Текст книги "Последние тайны Ватикана"

Автор книги: Бернар Леконт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Как достучаться до господина X?

В Государственном секретариате двое мужчин набрали личный телефонный номер заведующего протокольным отделом монсеньора Кардинале. Знакомый с Морлионом прелат понимал, что дело серьезное и не терпит отлагательств. Он поставил в известность субститута монсеньора Делль Аква, который менее чем через четверть часа ответил следующее: ситуация очень серьезная, папа согласен выступить посредником перед Хрущевым. Мог ли Казинс со своей стороны сделать что-нибудь для установления этого сомнительного контакта?

И Казинс обратился за помощью к находившимся в Андовере советским делегатам товарищам Шумейко и Федорову, косо поглядывавшим на Морлиона: никогда еще в своей жизни им не случалось беседовать с католическим священником! В четыре руки они сочинили послание для Никиты Хрущева, призванное склонить его к согласию на посредничество папы. Едва текст был составлен, его тут же зашифровали и передали в Кремль. «Мы верим, – обращались к Хрущеву авторы письма, – что вы любите мир и не станете из-за политики губить миллионы людей…» Никто не знал, получит ли Хрущев эту телеграмму и обратит ли на нее хоть малейшее свое внимание.

Глава советской компартии мало интересовался Ватиканом. В Москве не терял своей актуальности знаменитый вопрос Сталина: «А сколько дивизий у папы римского?» Правда, несколькими днями ранее всех удивило агентство ТАСС, посвятившее несколько строк речи Иоанна XXIII, произнесенной им на открытии Собора. Разумеется, редактор не стал прославлять добродетели католической религии, однако доводы папы римского в отношении мира показались ему примечательными. «Кто же не боится войны? Кто всеми силами не стремится к миру?» – говорил понтифик. Вот что изменило привычные диатрибы Ватикана, направленные против коммунистической угрозы.

Явленные в последнее время некоторые знаки ослабления напряженности навевали мысль о том, что царившая на протяжении сорока лет взаимная неприязнь между СССР и Ватиканом не была уже столь категоричной. Так, в октябре 1958 года, Радио Москвы на удивительно дружелюбной волне оповестило всех о выборах папы Иоанна XXIII. А в ноябре 1961 года Хрущев отправил Иоанну XXIII поздравительную телеграмму в честь его 80-летия. Папа вспоминал, как в тот день во время обеда его побеспокоил старый кардинал Чиконьяни, принесший ему необычную телеграмму, доставленную русским послом Семеном Козыревым.

Внимание, которое новый папа уделял сохранению мира, вызывало у Советского Союза особенный интерес. В Кремле пристально следили за приготовлениями ко II Ватиканскому собору. В то время, когда СССР послесталинской эпохи в полную силу использовал на дипломатической арене, особенно в вопросах разоружения, свои чары, такая репрезентативная ассамблея не могла пройти незамеченной в глазах ответственных руководителей ЦК КПСС. Кроме всего прочего в Москве не преминули отметить, что Иоанн XXIII воспротивился тому, чтобы Собор начал свою работу со злостного осуждения коммунизма.

«Мир! Мир!»

Вечером 23 октября папа закрылся в своем кабинете вместе с монсеньором Делль Аква и монсеньором Кардинале для того, чтобы составить «радиопослание», главным адресатом которого выступал Никита Хрущев. В Государственном секретариате до раннего утра горел свет: завершенный текст должен был быть перечитан и переведен на полудюжину языков. Время от времени папа вставал из-за своего рабочего стола для молитвы в расположенной поблизости личной часовне. Как привлечь внимание Хрущева? Как достичь этого, а еще важнее, как его убедить?

На следующее утро, в среду, Иоанн XXIII выступил с речью во время своей главной еженедельной аудиенции. Обратившись к тысяче паломников из Португалии, присутствовавших на аудиенции помимо остальных верующих, папа решил таким образом протестировать свой ночной текст, дополнив его несколькими туманными фразами.

– Папа, – произнес он, поднимая голову, – всегда говорит благосклонно со всеми государственными мужами, которые там и здесь, повсюду ищут встречи друг с другом с целью предотвращения войны и сохранения мира…

Чуть позже Иоанн XXIII добавил:

– Как бы то ни было, лишь Дух Господень способен совершить это чудо там, где отсутствует подлинная духовная жизнь…

Намек на «государственных мужей, которые ищут встречи друг с другом» ускользнул от португальских паломников, но привлек внимание находившихся в Риме дипломатов. Эта речь предвосхитила собой послание, которое монсеньор Делль Аква направлял в тот момент посольствам США и СССР в Риме.

В своем послании Иоанн XXIII говорил о «тревожном вопле, который со всех концов земли, от невинных младенцев до старцев, отдельных людей и сообществ, возносился к небесам: мир! мир!». «Мы умоляем всех правителей не оставаться глухими к этому воплю. Пусть они сделают все, что в их власти, для спасения мира! Ибо так они избавят землю от ужасов войны, разрушительные последствия которой никто не может предсказать. Пусть они продолжают вести переговоры, ибо верные и открытые отношения имеют ценное свидетельство для каждого в отдельности и истории в целом. Проводить в жизнь, благоприятствовать, соглашаться на переговоры всегда и на всех уровнях есть мудрое и осмотрительное правило, благословляемое Небом и землей…»

В полдень Радио Ватикана передало призыв папы на всех языках, особенно на английском и русском.

На первой полосе «Правды»!

Несколько часов спустя в Вашингтоне военные эксперты сообщили Кеннеди необычную информацию: в 10 часов по местному времени два первых советских судна «Кемов» и «Гагарин» подошли к обозначенной американцами линии блокады; однако в 10.25 часть кораблей застопорили ход и застыли в полуразвороте. Что это: технические неполадки, хитрость или знак доброй воли? Утверждать что-либо и ослаблять свое давление было еще слишком рано.

В конце того же дня 25 октября советские послы в Лондоне и Боне, получившие инструкции от своего министра Андрея Громыко, публично заявили о желании мирного выхода из кризиса. Никто не представлял себе, что в тот самый момент в Москве на ротационных печатных машинах «Правды» выходил датированный 26 октября номер с воззванием папы Иоанна XXIII на первой странице: «Мы умоляем всех правителей не оставаться глухими к этому воплю!» Впервые на первой полосе «Правды» упоминался глава Католической церкви.

В тот же день Белый дом получил от Хрущева телеграмму следующего содержания: если США откажутся от завоевания Кубы и снимут морскую блокаду, у Советского Союза не будет больше повода оставлять на острове свои ракеты. Представленная таким образом deal позволяла каждой из сторон сохранить свое лицо. Ответ Кеннеди был незамедлительным и спокойным: согласен на переговоры. В Овальном кабинете понимали, что кричать о победе было равносильно самоубийству…

Воскресенье 28 октября. В Вашингтоне специалисты читали и перечитывали вторую телеграмму Никиты Хрущева: СССР подтверждает свое согласие отозвать корабли и демонтировать ракетные базы на Кубе, если США пообещают убрать свои ракеты с территории Турции и подписать с Фиделем Кастро пакт о ненападении. Кроме этого, переговоры должны были немедленно начаться в Нью-Йорке в рамках заседания ООН. Ни США, ни СССР не утратили своего лица. Апокалипсис не состоялся.

В тот день в Риме Иоанн XXIII проводил в часовне праздничную мессу, посвященную миру. Это была четвертая годовщина со дня его избрания конклавом. Делль Аква принес ему сообщение из Белого дома: Хрущев согласился на переговоры, Кеннеди благодарит папу за его вмешательство. Иоанн XXIII потянул Делль Аква за рукав, приглашая его помолиться вместе с ним. Затем в полдень он открыл окно своего кабинета, чтобы произнести молитву angélus[46]46
  Католическая молитва, названная по ее начальным словам. Состоит из трех текстов, описывающих тайну Боговоплощения, перемежаемых молитвой «Радуйся, Мария».


[Закрыть]и обратиться к толпе паломников, в большом количестве собравшихся на площади Святого Петра:

– Голос Евангелия слышим, он звучит от одного конца мира до другого, находя дорогу к сердцам!

И папа призвал помолиться Господу, чтобы Он «рассеял злые тучи на горизонте межнационального сосуществования». Папа благословил толпу. Даже если каждый осознавал драматичность международного положения, никто точно не знал, на что только что намекнул папа.

Старый понтифик приступил к написанию воззвания, следуя всем своим размышлениям, посетившим его в эти сложные дни. Он знал, что был болен, что жить ему оставалось недолго и что он должен посвятить свои последние силы II Ватиканскому собору, который в любой момент мог увязнуть в рутине, консерватизме и второстепенных обсуждениях. «Добрый папа Иоанн» хотел оставить миру послание, которое в будущем сможет преодолеть международные противоречия. Нечто вроде завещания для правителей своего времени.

Это воззвание, опубликованное папой перед самой его кончиной в апреле 1963 года в виде энциклики, называлось Расет in terris («Мир на земле»).

***

Вторник, 13 декабря 1962 года. В Москву приехал издатель Норман Казинс. К концу первой половины дня он был принят Хрущевым. Казинс, опубликовавший позже воспоминания об этой встрече, писал и о переговорах в Андовере:

– Папе понадобилось немало мужества, чтобы говорить так, как он говорил во время кубинского кризиса…

На что Хрущев ответил:

– Мы с папой можем расходиться во многих вопросах, но мы едины с ним в стремлении к миру. Важнее всего – это жить самим и позволять жить всем другим народам. […] Американцы утверждают, что могут уничтожить всех русских. Нам это известно. Мы в состоянии сделать то же самое. […] Вмешательство папы Иоанна XXIII останется в истории!

Хрущев ошибся: роль Иоанна XXIII в разрешении кризиса, связанного с кубинскими ракетами, в истории не осталась. За все последующие пятьдесят лет американцы ни разу не вспомнили об участии папы в этом деле, предпочитая приписывать выход из кризиса «твердости» Кеннеди и «уступкам» Хрущева. Что же касается Советского Союза, то после отставки господина X. в октябре 1964 года все эпизоды, связанные с папой, из исторической литературы были изъяты.

10
Прогрессист по имени Ратцингер

Был ли будущий Бенедикт XVI одним из реформаторов II Ватиканского собора?

Мир прогрессирует только благодаря крайним и существует только благодаря умеренным.

Поль Валери

Понедельник, 8 октября 1962 года. Из Кёльна в Рим прибыли трое мужчин в сутанах. Самым главным и самым старшим среди них, облаченным в головной убор и пояс красного цвета, был кардинал Йозеф Фрингс, архиепископ Кёльна. Его приняли с почтительностью. Архиепископа сопровождали два молодых священника: его личный секретарь Хуберт Люте и советник, богослов Йозеф Ратцингер. Эти три духовных лица были не единственными в многочисленной толпе епископов, священников и журналистов, наводнивших собой Вечный город. Через три дня в римском соборе Святого Петра должно было состояться историческое событие: открытие II Вселенского Ватиканского собора.

Добравшись до центра старого города, трое гостей устроились в «немецком колледже» при церкви Санта-Марии-дель-Анима, расположенном позади пьяцца Навона. Другие немецкие епископы остановились в колледже «Тевтоникум», находившемся в непосредственной близости от базилики Святого Петра, колледже «Германикум», рядом с вокзалом Термини на улице Сан Николо да Толентино либо других религиозных институтах периферии. Старый кардинал потребовал, чтобы двое его протеже тоже остановились в Санта-Мария-дель-Анима, дабы всегда иметь их под рукой. Для молодых священников это был удачный вариант, поскольку приход Санта-Мария-дель-Анима, частью которого являлся «немецкий колледж», представлял собой место встречи всех римских германофонов и в течение трех последующих лет служил одним из основных «стратегических» перекрестков соборных авантюр.

В тени кардинала Фрингса

Йозефу Ратцингеру всегда сопутствовала удача. В апреле 1959 года этот молодой 32-летний баварский священник был назначен преподавать на богословском факультете Боннского университета. Это была его первая преподавательская должность. На первый взгляд, это не имело ничего общего с событием, которое произошло в Риме тремя месяцами ранее, а именно, с предложением нового папы Иоанна XXIII созвать Вселенский собор. Однако этот незаурядный проект, овеянный самыми невероятными слухами, привел в движение всех руководителей католической Церкви и особенно столичного архиепископа кардинала Йозефа Фрингса, в ведении которого находился Боннский университет. Став в 1942 году архиепископом Кёльна, а в 1946 году благодаря Пию XII – кардиналом, Фрингс был подлинным «принцем Церкви», популярность которого во многом держалась на его безукоризненном поведении во время нацистского режима в годы войны.

Кардинал Фрингс руководил самой большой в Германии епархией и возглавлял Немецкую епископальную конференцию, поэтому вполне естественно, что очень скоро и под большим секретом его привлекли к подготовительным работам будущего Собора. В июне 1960 года папа лично назначил его членом Центральной подготовительной Комиссии II Ватиканского собора. Фрингс быстро понял, насколько сложно будет территориальным архиепископам, в том числе ему самому и его коллеге Юлиусу Дёпфнеру из Мюнхена, выдерживать давление куриальных кардиналов, этих именитых доктринеров, сгруппировавшихся вокруг президента незыблемой богословской комиссии могущественного кардинала Оттавиани. Оторванные от «земных» реалий, эти почтенные римские кардиналы и монсеньоры в большинстве своем были ярыми противниками перемен в жизни Церкви.

Фрингс же поддерживал идею Иоанна XXIII: после долгого правления Пия XII необходимо было срочно приступать к аджорнаменто Церкви, закосневшей в своей структуре, привычках, понятиях и привилегиях. Избранный в ноябре 1958 года папа не был ни интеллектуалом, ни богословом, ни юристом, что, возможно, и послужило поводом к такому смелому поступку. Однажды, когда один из посетителей спросил «доброго папу Иоанна» о его конкретных планах, святой отец открыл окно своего кабинета и, широко улыбнувшись, ответил:

– Впустить в Церковь свежий воздух!

Между теми, кто последовал пророческой интуиции нового папы, и теми, кто стремился ее ограничить, назревала жесткая борьба. В Кельне на столе архиепископа скапливалась груда приходивших из Рима объемных документов, ожидавших чтения, корректировки, реакций, мнений, письменных ответов и т. д. Начиная с осени 1961 года у Фрингса вошло в привычку пересылать их «для комментариев и предложений» молодому талантливому преподавателю богословия в Бонне, некоему Йозефу Ратцингеру, ставшему вскоре одним из его сотрудников.

Существует две версии о возникновении доверительных отношений между кардиналом Фрингсом и недавно приехавшим из своей родной Баварии молодым богословом. По версии самого Фрингса, упомянутой им в своих мемуарах, он познакомился с Ратцингером во время концерта, который давали в Gurzemch[47]47
  Gurzemch-Orchester – один из крупнейших европейских оркестров, расположенных в Кельне


[Закрыть] в Кельне незадолго до начала совещания Центральной подготовительной Соборной комиссии, запланированной в Генуе на осень 1961 года. Рат-цингер же, в свою очередь, вспоминает о конференции, данной им во время коллоквиума в Бенсберге, в продолжении которой архиепископ якобы вступил с ним в разговор и предложил встретиться еще раз.

К чему все эти толки! Главное то, что Ратцингер в тени Фрингса стал прямым свидетелем всех предсоборных маневров. В течение всего года он с удивлением наблюдал за скрытыми баталиями, которые посредством переписки вел его архиепископ, за то, чтобы от участия в Соборе не были изолированы прихожане, чтобы власть епископов не была фиктивной и чтобы участие в дебатах смогли принять некатолики. Он сделал вывод, что Соборный порядок был тщательно скрыт от посторонних глаз и что II Ватиканский собор имел все шансы стать послушной ассамблеей, не имевшей иной власти, кроме власти ратифицировать все, что со знанием дела запланировала римская курия.

На протяжении месяцев Ратцингер наблюдал за скапливавшимися неинтересными документами и пресными текстами, угрожавшими превратить Собор в банальную рутину. Он с беспокойством отмечал, что подготовительные комиссии разработали семьдесят «схем», составивших приблизительно две тысячи печатных страниц, что было «вдвое больше общего количества документов всех предыдущих Соборов вместе взятых!» Более того, он заметил, что все эти тексты отличались «узостью» и «ригидностью». Он сожалел, что в них не нашлось места библейскому, патриотическому и литургическому обновлению, к которому на протяжении нескольких последних десятилетий так тяготели немецкие богословы…

Богословский балет

В преддверии важного заседания Центральной подготовительной комиссии, намеченного в Генуе на 20 ноября 1961 года, Фрингс попросил Ратцингера подготовить основной документ о том, каким должен был стать II Ватиканский собор в свете I Ватиканского собора, состоявшегося сто лет тому назад. Польщенного молодого человека дважды просить не пришлось. «Эта работа была настолько хороша, – рассказывал позже Фрингс, – что я внес всего одну правку». Член той же самой подготовительной комиссии архиепископ Мюнхена кардинал Депфнер попросил Фрингса переслать ему копию этого выступления, которое он нашел весьма позитивным как в отношении будущего более глубокой и свободной религии, так и в отношении шансов, которые имели литургическое и мари-альное движения и т. д. Даже слишком позитивным.

– Это красивые мечты о будущем, – вздыхал Дёпф-нер, – однако не всем им суждено сбыться…

В этот документ Йозеф Ратцингер добавил несколько собственных соображений по поводу будущего Собора, немного их замаскировав. Так, благодаря ему, его патрон заявил, что «сегодняшний человек» может отвернуться от католической Церкви, если будет продолжать относиться к некоторым ее «традиционным практикам» как «тоталитарным»; он высказал опасение, что на Соборе «навязанные сверху мнения» подавят собой «истинные интеллектуальные дебаты», и, наконец, что Собор, оказавшись в ловушке мнений своих догматических стражей, не послужит «истинному общему исканию истины».

Чего только ни говорили об этом безличном и неизвестном «сегодняшнем человеке». Распространенное таким образом мнение было мнением самого Ратцингера, сожалевшего о том, что скованная своими архаизмами Церковь была не в состоянии бороться против историцизма в плане богословия и релятивизма в плане религии. Его диагностика вполне совпадала с мнением Фрингса, Дёпфнера и даже Иоанна XXIII, который тепло поздравил архиепископа Кёльна с его выступлением в Генуе 23 февраля 1962 года.

– Это не моя речь, она принадлежит профессору Йозефу Ратцингеру, – честно признался папе Фрингс.

Ратцингер попал в точку. Если кардинал Фрингс еще колебался по поводу привлечения молодого баварца к делам Собора, то никто не сомневался в том, что энтузиазм папы, с которым он цитировал это генуэзское выступление, окончательно укрепил его выбор. Фрингс, у которого в сопроводителях уже числился его личный секретарь Хуберт Люте, решил привести с собой и этого молодого, умного, образованного и внимательного богослова. И потом, природная любезность Ратцингера нравилась пожилому 75-летнему архиепископу, который с трудом передвигался и почти ничего не видел.

Весной 1962 года германоязычные богословы, такие как Карл Ранер и Ганс Кюнг, начали потихоньку «подбираться» к тому или иному архиепископу. Первый был заинтересован в сопровождении на Собор архиепископа Вены кардинала Кёнига; второй колебался в принятии предложения епископа Роттенбурга монсеньора Лайпрехта. Для всех этих славных и немного амбициозных священников поездка в Рим стала настоящим захватывающим приключением. В своих Мемуарах Ганс Кюнг рассказывал, что Ранер написал ему о своем намерении «учредить на время Собора клуб вместе с Ратцингером, Семмерлотом, Конга-ром, Шиллебиксом…»

Однако некоторые небезызвестные богословы оказались вне общего праздника. Так, 57-летний швейцарец Ганс Урс фон Бальтазар, один из величайших католических мыслителей своего времени, был лишен участия в Соборе из-за того, что двенадцать лет назад оставил Общество Иисуса. В результате этого инцидента в его сердце на долгие годы затаилась глубокая обида. То же самое касалось и доминиканца Мари-Доминик Шеню, отношение к которому было испорчено из-за его смелой защиты священников-рабочих четырехлетней давности и который должен был довольствоваться должностью «личного» советника мальгашско-го епископа без официального статуса «эксперта» (peritus), позволявшего ему хотя бы просто присутствовать в базилике на заседаниях…

Ратцинегер об этих неприятностях не знал. Но о поездке в Рим ему стало известно раньше, чем его коллегам. 4 апреля 1962 года в Кёльне, держа руку на Евангелии, он торжественно произнес клятву на латыни:

– Я, Йозеф Ратцингер, клянусь в верности и послушании папе Иоанну XXIII и его законным преемникам… Я даю обет с величайшим усердием выполнять задачи, которые возложит на меня кардинал Фрингс…

Данный текст включал в себя также отказ от всякого поощрения и обещание хранить работу Собора в тайне. Касательно первого пункта проблем не было: самая богатая в Европе немецкая Церковь позволяла своим священникам жить достойно. Второй пункт, который Ратцингер готов был соблюдать неукоснительно, спустя несколько недель рассеялся как дым под натиском аккредитованных на Соборе журналистов: вскоре каждое утро многочисленные наблюдатели стали узнавать через прессу, что говорилось накануне в соборе Святого Петра!

С юношеской походкой и румяным лицом Ратцингер был на сорок лет моложе своего архиепископа: зачастую отцов Собора и их советников разделяли десятки лет. Именно такая связка двух разных поколений и определяла динамику Собора. Когда Ганс Кюнинг и Йозеф Ратцингер паковали чемоданы для поездки в Рим, одному было 34 года, другому 35 лет. Этим двоим суждено было стать самыми молодыми «экспертами» и младшими участниками II Ватиканского собора. Некоторые старые прелаты не без определенной снисходительности называли их «teenagers».

При отъезде будущие друзья едва были знакомы. Они виделись всего один раз в 1957 году. Преподававший в Бонне Ратцингер опубликовал хвалебную рецензию на книгу Кюнга, который преподавал в Тюбингене. Они познакомились позже в Риме в кафе на виа делла Консилья-цоне. Позже Кюнг рассказывал, что Ратцингер произвел на него впечатление «застенчивого» парня с «незримой церковной елейностью», человека «довольно симпатичного» и, что особенно важно, «одного с ним возраста, с которым можно было общаться на равных». Кюнг часто судил о людях по самому себе. После Собора они разъехались по своим местам, однако продолжали общаться «на равных» в течение сорока следующих лет…