Текст книги "Последние тайны Ватикана"

Автор книги: Бернар Леконт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Епископы, последовавшие за Петеном

Профессор Латрей принялся за работу, не имея при этом ни средств, ни документалиста, ни архивов. Последние были перевезены в 1940 году в другое место и там утрачены. Не было у него и телефонного справочника. В таких стесненных условиях было очень сложно что-либо выяснить в провинциальных епархиях, уточнить некоторые подозрительные обвинения и бездоказательные доносы, определить настроение католического населения, оценить риск возникновения народных волнений и нарушения общественного порядка…

Факт был налицо: французские епископы в большинстве своем присоединились к маршалу Петену. Скорее не из-за принятия его проекта «национальной революции», а из-за подчинения действующему правительству. Разве глава французского государства не обладал легитимностью после знаменитых выборов 10 июля 1940 года, в ходе которых 569 членов парламента против 80 доверили ему всю полноту власти? Кроме того, «победитель Вердена» оказывал вначале на предстоятелей католической Церкви такое же гипнотическое воздействие, как и на все бесчисленное множество французов.

В первые два года существования режима католические руководители одобрили меры, принятые правительством Виши, особенно те, которые ставили своей целью «исправить» антицерковные законы довоенного времени, касавшиеся свободной школы и конгрегаций. Многие католики видели в режиме Петена реванш над позорной «Республикой», виновной во всех их унижениях за последние полвека. И даже тогда, когда за всем этим между Церковью и Виши быстро установились напряженные отношения, вызванные, в частности, молодежными движениями, подавляющее большинство французских епископов продолжали являть досадную пассивность.

Так, в ответ на антиеврейские меры, главы французской Церкви, в отличие от своих голландских коллег и бельгийских епископов, с величайшей осторожностью опубликовали всего лишь одно коммюнике. В частной беседе с корреспондентом La Croix в Ватикане монсеньором Фонтене-лем Пий XII сообщил, что нашел письмо французских епископов «слишком бледным» и выразил восхищение их голландскими братьями, которые в глазах папы служили «образцом для подражания».

Несколько епископов, правда, смогли побороть это малодушие. Это были архиепископ Тулузы монсеньор Сальеж, епископ Монтобана монсеньор Теас, которые в разгар лета 1942 года публично выступили против преследования еврейского населения, зачитав в своих церквях протестные письма. Такое поведение привело в страшную ярость главу правительства Пьера Лаваля, который безрезультатно потребовал у нунция отставки монсеньора Са-льежа. Это отважное меньшинство претерпевало непонимание, критику и угрозы. С годами напряжение между католиками петенистами и голлистами переросло в решающую фазу, дойдя в некоторых случаях до степени убийственного противостояния. Например, между тем или иным близким к оккупантам епископом и той или иной группой священников, вовлеченных в движение Сопротивления. Именно этот факт заставил Жоржа Бидо и руководителей христианских демократов опасаться «серьезных волнений» среди католического населения.

Проблема заключалась в том, что большинство французских епископов, как и их прихожане, были одновременно и петенистами, и антинацистами. Такая ситуация красноречиво проявилась на примере примаса Гольского кардинала Жерлье. Архиепископ Лиона ясно обозначил свою приверженность правительству Виши, произнеся в ноябре 1940 года во время встречи с маршалом: «Сегодня Петен – это Франция!» В этом загадочном «сегодня» и была сокрыта вся двойственность человека, который поддерживал участвовавших в Сопротивлении лионских католиков, прятал евреев, которым грозила депортация, – как родных детей великого раввина Якоба Каплана – и опубликовал письмо, обличающее «постыдное преследование» еврейского народа.

Освобождение Парижа обнажило всю сложность создавшейся ситуации. Когда 25 августа 1944 года генерал де Голль прибыл в городскую ратушу, все увидели, как капеллан FFI[30]30
  Forces françaises de l'intérieur — французские внутренние силы движения Сопротивления.


[Закрыть] отец Брукбергер буквально изгнал из среды собравшихся второго епископа Парижа монсеньора Боссара! Парижского архиепископа кардинала Сюара настойчиво просили воздержаться от присутствия в Нотр-Даме во время проведения по желанию генерала благодарственного молебна Те Deum. Ведь Сюар четырьмя месяцами ранее торжественно встречал в Нотр-Даме маршала Петена! А еще раньше в июне 1944 годя он в окружении французских и немецких военных проводил траурную мессу по поводу кончины начальника пропаганды Виши Филиппа Анрио.

11 ноября озадаченный кардинал Тиссеран констатировал, что Сюара, у которого он остановился на улице Барбе-де-Жуи, отстранили от участия в военном параде, с радостью пригласив его самого. Вокруг архиепископа Парижа поползли самые невероятные слухи. Сам же Сюар пессимистично готовился к изгнанию. Возможно, к замещению самим Тиссераном. Почему бы и нет? Популярность последнего была настолько же велика среди бывших участников Сопротивления, насколько и противоречива в недрах французской Церкви. Некоторые видели его уже архиепископом Парижа, другие питали к нему глубокую неприязнь. Что и говорить, обстановка была нездоровой.

Именно в такую тяжелую пору горьких воспоминаний, мести и доносов Латрей и приступил к своим исследованиям. Шаг за шагом он выполнял порученное ему задание, не скрывая от своего министра, что «слишком масштабное» обновление епископата являлось пожеланием «абсолютно химерическим», и что лучше было бы ограничиться замещением «определенного числа» епископов, мотивируя это чисто религиозными причинами, как, например, отказом такого-то епископа от должности капеллана в каком-нибудь отдаленном месте…

Новый нунции Парижа

Для Тиксье и Латрея прибытие в Париж монсеньора Ронкалли стало хорошей новостью, поскольку оно устраняло собой главное препятствие «чистки епископата». Кроме того, быстрое назначение нового нунция в сопровождении формального признания нового правительства Франции в Риме, согласно отправленной 14 декабря советником Юбером Гереном депеше, расценивали, как последнюю уступку папы, стремившегося к примирению французской нации. Последнюю уступку…

К 63-летнему Анджело Джузеппе Ронкалли в Риме, может быть, и не относились как к некоей значимой фигуре, возможно, он не заканчивал Академии благородного духовенства, не представлял собой «первый выбор» папы, но он обладал тремя качествами, которые были очень полезны в его новом назначении. Во-первых, он хорошо говорил по-французски; во-вторых, был хитер, как бергамский крестьянин, и, в-третьих, спасал евреев во время войны. Вдобавок к этому он был очень проницателен. Комментируя свое назначение на должность парижского нунция одному из своих близких друзей, Ронкалли процитировал старую итальянскую пословицу:

– За недостатком лошадей, рады и ослам!

Ронкалли был «удивлен и напуган своим неожиданным продвижением, однако принял его. 21 декабря он был аккредитован Министерством иностранных дел Франции. 27 числа Ронкалли вылетел из Анкары. После утомительного путешествия: Бейрут, Каир, Бенгази, Неаполь – 28 числа в 15 часов Ронкалли, наконец, прибыл в Рим, где Тардини сурово сообщил ему, что на него пал «выбор самого папы». В Государственном секретариате Ронкалли снабдили двумя краткими речами, написанными монсеньором Валери, которые он должен был произнести по приезде в Париж: речь на вручении верительных грамот и знаменитое пожелание…

1 января 1945 года в 11 часов утра в особняке Бриенн на улице Сен-Доминик, где временно располагалось французское правительство, новый нунций от имени всего дипломатического корпуса произнес перед генералом де Голлем такие слова:

– Господин президент… Благодаря вашей политической прозорливости и энергии эта чудесная страна вновь обрела свободу и веру… Франция вернула себе свой привычный облик и свое место среди народов… Она сможет указать путь, который в правде и единстве сердец приведет к спокойствию и долговечному миру…

Стоявшие плотными рядами перед главой нового правительства Франции послы громко зааплодировали своему новому декану.

Едва устроившись в респектабельном особняке Монако, расположенном на углу авеню Президента Уилсона недалеко от Альмы, новый нунций принялся каждый день посвящать встречам и аудиенциям. В хитросплетениях французской политики нунция направлял его первый советник монсеньор Пачини. Больше всего Ронкалли интересовал вопрос о чистке среди епископов. Он долго беседовал с кардиналом Сюаром и его помощниками. Он принял и только что вышедшего из тюрьмы «сопротивленца» монсеньора Теаса из Монтобана, и «петениста» монсеньора Дютуа из Арраса, на котором тяготела угроза поражения в правах. Благодаря Тардини, который в ноябре тайно принял в Риме светского специального корреспондента от временного правительства Шарля Флори, Ронкалли узнал, что Жорж Бидо намеревался выслать «приблизительно 35 архиепископов и епископов». Это было слишком много.

В своем кабинете на улице Монсо профессор Латрей метал гром и молнии: из-за разницы положений он не мог видеть ни де Голля, ни Ронкалли, и должен был хранить в тайне свой список «приговоренных» епископов. Что же касалось его личных резервов – особенно отсутствия обвинительных документов на подавляющее большинство епископов, – то они дали повод Адриену Тиксье заподозрить Латрея в излишней сдержанности. Министр без обиняков напомнил своему эксперту, что они не опустятся ниже отметки в «десять или двенадцать» фамилий. 3 февраля Латрей составил новый секретный список. В него вошли: Фельтен (Бордо), Мармотен (Реймс), Герри (Камбре), Дютуа (Аррас), Сембель (Дижон), Шоке (Лурд), Деле (Марсель), Овити (Менд), Серран (Сен-Бриёк), Боссар и Курб (Париж), а также Вьель (Раба). Для чего, для формы?

Стратегия Ронкалли

23 января Шарль де Голль принял, наконец, Ронкалли в своем кабинете на улице Сен-Доминик. Официально в своей беседе они упомянули лишь отъезд монсеньора Валери и будущий приезд в Рим нового французского посла философа Жака Маритена. О чистке епископата не было сказано ни слова. Осмотрительный де Голль предпочел передать это дело в руки ответственных министерств (министерствам внутренних дел, иностранных дел и юстиции). Ронкалли тоже был рад не поднимать больную тему: оттянутое время работало на него.

Нунций не знал, что генерал находился под впечатлением визита, который нанес ему 18 декабря кардинал Тиссе-ран. Прелат в то время как раз возвращался из своей длительной «частной» поездки по Франции – Лилль, Амьен, Бельфор, Лион, Прива, Ле Пюи и т. д., – ради которой генерал тайно выделил ему автомобиль. Три недели переговоров, десятки формальных и неформальных встреч определенно нюансировали суждение Тиссерана о епископах, оскандалившихся с режимом Виши. Кардинал сообщил де Голлю о снисходительности в отношении епископов со стороны самих католиков, в том числе большинства бывших участников Сопротивления. Это не имело ничего общего со страстями, бушевавшими в некоторых парижских дворцах! Он утверждал, что опасение по поводу возникновения волнений среди католиков было сильно преувеличено, что противоречило слишком политизированным предсказаниям коммунистов и католиков CNR[31]31
  Comité National de la Résistance — Национальный комитет движения Сопротивления.


[Закрыть]. Де Голль был озадачен: не было ли важнее беспорядочной и подозрительной охоты за епископами примирение французской нации?

Когда 30 января аудиенции у генерала удостоился Лат-рей, он понял, что у последнего было намного меньше злобы и ярости, чем у руководителей канувшего в лету Национального комитета освобождения. Это впечатление подтвердили директор кабинета де Голля Гастон Палевски и глава кабинета Рене Бруйе. Глава правительства, казалось, убедился в том, что ситуация среди французских католиков была намного менее напряженной, чем ее представляли на бурных совещаниях MRP[32]32
  Mouvement républicain populaire – Народно-республиканское движение, партия MRP


[Закрыть] и мстительные издатели UUmanité[33]33
  Французское периодическое издание левого толка.


[Закрыть]. В ходе беседы де Голль допустил, что необходимо пожертвовать «четырьмя или пятью епископами». Латрей был очень удивлен, однако фамилии их спросить у генерала не осмелился.

Наконец 17 февраля Латрей был принят монсеньором Ронкалли. Как рассказывал впоследствии Латрей, нунций был «очень живым, милым человеком, этаким толстячком», сыпал словами, «не давая возможности что-либо сказать в ответ». Он, разумеется, не назвал ни одного имени, но спросил, не были ли эти «неугодные» епископы осуждены напрасно, попав «под горячую руку»? Он с сожалением заявил, что неплохо было бы знать, в чем их точно следует обвинять. Поспешил ободрить: конечно, нужно сделать все для общественного спокойствия! Стратегия хитрого Ронкалли была ясна: утопить досье в волне всевозможных замечаний и выиграть время.

26 февраля Латрей нанес нунцию новый визит. И снова Ронкалли окутал его своим красноречием. Узнав, что Лат-рей был отцом десятерых детей, прелат развил целую теорию о католической семье, будучи сам одним из тринадцати братьев в семье. И нунций принялся искать в своих вещах фотографию своего родного брата, у которого тоже было десять детей! Епископы? Он живо сожалел, что еще не получил от правительства никакого письменного предложения…

Все это начинало раздражать заместителя директора отдела Культовых дел. Кто что решал? Как во всем этом ориентироваться? Он настойчиво теребил Тиксье, послав ему два уведомления 13 марта и 2 апреля. Ответа не последовало. 11 апреля находившийся проездом в Париже посол Мари-тен увидел Латрея и сообщил ему, что у него нет больше никаких инструкций. В тот самый день Ронкалли встретился на набережной д’Орсе с министром Жоржем Видо. «Мы больше часа горячо спорили», – записал нунций в своем дневнике. Бидо злился, раздражался, однако никакого списка ему не передал. В глубине души Ронкалли был этому рад. «Это хороший знак», – записал он в своем ежедневнике.

За три месяца у нунция сложилось свое собственное мнение. Теперь настала его очередь путешествий по провинциальной Франции. Святую неделю он провел в аббатстве Солесма. Там он естественно узнал, что в аббатстве нашел приют архиепископ Экс-ан-Прованса монсеньор дю Буа де ля Вильрабель. Ронкалли проникся очарованием и доводами этого достойного и образованного человека, который определенно был вне своего времени. Однако Ронкалли начинали раздражать отравлявшие политику приступы ненависти и мести. Ему стало известно о трагической гибели монсеньора Торричелла из Бергамской епархии, убитого в январе партизанами Ажена, считавшими его фашистом…

Окончательно определившись со своими умозаключениями, «толстяк» Ронкалли решил, что епископы не совершили никакого преступления, что процесс по их делу был несправедливым и что он должен сделать все, чтобы спасти их от позора. Всякий раз, встречая на обедах министра, он изображал полную наивность, говорил о разных вещах и веселил гостей своими знаменитыми fioretti[34]34
  Fioretti — «Цветочки» – сборник повествований, легенд, эпизодов из жизни Св. Франциска Ассизского, составленный монахом ордена братом Уголино в 1320-х гг. на латинском языке.


[Закрыть]. Он знал, что у его собеседников история епископов вызывала недовольство, что она интересовала только Бидо и некоторые круги бывших участников Сопротивления. Он также знал, что начинало вырисовываться другое, более важное дело для установления в стране мира и покоя: это дело свободной школы.

11 мая Палевски представил, наконец, Ронкалли намеченный де Голлем «черный список». Нунций постарался скрыть свое удовлетворение: в списке значилось не более семи имен. Из него исчезли некоторые важные прелаты, такие как Сюар (Париж) или Мармоттен (Реймс). Но еще предстояло обсудить судьбу других лиц: Фельтена (Бордо), Серрана (Сен-Бриёк) и Боссара (Париж). Спустя неделю во время обеда с генералом де Голлем Ронкалли с жаром вступился за Фельтена и сумел добиться его исключения из списка! Оставалось убедить папу, что решающий момент, возможно, уже настал…

«От тридцати до трех»

29 мая Тардини сообщил монсеньору Ронкалли, что папа Пий XII согласился с уходом некоторых епископов. Но каких? Впоследствии это было решено напрямую с кабинетом де Голля. При каком условии? При условии полной секретности. А также чтобы эти епископы сами подали в отставку без вмешательства Святого Престола. Было очевидно, что Пий XII намеревался установить наилучшие отношения с современными французскими руководителями. По его мнению, только они могли сдержать тревожный рост избирателей коммунистической партии, как было в Италии. Ронкалли понимал, что именно ему предстояло убедить этих «неугодных» представить папе прошение об отставке. Касательно двоих из них, Ля Вильрабеля (Экс) и Овити (Менд) вопрос был решен. Единственным, кто отказывался еще от отставки, был Дютуа (Аррас). Однако нунций, который был в прекрасных отношениях с министром юстиции христианским демократом Пьером Анри Тетгеном, объяснил непокорному епископу, что только отставка сможет убедить гражданское правосудие отказаться от процесса, способного привести его к поражению в правах…

27 июля 1945 года нунций сообщил Латрею о решении Ватикана принять отставку архиепископа Ля Вилльрабеля, епископов Овити и Дютуа, а также второго епископа Парижа монсеньора Боссара. Удивления не последовало: судьба этой четверки давно уже была решена. К этому списку были добавлены еще трое особо никому не известных апостольских викария: Вьель (Раба), Пуассон (Сен-Пьер-и-Микелон) и Гримо (Дакар). И все. Ни сообщения в прессе, ни публичного комментария. Это были далеко не «тридцать пять» и не «двадцать четыре» епископа, ожидавших лишения сана! Бахвал Ронкалли хвастал в письме одному из своих друзей: «У меня просили тридцать епископов, а я уступил только троих!» В ходе этой длительной сделки «забыли» о предложениях CNR, касавшихся посвящения в епископский сан тех священников, которые отличились в движении Сопротивления. Перестановка в церковном мире прошла без шума и помпы, и без давления со стороны активистов MRP!

Оставался последний вызов. Все знали, что в Риме Пий XII рано или поздно собирался созвать консисторию для назначения новых кардиналов. Однако у «старшей дочери Церкви» Франции оставалось не более трех действующих кардиналов (Сюар, Льенар, Жерлье), поэтому она надеялась на то, что ей подарят еще троих. Этим вопросом заинтересовался де Голль. И не только. Немного обеспокоенные Маритен и Латрей умножили старания по предупреждению своих партнеров в Риме (Тардини) и Париже (Ронкалли) соответственно о недопущении назначений некоторых спорных архиепископов, таких как Мармоттен (Реймс) или Фельтен (Бордо), несмотря на то, что их города традиционно считались «кардинальскими», поскольку это могло нарушить секретное соглашение с правительством!

Вместо этого почему бы не поставить во главе особенно чувствительных к политике епархий тех, кто участвовал в Сопротивлении? Предусмотрительный Латрей предложил три кандидатуры: знаковую личность юго-западного подполья монсеньора Сальежа (Тулуза), монсеньора Пети де Жюлльвиля (Руан) и монсеньора Рока (Рен). Заместитель директора поделился со своим выбором с послом в Риме Маритеном, почти не строя при этом никаких иллюзий. Всякий раз, когда апостольский нунций слышал этот настойчивый вопрос, он начинал протестовать с деланным испугом:

– Даже не думайте об этом! Это решение зависит только от папы!

В действительности же нунций не любил Сальежа и страшно противился его назначению под предлогом того, что он был паралитиком и не умел говорить, что противоречило долгу и обязанностям кардинала. Во время аудиенции у Пия XII 8 октября Ронкалли назвал имена Пети де Жюлльвиля и Рока, «забыв» при этом о Сальеже. Но Ма-ритен сумел убедить Тардини, и имя архиепископа Тулузы было добавлено в список.

24 декабря в канун Рождества Ронкалли получил из Рима телеграмму. Среди тридцати двух новых кардиналов, имена которых папа планировал огласить на будущей консистории, фигурировали три француза: Пети де Жюлль-виль, Рок и… Сальеж. Монсеньор Ронкалли не очень этому удивился. Он знал, что Тардини не доверял ему и что в кулуарах Святого Престола звучал не только его голос. Несмотря ни на что, нунций вздохнул с облегчением. «Все довольны», – философски записал он в своем ежедневнике.

8
Мария, царица мира

Как Святая Дева едва не стала богиней

«Радуйся, Благодатная!»

Архангел Гавриил От Луки 1:28

Один из руководителей группы Байяр-Пресс отец Андре Сэв часто рассказывал такую историю. В 1932 году он, будущий монах ордена ассопционистов, был в то время послушником в Эссаре. Однажды наставник в наказание приказал ему переписать все слова, произнесенные Девой Марией и записанные на страницах Евангелия. Юный Андре купил толстую тетрадь и принялся за работу:

Как будет, когда я мужа не знаю?

Се, раба Господня; да будет мне по слову твоему.

Чадо! Что Ты сделал с нами? Вот, отец Твой и я с великою скорбью искали Тебя.

Вина нет у них.

Что скажет Он вам, то сделайте.

И все. Едва набралась половина тетрадного листа. Пять коротких фраз, к которым он добавил еще молитву Магнификата, которую, согласно евангелисту Луке, юная Мария произнесла во время посещения своей кузины Елизаветы, носящей во чреве будущего Иоанна Крестителя. Очень мало. Если внимательно посмотреть на Писание, то Мария является весьма незначительным персонажем в истории земной жизни Иисуса, рассказанной нам апостолами. Парадоксально, но в Новом Завете о Марии говорится меньше, чем в Коране!

Глубоко потрясенные смертью и воскресением своего Господа, ученики Иисуса не слишком много интересовались Его биографией: рождением, детством, матерью. Для первых христиан личность Марии была важна лишь тем, что она дала Христу истинно человеческое рождение, позволяющее Ему быть «подлинным человеком и подлинным Богом». Без Марии не было бы воплощения, лежащего в центре христианской религии. Именно посредством этой неизвестной маленькой галлилеянки Бог вмешался в человеческую историю. Этого, конечно, нельзя отрицать, но о самой Марии нам практически ничего не известно.

И, однако, с течением временем культ юной еврейки из Назарета, родившей Иисуса, продолжал распространяться. Она очень быстро изменила свой статус. Поскольку мать Иисуса дала миру «воплотившееся Слово», она стала «матерью Бога», что совсем не одно и то же. Папа и Церковь оказались перед дилеммой, которая и в наши дни не перестает порождать бесконечные споры: если Марии была уготована судьба, отличная от судьбы всех смертных, если она была «изначально без греха», если она зачала ребенка, сохранив свою девственность, если ее тело не было подвержено тлению после смерти, можно ли говорить, что ее сын Иисус был обычным «человеком», таким, как все остальные?

Во времена первой Церкви в христианских общинах по этому поводу вспыхивали различные дискуссии, приобретавшие большую остроту среди богословов. В июне 431 года на Эфесском соборе после ожесточенных споров, вызвавших разделение среди двухсот епископов, прибывших со всех концов христианского мира, Мария была названа theotokos, что в переводе с греческого означает «Матерь Божья». Иными словами, она не была обычный святой, но занимала особое место на Небесах, и ее «заступничество» перед Богом было столь же действенным, как и заступничество ее Сына.

Официально статус «Божьей Матери» за Марией был закреплен на Халкидонском (451) и Константинопольском (553) соборах. Возрастание ее культа вышло из-под контроля богословов и ученых. Личность Святой Девы обрела необыкновенный размах в умах и сердцах рядовых верующих. Сначала восточные христиане ввели праздник «Благовещение», затем придумали праздник «Рождества» Марии, праздник «Зачатия», праздник «Богородицы», праздник «Успения» и многие другие.