Текст книги "Обезьяна – хранительница равновесия"
Автор книги: Барбара Мертц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)
Эмерсон нарушил молчание, произнеся ту самую фразу, от которой обещал мне воздержаться. В прошлом году у него была серьёзная ссора с мистером Дэвисом – в отличие от мелких размолвок с другими. Он клялся не нарушать блаженство дня, проклиная Дэвиса, но мне следовало догадаться, что он не сможет устоять.
– Вы вовремя развязались с этим делом, Картер, – прорычал он. – Квибелл не мог долго работать с Дэвисом, поэтому и перевёлся обратно на север, а Вейгалл, взяв на себя инспекцию, уговорил Дэвиса нанять Айртона, потому что тоже терпеть не мог этого старого идиота.
Громкие заявления Эмерсона возымели лучший эффект, чем мои попытки проявить такт. Они пробили лёд с той же силой, с какой валун падает на замёрзший ручей. Все расслабились, и даже Говард сочувственно улыбнулся Неду Айртону. Тем не менее, я посчитала своим долгом высказать мягкое замечание:
– Право, Эмерсон, ты самый бестактный человек на свете. Я надеялась, что именно сегодня нам удастся избежать тем, ведущих к ругани и спорам.
Сайрус усмехнулся:
– Это было бы чертовски скучно, Амелия, дорогая моя.
Нефрет подошла и уселась на подлокотник кресла Эмерсона.
– Совершенно верно. Профессор сказал только то, о чём мы все думали, тётя Амелия. Позвольте нам немного посплетничать.
– Я никогда не сплетничаю, – высокомерно заявил Эмерсон. – Я лишь констатирую факты. Где вы планируете работать в этом сезоне, Айртон?
Неду этот вопрос показался относительно невинным, и он быстро ответил:
– Я собирался обследовать район к югу от гробницы Рамзеса IX, сэр. Похоже, что кучу обломков не трогали с тех пор…
Через некоторое время Сайрус придвинул стул и присоединился к компании мужчин, а я устроилась рядом с Кэтрин, которая слушала беседу с большим удовольствием.
– Бедный Сайрус, – промолвила она. – Неудивительно, что он так ненавидит мистера Дэвиса – ведь сам он столько лет вёл безуспешные раскопки в Долине.
– Он, возможно, не был бы так обижен, если бы Дэвис не куражился и не злорадствовал при каждой их встрече. Это действительно несправедливо. Сайрус каждый день был на раскопках, руководил и помогал; Дэвис же появлялся только тогда, когда его археолог находил что-то интересное.
Взрыв смеха снова привлёк наше внимание к группе. Рамзес, должно быть, сказал что-то особенно грубое (или, возможно, остроумное), потому что все повернулись к нему, и Нефрет подошла и села рядом с братом на выступ. Лучи заходящего солнца озарили её роскошные золотисто-рыжие волосы и раскрасневшееся, смеющееся лицо. Кэтрин затаила дыхание.
– Она пугающе красива, правда? Знаю, Амелия, знаю: красота бывает поверхностной, тщеславие – грех, а благородство характера важнее внешности – но большинство женщин продали бы душу, чтобы так выглядеть. Лучше пойду и напомню Сайрусу, что он счастливо женат. Только взгляните, как он на неё смотрит.
– Все смотрят, – улыбнулась я. – Но Нефрет, слава богу, совершенно лишена тщеславия, и именно эти качества делают её прекрасной. Без них она была бы всего лишь милой куколкой. Сегодня она в самом расцвете сил.
– Она, вне всякого сомнения, сияет, – задумчиво протянула Кэтрин. – То самое сияние, которое можно увидеть на лице девушки, если она находится рядом с мужчиной, завоевавшим её любовь.
– Не в вашем стиле прибегать к иносказаниям, Кэтрин. Если вы имеете в виду, что Нефрет влюбилась, боюсь, интуиция вас подвела. Её чувства к Говарду и Неду Айртону в лучшем случае дружеские, и, уверяю вас, она никогда не станет охотиться на женатых мужчин.
Моя шутка вызвала улыбку на губах Кэтрин.
– Без сомнения, я ошибаюсь. Я часто ошибаюсь.
В небе над Луксором появилась первая вечерняя звезда, и я уже собиралась предложить собравшимся пройти в гостиную, когда Рамзес повернул голову.
– Кто-то едет, – перебил он отца на полуслове.
Египтяне называют Рамзеса «Братом Демонов», и некоторые из них верят, что он видит в темноте, как африт[114] или кошка. Не стану отрицать, что зрение у него превосходнейшее. Прошло несколько секунд, прежде чем я различила смутную фигуру всадника. Он спешился и направился к нам, и когда угасающий свет осветил его точёные черты, я издала восклицание:
– Боже правый! Неужели это… неужели это… сэр Эдвард? Что вы здесь делаете?
Сэр Эдвард Вашингтон – а это был действительно он – снял шляпу и поклонился.
– Мне приятно, что вы меня помните, миссис Эмерсон. Прошло несколько лет с нашей последней встречи.
Если стремиться к точности – прошло уже больше шести лет. Он почти не изменился: высокая фигура была такой же подтянутой, светлые волосы – такими же густыми, а голубые глаза смотрели на меня с тем же ленивым весельем. Я вспомнила манеры, о которых забыла из-за изумления. Изумления – и определённой доли беспокойства. При нашей последней встрече я прямо заявила сэру Эдварду, что ему следует оставить всякую надежду завоевать Нефрет, а он сообщил мне, менее прямо, но столь же недвусмысленно, что намерен попробовать ещё раз. И вот он здесь, и вот Нефрет, улыбающаяся и демонстрирующая ямочки на щеках особенно подозрительным образом.
Я встала и пошла ему навстречу.
– Вряд ли я забуду человека, который так усердно работал вместе с нами в гробнице Тетишери и который, к тому же, выручил меня из крайне неловкой ситуации.
Это упоминание напомнило Эмерсону о его манерах. Даже в лучшие времена они были далеки от совершенства, и он никогда не питал особой симпатии к сэру Эдварду; но благодарность взяла верх над неприязнью.
– Полагаю, риск быть задушенной можно назвать неловкой ситуацией, – сухо бросил он. – Добрый вечер, сэр Эдвард. Я не ожидал увидеть вас снова, но раз уж вы здесь, можете присесть.
Сэр Эдвард, казалось, был скорее удивлён, чем оскорблён этим весьма сдержанным приглашением. Его манеры были достойны восхищения. Он тепло, но ничуть не фамильярно приветствовал Нефрет; его замечания о том, как выросли Рамзес и Давид с тех пор, как он видел их в последний раз, отдавали лишь лёгкой снисходительностью. Рамзес в ответ выпрямился во весь рост, на дюйм-два выше сэра Эдварда, и пожал руку гораздо энергичнее, чем того требовала вежливость.
Как оказалось, сэр Эдвард был знаком со всеми остальными, кроме Кэтрин.
– Я наслышан о счастливой участи мистера Вандергельта и рад познакомиться с дамой, которую повсюду восхваляют, – изящно поклонился он.
– Как мило с вашей стороны, – ответила Кэтрин. – Я тоже слышала о вас, сэр Эдвард, но не знала о том удивительном случае, о котором упомянул профессор. Это секрет, или вы нам расскажете?
Сэр Эдвард скромно промолчал, а я сказала:
– Это уже не секрет. Не так ли, Эмерсон?
Эмерсон сердито посмотрел на меня.
– Люди нередко испытывают желание задушить тебя, Амелия. Этот… э-э… случай произошёл несколько лет назад, Кэтрин, когда моя благоразумная и рассудительная жена вздумала сломя голову отправиться на личную встречу с подозреваемой, не потрудившись сообщить мне о своих намерениях. Если бы сэр Эдвард не последовал за ней – по причинам, которые так и не были мне полностью объяснены – её, возможно, успешно убили бы…
– Эмерсон! – воскликнула я. – Хватит бередить старые раны! Мы как раз собирались удалиться в гостиную, чтобы подкрепиться и попеть рождественские гимны, сэр Эдвард. Надеюсь, вы присоединитесь к нам?
– Я не собирался вас беспокоить, – провозгласил упомянутый джентльмен. – Я просто пришёл поздравить вас с праздником и вручить вам небольшой знак моего уважения. – Он достал из кармана пальто небольшую шкатулочку и протянул её мне. – Да это, в сущности, пустяки, – продолжил он, игнорируя мою благодарность. – Я случайно наткнулся на неё на днях в антикварной лавке и подумал, что она может вам понравиться.
Внутри шкатулки находился амулет из синего фаянса длиной около двух дюймов. Литая петля свидетельствовала о том, что его носили на шнурке или верёвке в качестве защитного амулета – почти наверняка хозяйкой была женщина, поскольку вытянутая морда и вздутый живот принадлежали богине-гиппопотаму Тауэрет, покровительнице матерей и детей[115].
– Как мило, – пробормотала я.
– Напоминание о нашей последней встрече? – Эмерсон, приподняв брови, резко обратился к сэру Эдварду. – Вы изменили своей обычной тактичности, сэр Эдвард; Тауэрет стала для нас символом опасности и неудачи.[116]
– Однако вы одержали верх над обоими, – обаятельно возразил сэр Эдвард. – Я подумал, что это послужит напоминанием о вашем успехе, но если амулет не понравится миссис Эмерсон, она может смело его выбросить. Вероятно, это подделка; некоторые гурнахцы изготавливают превосходные подделки.
Он старательно избегал смотреть на Давида, но я не могла отделаться от мысли, что это упоминание совсем не случайно. Сэр Эдвард был с нами в тот год, когда мы познакомились с Давидом, трудившимся на одного из лучших фальсификаторов в Гурнахе.
– Вовсе нет, – быстро ответила я. – То есть… спасибо, сэр Эдвард. Я собираю коллекцию симпатичных маленьких амулетов; ваш будет приятным дополнением к Бастет, которую Рамзес подарил мне несколько лет назад, и к этому, который я получила совсем недавно.
Я показала маленького бабуина, прикреплённого к цепочке, на которой я уже носила кошку Рамзеса и скарабея Тутмоса III[117], подаренного мне Эмерсоном на свадьбу. Сэр Эдвард наклонился, чтобы рассмотреть их.
– Бабуин – символ бога Тота, не так ли? Прекрасная вещица, миссис Эмерсон. Позвольте спросить, какое особое значение имеет этот амулет?
– Он символизирует дело, дорогое моему сердцу, сэр Эдвард – равные права для женщин. «Хукук аль-ма’ра», как здесь говорят. Мне его подарила женщина, которая принимает активное участие в этом движении.
– Тогда я не удивлён, что вы его носите. Но неужели такое движение действительно существует именно в Египте?
– Пламя свободы горит в сердцах всех женщин, сэр Эдвард.
Эмерсон фыркнул – не по поводу моих чувств, как я понимаю, а на мою манеру их выражать. Я отомстила, прочитав небольшую лекцию (точнее, довольно длинную) об истории женского движения в Египте, упомянув журнал, который мы видели, и курсы грамотности. Сэр Эдвард был слишком хорошо воспитан, чтобы изображать скуку, но я была уверена, что он искренне заинтересовался, о чём свидетельствовали задаваемые время от времени вопросы.
А Эмерсону было скучно, и вскоре он об этом заявил.
Как я и ожидал, нежелание сэра Эдварда мешать нам легко преодолели; я повела его в дом, и мы собрались вокруг фортепиано[118]. Мягкий баритон сэра Эдварда влился в хор, и через некоторое время Эмерсон перестал хмуриться и присоединился к нам.
Эмерсон всегда подозревает мужчин в том, что они имеют на меня виды. Это лестное, но неудобное заблуждение, и в данном случае – совершенно беспочвенное. Если у сэра Эдварда и имелись виды на кого-то, так явно на другую; увидев, как смягчалось его лицо, когда он смотрел на Нефрет, я поняла, что он не оставил своих надежд. Она старательно избегала его взгляда, что было ещё подозрительнее.
Единственным, кто не участвовал, был Рамзес. В детстве он был склонен напевать нечто бессловесное, и это особенно раздражало мои уши. Он бросил эту привычку по моей просьбе, и Нефрет пришлось долго уговаривать его присоединиться к нашим небольшим семейным концертам. К вящему удивлению, я обнаружила, что его голос вовсе не неприятный, и что каким-то образом (не от отца) он научился подпевать. В тот вечер он извинился, сославшись на то, что у него немного побаливает горло. Нефрет не стала его уговаривать.
Из рукописи H:
– Он самый! – Рамзес, не обращая внимания на грамматику и мебельные ножки, плюхнулся в плетёное кресло. – Это тот, с кем она встречалась в Лондоне.
– С чего ты взял? Вокруг неё вечно вьются воздыхатели. – Давид закрыл дверь комнаты Рамзеса и устроился в другом кресле.
– Она тайком познакомилась с этим парнем и солгала об этом. Что на неё не похоже.
– Возможно, ей надоело слушать, как ты высмеиваешь её поклонников.
– Большинство жертв и так выставили себя дураками, без моей помощи. Вернее, почти без неё.
– Почему бы тебе не признаться ей в своих чувствах? Знаю, что по вашим западным меркам ты ещё слишком молод, чтобы думать о браке, но если бы она согласилась на помолвку, ты бы, по крайней мере, был уверен в ней.
– О да, – с горечью ответил Рамзес. – Вполне вероятно, что она достаточно мягкосердечна и незлобива, чтобы принять моё предложение – просто из жалости, а если она дала слово, то не нарушит его. Ты предлагаешь мне воспользоваться её добротой и привязанностью, а потом попросить хранить мне верность четыре или пять лет?
– Я не думал об этом с такой точки зрения, – тихо сказал Давид.
– Ты не настолько глуп, чтобы влюбиться в девушку, которая тебя не любит. Я не признáюсь ей в своих чувствах, пока она не покажет, что готова ответить взаимностью. А сейчас, похоже, особого прогресса не наблюдается.
– Кто-то должен сделать первый шаг, – разумно заметил Давид. – Возможно, она откликнется, если ты потрудишься продемонстрировать свои чувства.
– Как? Нефрет покатилась бы со смеху, если бы я появился с цветами в руках и цветистыми речами на устах.
– Вероятно, так бы и случилось, – согласился Давид. – Но, похоже, тебе не составляет труда влюблять в себя других женщин. А сколько из них ты…
– Это вопрос, который ни один джентльмен не должен задавать, а тем более отвечать на него, – произнёс Рамзес тем же суровым тоном, каким говорила бы его матушка, но с лёгкой улыбкой. – Я бы не стал винить Нефрет за… э-э… её развлечения с другими мужчинами. Мне бы это не понравилось, но я не настолько лицемерен, чтобы осуждать её. И я бы никогда не встал у неё на пути, если бы она действительно полюбила мужчину, достойного её.
– Не стал бы?
Только влюблённые и заклятые враги смотрят друг другу прямо в глаза.
Один из знаменитых афоризмов матушки? Вполне в её стиле; и когда его взгляд, не мигая, встретился с взглядом друга, Рамзес почувствовал, как по телу пробежал холодок. Давид отвернулся, обхватив себя руками, словно ему тоже внезапно стало холодно.
Через мгновение Рамзес продолжил:
– Должно быть, тебе ужасно надоели мои театральные представления.
– Всё, что важно для тебя, важно и для меня, Рамзес. Ты же знаешь. Я бы только хотел…
– Ты выглядишь уставшим. Иди спать, ладно?
– Я не устал. Но если ты больше не хочешь говорить…
– Ты всё это уже слышал. И столько раз, что, полагаю, умираешь от скуки, – он выдавил улыбку. – Спокойной ночи, Давид.
Дверь тихо закрылась. Рамзес долго сидел неподвижно. Подозрение, закравшееся в его голову, было отвратительным и беспочвенным. Единственный взгляд глаза в глаза, чуть изменившийся голос, ответивший на его слова: «Я бы никогда не встал у неё на пути, если бы она действительно полюбила мужчину, достойного её …» Давид был достоин её. Возможно, не по ложным меркам современного общества, но годы становления Нефрет прошли в совершенно ином мире. Причудливая культура оазиса не была свободна от ханжества и жестокости, но её предрассудки основывались на касте, а не на расе или национальности[119]. Нефрет не считала Давида человеком низшей расы. Рамзес тоже. Давид был – возможно, был – соперником опаснее, чем любой, с кем Рамзес когда-либо сталкивался. И Давид, будучи таким человеком, чувствовал бы себя виноватым и пристыженным, встав между лучшим другом и девушкой, к которой этот друг испытывал столь сильные чувства.
Мы возобновили работу на следующее утро. Другие представители английской общины Луксора, возможно, и устроили бы праздник в День подарков[120], но мне стоило больших усилий убедить Эмерсона отпраздновать Рождество, которое он считал языческим праздником.
– Почему бы нам просто не украсить лбы венками из омелы и не принести кого-нибудь в жертву солнцу? – саркастически вопрошал он. – Вот это, знаешь ли, и есть древний праздник зимнего солнцестояния. Никто не знает, в каком году этот тип родился, не говоря уже о том, в какой день, и, более того…
Но совесть не позволяет мне воспроизвести еретические высказывания Эмерсона о христианских догматах.
Когда мы отправились в Долину, Абдулла, как часто бывало, пошёл со мной. Он искренне верил, что помогает мне, поэтому я подавала ему руку на более крутых склонах, а когда мы достигли вершины, тактично предложила немного отдохнуть, прежде чем следовать за остальными.
– Мы уже не так молоды, как когда-то, Ситт, – вздохнул Абдулла, тяжело опускаясь на камень.
– Да, все мы. Но какое это имеет значение? Возможно, нам потребуется немного больше времени, чтобы достичь вершины, но не стоит страшиться – мы доберёмся!
Уголки губ Абдуллы дрогнули.
– Твои слова, как всегда, мудры, Ситт.
Он не спешил продолжать, поэтому мы некоторое время сидели молча. Воздух был прохладным и чистым. Солнце только что поднялось над восточными скалами, и утренний свет медленно разливался по ландшафту, словно акварель, окрашивая серый камень в серебристо-золотой цвет, бледную реку – в сверкающую синеву, тускло-зелёные поля – в яркий изумрудный. Через некоторое время Абдулла вновь заговорил:
– Ситт, ты веришь, что мы уже не раз жили на этой земле и вернёмся, чтобы жить снова?
Этот вопрос до глубины души поразил меня не только потому, что философские размышления не были свойственны Абдулле, но и потому, что он зловеще отражал мои собственные мысли. Я думала, что золотые небесные чертоги не могут быть прекраснее утреннего света на скалах Фив, и что для меня Рай – это продолжение жизни, которую я люблю, и рядом с теми, кого я люблю.
– Не знаю, Абдулла. Иногда я задавалась этим вопросом... Но нет, наша христианская вера не поддерживает эту идею.
Как и ислам. Абдулла об этом не упоминал.
– Я тоже задавался этим вопросом. Но есть только один способ узнать наверняка, и я не горю желанием исследовать этот путь.
– Я тоже, – улыбнулась я. – Эта жизнь доставляет мне немало удовольствий. Но, боюсь, нас ждёт скучный сезон, Абдулла. Эмерсону очень скучно возиться с этими крошечными гробницами.
– Мне тоже, – кивнул Абдулла.
Ворча, он встал и предложил мне руку, чтобы помочь. Мы молча и в полном согласии двинулись дальше. Он скучал, я скучала, Эмерсон скучал. Мы все скучали до безумия, и я ничего не могла с этим поделать. Я угрюмо направилась по знакомой тропинке в узкий боковой проход – вади, где мы работали.
Гробница Аменхотепа II находилась в дальнем конце, а мы исследовали небольшие гробницы вдоль дороги, ведущей к главной долине. Большинство из них были найдены в предыдущие сезоны Недом Айртоном вместе с мистером Дэвисом. Последний изъял любые предметы, представлявшие интерес, а их и так было немного. В трёх жалких гробницах оказались захоронения животных. Безусловно, любопытные: жёлтая собака, стоявшая вертикально, с загнутым на спину хвостом, нос к носу с мумифицированной мартышкой, и сидевшая на корточках обезьяна с симпатичным ожерельицем из голубых бусин – но я понимала, почему покровитель Неда не пришёл в восторг от открытий того сезона.
Эмерсон, конечно же, нашёл предметы, которые Нед проглядел. Он всегда находит то, что упускают из виду другие археологи. А именно: несколько интересных граффити[121] (описанных и расшифрованных в нашей готовящейся к выходу публикации), а также несколько бусин и фрагментов керамики, которые привели Эмерсона к замечательной теории о продолжительности правления Аменхотепа II. Эти подробности будут ещё менее интересны моему Читателю, чем (честность заставляет признаться) мне.
Из рукописи H:
Рамзес резко сел. Сначала он не мог понять, что его разбудило. В комнате было довольно темно, поскольку часть единственного окна закрывали лианы, но ночное зрение у него было хорошим – пусть и не таким сверхъестественно острым, как полагали некоторые египтяне – и он видел лишь смутные очертания того, что находилось перед ним: стол и стулья, комод и одежда, висевшая на крючках вдоль стены.
Он откинул тонкую простыню. После неловкого случая несколько лет назад он стал надевать в постель свободные панталоны в египетском стиле. Они не стесняли движений, когда он бесшумно, босиком, подошёл к двери и осторожно её открыл.
Как и другие спальни, его комната выходила во двор, обнесённый стеной. Ничто не двигалось в звёздном свете; тонкая пальма и растения в горшках, которые выращивала матушка, отбрасывали тусклые, причудливые тени. Свет в окнах не горел. Комната родителей находилась в дальнем конце крыла, за ней шла спальня Давида, затем его собственная, а Нефрет – в этом конце. Как и в комнате родителей, её окна выходили не только во двор, но и на внешнюю стену.
Он, не останавливаясь, окинул взглядом мирную картину, влекомый тем же неуловимым чувством тревоги, которое и разбудило его. Он уже добрался до двери Нефрет, когда услышал её крик – даже не вскрик, а тихий, приглушённый звук, который был бы не слышен на расстоянии в несколько футов.
Она не заперла дверь. Это не имело значения: петли поддались, когда он плечом ударился о панель и оттолкнул дверь в сторону. Внутри было так же темно, как и в его комнате; что-то заслоняло наружное окно, перекрывая сияние звёзд. Затем препятствие исчезло, и он увидел мерцание белой ночной рубашки Нефрет, неподвижно лежавшей на полу между кроватью и окном.
– Проклятье! – выдохнула девушка, переходя в сидячее положение. – Он убежал! Беги за ним!
Длинный рукав её сорочки упал назад, когда она вытянула руку. Он был разрезан от локтя до запястья, и ткань больше не была белой.
– Слишком поздно, – сказал Рамзес. По крайней мере, собирался сказать. Сердце колотилось, пытаясь компенсировать пропущенные удары, прежде чем Нефрет успела пошевелиться и заговорить, и слова застревали в горле. Она извивалась, пытаясь встать, но движения были медленными и неуверенными, а ноги запутались в длинных юбках. Он опустился на колени и обнял её за плечи. – Не двигайся. Он давно скрылся, кем бы ни был, а ты сейчас упадёшь в обморок.
Нефрет возмущённо воскликнула:
– Я в жизни не падала… – Её голова откинулась назад, и он крепко схватил безжизненное тело в свои объятия.
Он всё ещё держал её в объятиях, когда в дверном проёме появился свет, и, подняв глаза, он увидел Давида с лампой в одной руке и ножом в другой.
– Боже мой! Она...
– Наполовину задушена, – приглушённо выдавила Нефрет.
Вполне возможно, подумал Рамзес. Он ослабил хватку, чтобы Нефрет могла отодвинуться от его плеча, и девушка одарила его добродушной улыбкой.
– Вот так-то лучше. Закрой дверь, Давид, и поставь лампу сюда. Положи меня, Рамзес. Нет, не на кровать, незачем пачкать простыни кровью.
Рамзес молча опустил ее на ковёр.
– Ты выглядишь так, будто сам вот-вот упадёшь в обморок, – заметила она. – Сядь и опусти голову между колен.
Рамзес сел. Он не опустил голову между колен, но позволил Давиду промыть и перевязать рану. К тому времени, как работа была закончена, его руки и голос уже обрели обычное спокойствие.
– Так, – резко бросил он. – Что случилось?
Нефрет позволила Давиду помочь ей встать и подвести к стулу.
– Мужчина залез через окно, – объяснила она. – Я проснулась только тогда, когда он уже был в комнате. Он искал папирус.
– Откуда ты знаешь? – спросил Рамзес.
– Потому что я проснулась именно тогда, когда он вытащил футляр из-под кровати. Он издал какое-то шипение, и…
– И ты пыталась его остановить? – Голос был хриплым от ярости, и Нефрет в ответ бросила на Рамзеса злобный взгляд.
– Я его остановила . Футляр остался у меня. Я бы и его поймала, если бы ты не ворвался.
– Ах да, конечно, – кивнул Рамзес. – А чем поймала бы, ленточкой для волос?
– У меня был нож. Я всегда сплю с ним под подушкой, – она указала на лужу крови на полу. – Это не только моя. Я полоснула его по руке, чтобы он не поднял футляр – понимаешь, я боялась, что он его выронит, когда мы начнём драться – а потом он отступил, и я встала с кровати и побежала за ним, а он…
– Начнём драться? – Давид в ужасе уставился на неё. – Побежала за ним? Ради всего святого, Нефрет! Рамзес прав, ты чертовски импульсивна. Почему ты не позвала на помощь?
– Времени не было. Я заблокировала удар, как учил меня Рамзес, но, похоже, недостаточно быстро. Просто крошечный порез, – беззащитно добавила она. – Но я поскользнулась на пролитой крови. Потом Рамзес выбил дверь, и мужчина скрылся.
– Ты его не узнала? – спросил Рамзес, игнорируя подразумеваемый упрёк.
– Я не смогла его как следует разглядеть: всюду темно, а голову он обмотал шарфом. Возможно, Юсуф Махмуд; рост и телосложение были такими же.
– Обычный вор... – начал Давид.
– Нет, – возразил Рамзес. – Обычные воры не носят ножи и не пускают их в ход, особенно против семьи ужасного Отца Проклятий. Он сразу же полез за папирусом. Это ещё один интересный момент. Откуда он знал, что футляр у Нефрет? Ни один настоящий джентльмен не оставит такой потенциально опасный предмет в руках бедной, слабой женщины.
– Ха, – фыркнула Нефрет.
– Ха, конечно. Нефрет, ты уверена, что никому не сказала? Или обмолвилась... Нет, конечно, нет.
– Дьявольски верно.
Хотя, возможно, она и проговорилась, сама того не осознавая, человеку, который задавал правильные вопросы. В последние дни она часто виделась с сэром Эдвардом…
Он знал, что лучше не упоминать об этой теории.
– Отдохни немного, Нефрет. Утром осмотримся.
– Я вытру кровь, – предложил Давид. – Мы ведь не хотим, чтобы тётя Амелия её увидела, правда?
– Не беспокойтесь, – хмыкнул Рамзес. – Не понимаю, почему матушка ещё не здесь – обычно она опережает всех – но наверняка заметит, что дверь снята с петель, а Нефрет бережёт руку, и … И мы не имеем права молчать, по крайней мере, сейчас.
– О Боже, – пробормотала Нефрет. – Профессор примется реветь.
– Несомненно. А матушка начнёт читать нотации. Если честно, мне больше нравится отцовский рёв.
– Тогда признаемся завтра. – Нефрет встала. – Спокойной ночи.
Она отмахнулась от руки Давида и пошла вслед за молодыми людьми к двери.
– Рамзес, – вдруг произнесла она.
– Да?
– Как ты добрался сюда так быстро? Я не кричала, пока он не порезал мне руку, а ты, похоже, уже стоял у моей двери.
– Что-то меня разбудило. Возможно, вор издал какой-то звук, залезая в окно.
Окно на противоположной стене её комнаты, перегородка из глинобитного кирпича. К счастью, она не заметила нелогичности происходящего.
– Извини, если я была груба, – продолжила она.
– Не больше, чем обычно.
– Спасибо, что оказался рядом, когда я в тебе нуждалась, мой мальчик. – Она нежно положила руку ему на плечо и улыбнулась. Рамзес отступил назад.
– Не за что.
– Не сердись. Я же извинилась.
– Я не сержусь. Спокойной ночи, Нефрет.
Оставив Давида возиться с повреждённой дверью, он направился к задней калитке и вышел. Если следовать байроническим традициям[122], ему больше подошло бы расхаживать взад-вперёд под её окном, стеная и хватаясь за лоб, но он не хотел рисковать, оставляя следы или другие улики, поэтому уселся на землю, прислонившись спиной к стене дома, обнял колени, чтобы согреться, и проклял себя за сентиментальную глупость. Незваный гость, кем бы он ни был, не вернётся этой ночью, а воздух был холодным. Но ложиться спать не было смысла. Он не хотел спать.
Через некоторое время он заметил какое-то движение. Луна уже села, но звёзды светили ярко. Из тени вынырнула некая фигура. Она двигалась развязно, навострив уши и помахивая хвостом. Увидев Рамзеса, она остановилась в нескольких шагах и уставилась на него.
Рамзес уставился на неё в ответ.
Некоторые египтяне верили, что он мог общаться с животными. Не требовалось сверхъестественных способностей, чтобы узнать, где был Гор и чем он занимался. Он занимался этим каждую ночь – с тех пор, как они прибыли в Луксор. Обладая скверным нравом, упитанным мускулистым телом, а также львиным самомнением, он без труда обращал в бегство соперников ради внимания местных кошек. Бастет ни за что не подпустила бы к Нефрет незваного гостя ближе, чем на шесть футов, но это эгоистичное, целеустремлённое чудовище было слишком занято удовлетворением своих потребностей, чтобы охранять девушку.
Рамзес чувствовал, что Гор прекрасно понимает, о чём он думает, и что Гору совершенно всё равно. После долгого, молчаливого, высокомерного осмотра кот продолжил свой путь. Он запрыгнул на подоконник Нефрет, обернулся и бросил на Рамзеса последний презрительный взгляд, прежде чем исчезнуть внутри.
Впервые в жизни Рамзес испытал искушение бросить чем-нибудь в животное. Чем-нибудь твёрдым и тяжёлым.
– Откуда это взялось? – спросил Эмерсон.
Он говорил мягким, мурлыкающим голосом – этот тон, великолепно известный всем знакомым, приводил собеседника в ужас. Нефрет, не дрогнув, встретила пронзительный взгляд его голубых глаз, но я заметила, как она напряглась.
– Это собственность Фонда, – ответила она.
– Ах, да. Фонд по исследованию и сохранению египетских древностей. – Эмерсон откинулся назад, потрогал пальцем ямочку на подбородке. Тем же мягким голосом он добавил: – Ваш Фонд.
– Наш, – поправила Нефрет. – Ты в Совете директоров, равно как Рамзес, Давид и тётя Амелия.
– Боже правый! – воскликнул Эмерсон. – Этот факт, похоже, вылетел у меня из головы. Или дело в том, что Совет директоров одобрил именно эту покупку? Боже мой, я явно старею и теряю память.
– Довольно, Эмерсон, – резко прервала я.
Эмерсон, возможно, проигнорировал бы моё предложение, поскольку действительно был в ярости. Его остановил вид лица Нефрет. Округлый подбородок девушки дрожал, а глаза блестели от слёз. Когда одна хрустальная капля вынырнула из васильково-синих глубин и скатилась по щеке, Эмерсон взревел:
– Прекрати немедленно, Нефрет! Ты пользуешься несправедливым преимуществом, чёрт тебя побери!
Дрожащие губы Нефрет изогнулись в широкой улыбке облегчения. Никто не обращает внимания на крики Эмерсона. Она присела на подлокотник его кресла и взъерошила моему мужу волосы:
– Профессор, дорогой, вы позволили мне основать Фонд, когда я получила деньги – более того, вы даже поощряли эту идею – но ни разу не взяли ни пенса и не позволили никому из членов семьи сделать то же самое. Это меня глубоко ранило, хотя, конечно, я никогда не жаловалась.
– Тебе лучше сдаться, отец, – сказал Рамзес. – Если ты не сдашься, она снова расплачется.
– Хм-м, – промычал Эмерсон. – Вижу, она уже обошла вас с Давидом. Если я правильно помню, любые крупные расходы требуют согласия простого большинства членов Совета. Вы трое – большинство. Амелия, какого чёрта ты не указала мне на это, когда составлялись документы?
