пять дней после торжественного открытия Собора, возглавляемого папой Иоанном XXIII, отцы сразу же перешли к обсуждению главной темы. В субботу они демонстративно отклонили предложенный им метод избрания своих делегатов посредством подготовленных курией анонимных списков. Этот неожиданный бунт высвободил огромную ассамблею, которой надлежало стать не скромной регистрационной палатой, как опасались многие, но подлинным фойе размышлений и дебатов на тему адаптации Церкви к современному миру.

Тремя днями ранее папа предоставил аудиенцию дипломатам, приехавшим посмотреть на начало этого исторического процесса. Послам и поверенным в делах из двадцати четырех стран Иоанн XXIII объяснял на французском языке, что помимо своих чисто религиозных дел Собор должен способствовать установлению «нового порядка в человеческих отношениях» и «подлинного мира», а также «прекращению вражды между людьми разных национальностей и мировоззрений!»

Среди присутствующих один из дипломатов подавил едва уловимую дрожь. Это был посол США в Италии Джордж Фредерик Райнхардт, прекрасно понимавший, что произнесенные папой слова как нельзя лучше отражали неспокойную действительность…

***

Вторник, 16 октября 1962 года, 9 часов утра. В Вашингтоне президент Джон Кеннеди спокойно завтракал, просматривая утренние газеты, когда вдруг к нему со срочным визитом явился один человек. Это был советник Белого дома по делам безопасности МакДжордж Банди. Он не решился беспокоить своего шефа среди ночи, однако информация, которую он принес в своем портфеле, больше ждать не могла. Речь шла о сверхсекретных снимках, сделанных над Кубой два дня назад двумя самолетами-разведчиками U-2, пилотируемыми майорами Андерсоном и Хейзером.

На увеличенных в тридцать раз фотографиях отчетливо было видно, как Советы устанавливали пять баз баллистических ракет в Кристобале, Сан Канделарии, Гуанайе, Сагуа-ла-Гранде и Ремедиосе. Ясно просматривались двадцать четыре единицы ракет средней дальности, ракетные пусковые установки и хранившиеся поблизости боеголовки. Несколькими неделями ранее на этом месте были лишь саванна да пальмы.

Джон Кеннеди тотчас осознал ужасную угрозу, которую эти ракеты представляли для безопасности США и мира в целом. Озадаченный президент посмотрел на своего сотрудника: разве тот не уверял его еще накануне, что военная помощь СССР своему новому кубинскому союзнику не несла Соединенным Штатам «никакой смертельной угрозы»?

– Мы ошиблись! – ответил советник Банди.

Историческое совпадение. В день, когда в Риме открылось первое заседание Собора, изменившего впоследствии крупнейшее образование мира, этот самый мир семимильными шагами приближался к величайшей катастрофе, которую человечество еще не знало.

Адская партия в покер

Когда 20 января 1961 года Джон Кеннеди сменил в Белом доме Дуайта Эйзенхауэра, первое, что он нашел на письменном столе своего предшественника, оказалось «срочное» кубинское досье. С тех пор как власть на острове в январе 1959 года перешла в руки Фиделя Кастро, ситуация между США и их новым соседом обострилась. Куба со своей стороны приступила к жесткой национализации североамериканских богатств и установлению дипломатических отношений с СССР; американские же руководители, в свою очередь, не скрывали намерения всеми способами устранить власть имущего чужака и вернуть себе контроль над островом. В нарушении всех международных правил старый Эйзенхауэр и ЦРУ планировали предпринять военное вторжение на Кубу посредством подготовленных для этой цели кубинских эмигрантов. Под давлением окружавших его «фоконов» Кеннеди осуществил рискованную инициативу своего предшественника, за которую поплатился унизительным поражением в бухте Кочинос в апреле 1961 года и тотальным равнением Кастро на своего нового советского друга.

Однако в то время отношения между США и СССР уже были натянутыми из-за ядерного оружия, объем и эффективность которого обуславливали так называемую «гонку вооружения». В ноябре 1961 года в Турции США развернули 15 ракет средней дальности «Юпитер» и 30 таких же ракет в Италии. Эти ракеты с ядерными боеголовками весом 1,4 мегатонн были способны достичь территории СССР, что приводило Советы в бешенство. В мае 1962 года Хрущев дал разрешение на операцию «Анадырь»: к новому кубинскому союзнику через Атлантику спешно направились 50 000 солдат и техников, а также 36 ядерных ракет СС-4 и СС-5, которые должны были «отговорить» США от завоевания мятежного острова. Позже в своих «Воспоминаниях» Никита Хрущев писая: «Я постоянно думал: если Куба падет, нас оттолкнут и другие латиноамериканские страны. Они решат, что, несмотря на всю свою мощь, Советский Союз только и смог сделать для Кубы, что выразить перед ООН свои неубедительные протесты!» Хрущев также понимал, что на него внимательно смотрел его новый идеологический сторонник в лице коммунистического Китая и Мао Цзедуна. Ставкой в этой адской партии лживого покера было лидерство СССР, которое он 3 течение полувека сохранял перед лицом всего «прогрессивного» мира…

2 октября в атмосфере строжайшей секретности Кремль начал операцию «Кама». Четыре боевых субмарины класса «Фокстрот» покинули Кольский полуостров в Северном море. Перед ними стояла задача: выйти в Атлантический океан и, не обнаруживая себя, присоединиться к идущим на Кубу судам для защиты их от американской агрессии. Мало кто даже в Москве знал, что на борту этих субмарин находились ядерные торпеды. Все официальные представители Никиты Хрущева, включая советского посла в Соединенных Штатах Анатолия Добрынина, долго старались всех уверить, что поставки на Кубу советского вооружения осуществлялись исключительно в оборонительных целях.

Американцы проиграли информационную войну, потратив около месяца на распознавание и оценку новой советской угрозы. Этому было три причины: сначала Кеннеди, желая продемонстрировать добрую дипломатическую волю, отменил 5 сентября полеты знаменитых U-2; когда же, наконец, президент решил возобновить полеты, операцию парализовало внутреннее соперничество между Пентагоном и ЦРУ; наконец, съемкам с самолетов помешал удар стихии, особенно тропический циклон «Элла», бушевавший до вечера 14 октября…

Возрастающее напряжение

Выслушав долгий доклад своего советника МакДжорджа Банди, президент Кеннеди тайно созвал 11 утра Совет национальной безопасности, пригласив на него нескольких экспертов. На этом продолжительном совещании присутствовали: вице-президент Линдон Джонсон, министр юстиции Роберт Кеннеди, государственный секретарь Дин Раск, секретарь министерства обороны Роберт Макнамара, директор ЦРУ Джон Маккон… Изучив фотографии, они пришли к окончательному и неопровержимому заключению: речь действительно шла о полной комплектации ракетных установок, предназначенных для ракет средней дальности с ядерными боеголовками. Было видно, что на этих сооружениях день и ночь трудились тысячи рабочих.

Дискуссия была оживленной. Советские ракеты, размещенные в 150 км от Флориды, представляли для американцев безусловную угрозу. Шок, головная боль. Обеспечение «равновесия угрозы» – атомное «устрашение» зиждилось на возможном ответном ударе, который могло нанести любое государство в случае ядерной атаки… если только это позволяла сделать не слишком короткая дистанция между противниками!

По возвращении в Пентагон Роберт Макнамара срочно сформировал группу, включавшую в себя всех военачальников, разведчиков и военных инженеров… В атмосфере строжайшей секретности во Флориде наспех были собраны значительные наземные силы. Позже к ним присоединились два воздушно-десантных дивизиона, готовых высадиться на злосчастный остров. Следующие вылеты самолетов-разведчиков показали, что через Атлантику в направлении Кубы двигались 26 новых советских судов, груженных боеголовками и тяжелым материалом, которые к тому времени уже пересекли отметку «Азоры-Новая Земля». Революцию Кастро – кошмар для американских руководителей – Кремль решил защищать любым способом. И, скорее всего, любой ценой.

***

Суббота, 20 октября. В Риме съехавшиеся со всей планеты кардиналы, архиепископы и епископы открыли свое первое крупное обсуждение, касавшееся литургической реформы. В тот день в рамках своей работы отцы Собора приняли помпезное «Послание миру», свидетельствовавшее об их неравнодушии к тревогам современного человечества, в том числе и в вопросах мира. Текст, конечно же, был несколько необычным, но слишком уж обобщенным. Никакой связи с действительностью. Ничего общего с назревавшим Карибским кризисом. Документ тотчас был предан забвению, и епископы вернулись к литургической реформе…

Один миллиард жертв?

Понедельник, 22 октября. В Вашингтоне Джону Кеннеди доложили из ЦРУ о четырех советских субмаринах, направлявшихся для сопровождения хрущевских кораблей. Серьезно поразмыслив, президент решил поместить их «на карантин», иными словами, устроить Кубе морскую блокаду вопреки международным соглашениям. По приказу Белого дома для перехвата вражеского флота были направлены 8 авианосцев и 78 воздушных эскадрилий. Для оправдания своего поступка президент лично выступил в 20 часов по телевидению, обвинив СССР в «очевидном и умышленном пренебрежении» Уставом ООН.

Это выступление вызвало в стране шок. Каждый понимал, что Кеннеди был настроен решительно: если размещенные на Кубе русские ядерные ракеты коснутся американской земли, то американские ракеты тотчас же полетят на советскую. Сидящий перед телевизором сенатор Хьюберт Хамфри, горячий сторонник прекращения ядерных испытаний, которого Кеннеди обошел на выборах весной 1960 года, воскликнул:

– Следующие 24 часа станут решающими!

К концу дня текст этого телевизионного выступления был передан государственным секретарем Дином Раском советскому послу Добрынину, который был очень удивлен решением президента. Ведь русский дипломат все время убеждал своих кремлевских начальников в том, что американцы были настроены «слишком либерально, чтобы воевать». Неожиданная твердость Кеннеди могла стоить ему должности…

В ООН американское решение активно критиковалось, особенно представителями Восточной Европы и стран третьего мира. Представители западных держав встретили его сдержанно. Генеральный секретарь ООН У Тан не скрывал своего беспокойства:

– Речь господина Кеннеди была самой зловещей и самой значительной, которую я когда-либо слышал из уст главы государства!

На следующий день созванному в срочном порядке Совету безопасности американский делегат Эдлай Стевен-сон представил фотографии, сделанные с борта U-2. Его советский коллега Валериан Зорин принялся с апломбом все отрицать:

– Эти снимки – монтаж американских спецслужб! Я утверждаю, что на Кубе нет никаких советских ракет!

В Рокенкуре под Парижем главнокомандующий НАТО в Европе (Shapè) привел свои базы в состояние боеготовности. В Москве силами Варшавского договора маршал Гречко сделал то же самое. Фатальный механизм был приведен в действие. С тех пор, как двенадцатью годами ранее две сверхдержавы обзавелись атомным оружием, стал воплощаться в жизнь наихудший из всех воображаемых сценариев. Политики и военные понимали, что на мир неумолимо надвигался беспрецедентный атомный катаклизм.

Один из наиболее близких к Кеннеди людей, его советник и друг Артур Шлезингер записал в своем дневнике: «Отныне мы оказались вне всяких тактических маневров: все дороги ведут к катастрофе. Непреклонные обязательства, от которых ни Кремль, ни Белый дом уклониться не могут, способны повлечь за собой неизбежную цепную реакцию». Все специалисты знали, что эта «неизбежная» цепная реакция может привести к гибели как минимум одного миллиарда человек.

В тот день прибывший в Вашингтон американский поверенный, встретившийся перед своим вылетом с Хрущевым, привез в США реплику хозяина Кремля:

– Если Соединенные Штаты хотят войны, то мы все встретимся в аду!

Андоверские кулуары

Вторник, 23 октября, Андовер, штат Массачусетс. В тихом изолированном колледже два дня работал научный коллоквиум, на который в рамках «неполитических» переговоров между двумя сверхдержавами, собрались два десятка американских и советских ученых. Это была уже третья встреча в разгар холодной войны, в ходе которой собравшиеся питали надежды на «мирное сосуществование», способное не допустить войну между Востоком и Западом. Первая такая встреча состоялась в Ганновере в Нью-Хэмпшире в 1960 году; вторая – в Крыму в 1961 году. Финансирование этих встреч осуществлял фонд Форда. Конечно, никто не верил, что такие встречи способны установить мир во всем мире, однако участники оных завязывали контакты, сопоставляли свои исследования, порой симпатизировали друг другу и держали один другого в курсе событий.

В тот вторник все разговоры вращались вокруг переданного накануне вечером телевизионного обращения Кеннеди. Присутствовавшие на встрече ученые, писатели, пропагандисты и секретные агенты прекрасно осознавали всю серьезность создавшейся ситуации. На фоне общего беспокойства и тревоги некоторые американские организаторы советовали своим советским гостям как можно скорее вернуться домой, «пока еще было не поздно».

В конце дня одного из сопрезидентов коллоквиума Нормана Казинса пригласили к телефону. На другом конце провода он услышал голос советника Джона Кеннеди Теда Соренсена. Белый Дом судорожно пытался отыскать посредников, способных повлиять на упрямство советских руководителей. Кеннеди позвонил также философу Бертрану Расселу, руководителю другого «неформального» кружка Pugwash Conférences on Science and World Ajfairs[44]44
  Пагуошское движение ученых – движение ученых, выступающих за мир, разоружение и международную безопасность, за предотвращение мировой термоядерной войны и научное сотрудничество.


[Закрыть], где каждый год встречались пацифисты Запада и Востока.

Прогрессивный журналист и директор Saturday Revue[45]45
  Периодическое издание США.


[Закрыть]Казинс длительное время ратовал за учреждение независимой и суверенной мировой власти, способной выступить посредником в случае возникновения ядерной угрозы. Поскольку в решении данного вопроса ООН оказалась совершенно недееспособной, Казинс полагал, что положить конец «биполярному» мышлению, неизбежно ведущему к  противостоянию, сможет только папа римский. Практический свободный от какого бы то ни было политического пристрастия, нечувствительный к экономическому и военному давлению, наделенный неоспоримыми моральными преимуществами, понтифик смог бы, по мнению Казинса, образумить две противоборствующие стороны «маловероятного триумвирата».

Соренсен объяснил Казинсу, что президент был в курсе его предложения. Он звонил ему потому, что «ситуация вышла из-под контроля» и что необходимо было безотлагательно испробовать все возможные средства, чтобы остановить приведенный в действие военно-политический механизм. Продолжая искать в своем окружении другие связующие с Ватиканом ниточки, Кеннеди умолял Казинса попытаться применить на практике свою старую теорию, и, оставив все свои дела, помочь ему установить контакт с папой Иоанном XXIII.

Казинс не был лично знаком с папой, однако сохранил несколько прежних контактов в бытность своего пребывания в Риме. Он заперся в небольшом андоверском конференц-зале в компании своего друга отца Морлиона, доминиканца бельгийского происхождения, вхожего в американские секретные службы. 58-летний Феликс Морлион отличался несколько скандальной репутацией и имел два известных пристрастия: кино – он писал для Феллини и Росселлини – и сближение Запада с Востоком. Загадочный, скрытный, подозрительный полиглот был хорошо знаком с римской курией, где у него были не только друзья, но и недоброжелатели, как, например, секретарь Конгрегации Священной Канцелярии кардинал Пиццардо, который двумя годами ранее попросил его даже покинуть Рим!