Текст книги "Обезьяна – хранительница равновесия"
Автор книги: Барбара Мертц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)
– Мы так и не узнали её имени, не забыла? Ещё одно маленькое упущение матушки. Однако среди последних пополнений списка упомянуты только две женщины. Берта была союзницей злодея в деле, о котором мы говорили на днях, но, в конце концов, перешла на сторону матушки и отца[52]. Таким образом – методом исключения – главной злодейкой в деле с гиппопотамами, очевидно, является женщина, именующая себя Матильдой. Но нет оснований полагать, что она снова появилась из небытия после стольких лет.
– Нет оснований полагать, что снова объявился кто бы то ни было из них, – Нефрет подтянула перчатки. – Нам пора, уже поздно. Я хвалю твою скрупулёзность, Рамзес, но зачем искать других злодеев, если мы знаем , кто ответственен за нападение на тётю Амелию? Сети вернулся! И если профессор и тётя Амелия не расскажут нам всё, что нужно, чтобы защитить её, у нас появится право тайно действовать любым способом, который мы посчитаем целесообразным.
Источник Кевина в Скотланд-Ярде сослужил ему хорошую службу. Газета «Дейли Йелл» первой сообщила о моём незначительном приключении, которое Кевин преувеличил в своей обычной журналистской манере. Я прочитала эту историю тем же вечером – после того, как мы с Эмерсоном сели на поезд на вокзале «Виктория». Нас с Эмерсоном сопровождал Гарджери с дубинкой. Он прятал дубинку, пока мы не заняли свои места, но мне не составило труда догадаться о её присутствии, поскольку он шёл так близко за мной, что проклятая штуковина постоянно тыкала меня в спину. Я демократична, как и любой другой мужчина (или женщина), и не возражала против того, чтобы делить купе первого класса с собственным дворецким, но присутствие Гарджери (и дубинки) подействовало на меня отрезвляюще.
То, что Эмерсон принял хоть какую-то помощь в заботе обо мне, было в высшей степени необычным. Он отнёсся к делу даже серьёзнее, чем я ожидала. Я сомневалась, что Сети повторит попытку, но если это произойдёт, в Египте мы, безусловно, будем в большей безопасности, чем в Лондоне. Наши верные люди, много лет трудившиеся вместе с нами, рискнут и жизнью, и здоровьем, защищая нас.
Мы не смогли покинуть Англию так скоро, как надеялся Эмерсон, но меньше чем через две недели уже стояли у поручня парохода, махали руками на прощание и посылали воздушные поцелуи любимым родственникам, которые пришли нас проводить. Дождя не было, но небо хмурилось, и холодный ветер развевал вуаль Эвелины серыми лентами. Гарджери снял шляпу, хотя я строго запретила ему это делать из-за ненастной погоды. Он выглядел особенно угрюмым, потому что я отказалась позволить ему поехать с нами – «присматривать за вами и мисс Нефрет, мадам». Он предлагал мне это каждый год и вечно дулся, когда я отказывалась.
Эвелина пыталась улыбнуться, Уолтер энергично махал нам рукой. Лия выглядела как крошечное воплощение горя, её лицо распухло от слёз. Её страдания были так сильны, что Уолтер пообещал: если ничего не случится, они с Эвелиной возьмут её с собой после Рождества. Когда полоска тёмной воды между кораблём и причалом стала шире, она закрыла лицо платком и бросилась в объятия матери.
Её видимая печаль омрачила нам настроение. Даже Рамзес казался подавленным. Я не думала, что он будет так сильно скучать по тёте и дяде.
Однако к тому времени, как судно приблизилось к Порт-Саиду, мы вернулись к привычной рутине, и ожидание сменилось меланхолией. После подозрительного осмотра каждого пассажира – особенно тех, кто поднялся на борт в Гибралтаре и Марселе – Эмерсон ослабил бдительность, к явному разочарованию нескольких пожилых дам, с которыми он был особенно любезен. (Молодые дамы тоже были разочарованы, но муж не обращал на них особого внимания, поскольку даже он понимал, что Сети будет сложно замаскироваться под женщину ростом пять футов с гладкими щеками и изящными ступнями.)
После обычной суматохи и неразберихи на причале мы разобрались с багажом и сели на поезд до Каира, где пришвартовалась наша дахабия[53]. Эти очаровательные плавучие дома, некогда излюбленное средство передвижения по Нилу для богатых туристов, были в значительной степени вытеснены пароходами и железной дорогой, но Эмерсон приобрёл один из них и назвал его в мою честь, потому что знал, как я люблю этот вид транспорта. (А ещё потому, что мы могли жить на борту, а не в отеле, пока находились в Каире. Эмерсон терпеть не может элегантные отели, туристов и переодевания к ужину.)
Я приблизилась к «Амелии» в гораздо более радостном расположении духа, чем когда-либо после столь долгого отсутствия. В предыдущие годы мы поручали Абдулле, нашему реису[54], проследить за тем, чтобы к нашему прибытию всё было готово. Но Абдулла был мужчиной. Нужно ли добавлять что-то ещё?
Позади всех членов экипажа, ожидавших нас, скромно стояла с закрытым лицом и опущенной головой женщина, заменившая Абдуллу – его невестка Фатима.
Фатима была вдовой Фейсала, сына Абдуллы, скончавшегося годом ранее. Вернее, одной из двух вдов. Младшая жена Фейсала, родившая мужу троих детей, послушно вошла в дом человека, которого Абдулла выбрал для неё после смерти сына, как того требовал обычай[55]. Представьте себе моё изумление, когда Фатима разыскала меня и попросила о помощи. Она любила своего мужа, и он любил её; Фейсал взял вторую жену только потому, что сама Фатима умоляла его об этом – чтобы иметь детей, которых она не могла ему дать. Сама же она не хотела ещё раз выходить замуж. Она была готова работать день и ночь до полного изнеможения на любой должности, которую я могла ей предложить – лишь бы это позволило ей остаться независимой.
Читатель вряд ли усомнится в характере моей реакции. Обнаружить в египтянке искру бунтарства, тоску по свободе – да, и брак, наполненный такой нежной любовью, о которой любая женщина может только мечтать – стоит ли удивляться, что я взволновалась до глубины души? Из вежливости я посовещалась с Абдуллой и с радостью обнаружила, что он не возражает против предложенного мной плана, хотя и без энтузиазма.
– А чего ещё можно было ожидать? – риторически спросил он. – Не знаю, куда катится мир, раз женщины учатся читать и писать, а юноши ходят в школу вместо работы. Я рад, что не доживу до этого. Делай, что хочешь, Ситт Хаким, ты всегда так поступаешь.
И удалился, качая головой и бормоча что-то о старых добрых временах. Мужчины всегда ворчат, чтобы женщины думали, будто они не хотят уступать, но я прекрасно знала, что Абдулла рад освобождению от домашних обязанностей. Он никогда не делал всё так, как я хотела, и вечно дарил мне кислые взгляды, когда я не выражала ему должной признательности. Такие стычки были очень мучительны как для него, так и для меня.
Фатима, как и положено, держалась в тени, пока мы не поприветствовали реиса Хассана и остальных членов экипажа. Затем я отпустила их, чтобы Фатима могла снять покрывало.
Она была невысокой, ниже меня, с той изящной, свободной осанкой, которую египтянки приобретают, перенося тяжёлые грузы на голове. Я бы дала ей лет сорок пять, хотя она выглядела старше. Её лицо нынче светилось таким счастьем и радушием, что простые черты совершенно преобразились.
– Ну, всё хорошо? – спросила я.
– Да, Ситт Хаким. Всё очень хорошо. – Она говорила по-английски, и мой удивлённый взгляд заставил её улыбаться ещё шире. – Я учусь, Ситт, все дни учусь, и стираю всё, всё, Ситт. Приходите посмотреть, вы с Нур Мисур.
«Свет Египта» – так прозвали Нефрет в Египте. Зная, как тяжело вести долгий разговор на незнакомом языке, она сказала по-арабски:
– Фатима, а не будешь ли ты иногда говорить со мной по-арабски? Мне практика нужна больше, чем тебе – в английском. Как усердно ты училась!
Она не просто училась. Каждый предмет на судне, способный сверкать или блестеть, излучал сияние. Занавески стирали так часто, что они протёрлись насквозь. Фатима рассыпала между простынями сушёные лепестки роз (я с нетерпением ждала комментариев Эмерсона по этому поводу). Повсюду стояли вазы со свежими цветами, и в каждой спальне умывальные тазы были наполнены водой, в которой плавали бутоны роз. Мои похвалы зажгли огоньки в её глазах, но, когда Фатима повела нас в салон, Нефрет прошептала уголком рта:
– Мы все будем пахнуть, как в борделе, тётя Амелия.
– Тебе не положено знать это слово, – так же тихо ответила я.
– Я знаю другие, ещё менее приличные. – Внезапным импульсивным движением она протянула руки к Фатиме, которая остановилась, чтобы поправить покрывало, и крепко её обняла.
Когда мы вошли в салон, сквозь вуаль Фатимы донеслось приглушённое шипение ярости и уныния. Меньше чем за четверть часа мужчины устроили в комнате невероятный беспорядок. Мальчишки курили сигареты, стряхивая пепел на пол. Эмерсон загромоздил стол кучей бумаг и книг, а ваза (вероятно, ранее украшавшая этот предмет мебели) лежала на полу, опрокинутая на бок, пропитав водой восточный ковёр. Куртка Эмерсона висела на спинке стула. Куртка Рамзеса валялась на полу.
Фатима бросилась вперёд и подтолкнула пепельницы к локтям мужчин. Подхватив помятые цветы, она вернула их в вазу, собрала разбросанные одежды и побежала к двери.
– О, э-э, хм-м, – изрёк Эмерсон, настороженно наблюдая за маленьким чёрным вихрем. – Спасибо, Фатима. Очень мило с твоей стороны. Отличная работа. Всё выглядит… Она на что-то злится, Пибоди?
Реакция Эмерсона на лепестки роз оказалась не совсем такой, как я ожидала. Он очень поэтичная натура, хотя мало кто, кроме меня, это осознаёт.
-3–
Из рукописи H:
– Ты выглядишь просто отвратительно, – восхищённо выдохнула Нефрет.
– Спасибо, – Рамзес добавил ещё один нарыв на шее.
– Я по-прежнему не понимаю, почему ты не берёшь меня с собой.
Рамзес отвернулся от зеркала и сел на табурет, чтобы надеть туфли. Как и его галабея[56] , они были дорогими, но прискорбно потёртыми и измазанными – одежда человека, который может позволить себе лучшее, но чьи личные привычки далеки от идеала. Он встал и поправил ремень, на котором висел тяжёлый нож.
– Ты готов, Давид?
– Почти. – Давид тоже был грязным, но не так сильно страдал от кожных высыпаний. Внушительная чёрная борода и усы придавали ему пиратский вид.
– Это несправедливо, – проворчала Нефрет.
Она сидела, скрестив ноги, на кровати в комнате Рамзеса и гладила кота, чьё внушительное тело простиралось на её коленях.
Упомянутый кот, носивший имя Гор[57], был единственным, кого они взяли с собой в тот сезон. Анубис, патриарх племени египетских кошек семьи, старел, и никто из этого племени не привязывался к конкретному человеку. Гор принадлежал Нефрет – или, как ясно показывало поведение Гора, Нефрет принадлежала ему. Рамзес подозревал, что Гор испытывает к Нефрет те же чувства, что и к своему кошачьему гарему: он бросал её так же небрежно, как Дон Жуан, с лёгкостью отвлекаясь на иные соблазны, но когда он был с девушкой, никакому другому мужчине не разрешалось приближаться к ней, включая Рамзеса и Давида.
Из всех котов, встреченных Рамзесом на своём жизненном пути, Гор был единственным, которого он терпеть не мог. Нефрет обвиняла Рамзеса в ревности. Да, он ревновал, но не потому, что Гор предпочитал её. После смерти своей любимой Бастет Рамзес не имел ни малейшего желания заводить ещё одну кошку. Бастет нельзя было заменить; другой такой, как она, никогда не будет. Причина его ревности к Гору была гораздо проще. Гор пользовался милостями, за которые Рамзес был готов продать душу, а пушистый эгоист даже не мог оценить их по достоинству.
Годы болезненного опыта научили Рамзеса, что лучше игнорировать провокационные речи Нефрет, но время от времени ей удавалось пробить его защиту, а ухмылка на кошачьей морде не улучшала его характер.
– Это ты несправедлива, – рявкнул он. – Я старался, Нефрет, признайся честно. А результат – сама помнишь.
Зимой прошлого года как-то вечером он потратил два часа, пытаясь превратить Нефрет в убедительную имитацию египетского бандита. Борода, фурункулы, раскраска, тщательно нарисованное косоглазие – чем больше он старался, тем нелепее она выглядела. Давид, наконец, рухнул на кровать, покатываясь со смеху. Пока Рамзес пытался сохранить серьёзное выражение лица, Нефрет повернулась к зеркалу, внимательно осмотрела себя и разразилась смехом. Они все так хохотали, что Нефрет пришлось сесть на пол, держась за живот, а Рамзесу – облить голову водой, чтобы не заключить девушку в объятия – вместе с бородой, фурункулами и всем остальным.
Видя, как уголки её губ дрогнули от забавного воспоминания, он продолжил тем же резким голосом:
– Матушка вернётся со званого вечера в министерстве до нашего возвращения и, возможно, вздумает навестить своих дорогих детей. Если она обнаружит, что нет нас , то утром долго и громко прочитает мне нотацию, но если исчезнешь ещё и ты , отец утром кожу с меня живьём сдерёт.
Нефрет признала поражение с печальной ухмылкой.
– Когда-нибудь я сумею его убедить, что он не должен привлекать тебя к ответственности за мои поступки, словно ты моя нянька. Ты не можешь мной управлять.
– Нет, – решительно согласился Рамзес.
– Куда ты идёшь?
– Я скажу тебе, если ты пообещаешь не следовать за нами.
– Чёрт возьми, Рамзес, ты что, забыл наш первый закон?
Давид предложил правило: никто не должен уходить в одиночку, не поставив в известность остальных. Рамзес был всецело согласен с этой идеей в той части, что касалась Нефрет, но она ясно дала понять, что не подчинится, пока парни не будут соблюдать те же правила.
– Не думаю, что сегодня вечером у меня возникнут трудности, – неохотно буркнул Рамзес. – Мы просто обходим кофейни в Старом городе, чтобы узнать, что там происходит с прошлой весны. Если Сети снова в деле, кто-то наверняка слышал об этом.
– О, хорошо. Но ты должен зайти ко мне, как только вернёшься домой, понятно?
– К тому времени ты уже будешь спать, – возразил Рамзес.
– Нет, не буду.
***
Кофейня находилась недалеко от разрушенной мечети Мурустан Калавун[58]. Ставни были подняты, открывая помещение ночному воздуху. Внутри в полумраке мерцало пламя маленьких ламп, а клубы синего дыма плыли там и сям, словно ленивые джинны. Посетители сидели на пуфах и табуретках вокруг низких столиков или на диване в глубине зала. Поскольку это заведение – излюбленное место преуспевающих торговцев, большинство посетителей были хорошо одеты: длинные шёлковые халаты в полоску, крупные и богато украшенные серебряные перстни-печатки. Женщин среди посетителей не было.
Мужчина за столиком у входа поднял взгляд, когда Рамзес и Давид вошли в кофейню.
– А, так вы вернулись. Полиция прекратила поиски?
– Очень забавно, – произнёс Рамзес хриплым голосом Али-Крысы. – Ты же знаешь, я всегда провожу лето в своём дворце в Александрии.
Раздался смех, и говорящий жестом пригласил их присоединиться. Официант принёс маленькие чашечки крепкого, подслащённого турецкого кофе и наргиле[59]. Рамзес глубоко затянулся дымом и передал мундштук Давиду.
– Ну, как дела? – спросил он.
После короткого разговора знакомый пожелал им спокойной ночи, и они остались за столом одни.
– Есть что-нибудь? – спросил Давид. Он говорил тихо, не шевеля губами – трюк, который Рамзес перенял у одного из своих «не столь респектабельных знакомых» (фокусника из концертного зала «Альгамбра») и передал Давиду.
Рамзес покачал головой.
– Ещё нет. Потребуется время. Но посмотри туда.
Человек, на которого он указал, сидел в одиночестве на скамейке в глубине комнаты. Давид прищурился.
– Не вижу… Неужели это Юсуф Махмуд?
– Так и есть. Закажи ещё два кофе, я сейчас вернусь.
Он подошёл к почтенному бородачу за другим столом, тот ответил на его подобострастное приветствие, скривив губы. Беседа была, можно сказать, односторонней: говорил в основном Рамзес. В ответ на свои старания он получал лишь кивки и краткие ответы, но, вернувшись, выглядел довольным.
– Кытикас меня недолюбливает, – заметил он. – Но Юсуф Махмуд ему ещё больше не нравится. Кытикас думает, что у него что-то на уме. Он уже семь вечеров подряд сидит на этой скамейке, но так и не попытался заключить ни одной грязной сделки.
– Разве Гений – ну, ты понимаешь, о ком я говорю – стал бы иметь дело с таким второсортным типом, как Юсуф Махмуд?
– Кто знает? Он один из тех, с кем я собирался поговорить, и я начинаю подозревать, что это желание взаимно. Он старательно не смотрит на нас. Мы поймём намёк и последуем за ним, когда он уйдёт.
Впрочем, Юсуф Махмуд и не думал уходить. Он сидел, невозмутимо попивая кофе и куря. В отличие от большинства остальных, он был бос, в бедной одежде и рваном тюрбане. Редкая бородка не скрывала шрамов от оспы, покрывавших щёки.
Они провели ещё час, не совсем безрезультатно болтая с разными знакомыми. Али-Крыса был в щедром расположении духа, расплачиваясь за выпивку и еду монетами из тяжёлого кошелька. Юсуф Махмуд оказался одним из немногих, кто не воспользовался его гостеприимством, хотя кошельком он явно восхищался. Рамзес уже собирался предложить Давиду уйти, когда раздался голос, радостно провозгласивший:
– Салам алейхум![60]
Рамзес чуть не упал со стула, а Давид скрючился и пригнул голову, превратившись в безликий комок.
– Святая Ситт Мириам[61] , – выдохнул он. – Это…
– … Абу Шитаим[62] , – в последний момент опомнился Али-Крыса. И для пущей убедительности добавил: – Проклятие неверующим!
Его отец вошёл в комнату с уверенностью человека, который чувствует себя как дома, где бы ни находился. Он равнодушно взглянул на Али-Крысу, пожал плечами и направился к Кытикасу. Прикрыв лицо рукавом, Давид прошептал:
– Быстрее! Уходим отсюда!
– Это только привлечёт его внимание. Сядь, он на нас не смотрит.
– Я думал, он на приёме.
– Я тоже. Должно быть, улизнул, пока матушка не видела. Он ненавидит такие собрания.
– Что он здесь делает?
– То же самое, что и мы, подозреваю, – задумчиво протянул Рамзес. – Ладно, теперь можно идти. Медленно!
Он бросил несколько монет на стол и встал. Краем глаза он заметил, как Юсуф Махмуд последовал их примеру.
***
Следующим вечером, заранее договорившись, они встретились и последовали за Юсуфом Махмудом в ту часть города, которую даже Али-Крыса предпочёл бы обойти стороной. Она граничила с печально известным Рыбным рынком – безобидным названием для района, где в любое время суток и за весьма умеренную по европейским меркам цену продавались всевозможные пороки и извращения. Однако узкий переулок, по которому Юсуф их вёл, был тёмным и тихим, а дом, в который они вошли, явно не являлся его постоянным местом жительства. Ставни плотно закрывали окна, а единственным предметом мебели оказался шаткий стол. Юсуф Махмуд зажёг лампу. Распахнув халат, он ослабил кожаный ремешок.
Этим ремешком к его телу был привязан свёрток длиной примерно шестнадцать дюймов и диаметром четыре дюйма, завёрнутый в ткань и поддерживаемый похожими на лубки кусками грубого дерева.
Рамзес знал, что это такое, и знал, что сейчас произойдёт. Он не осмелился возражать. Опасаясь, что Давид невольно издаст предательский возглас, он сильно наступил другу на ногу, пока Юсуф Махмуд снимал обёртку и разворачивал спрятанный в ней предмет. Несколько пожелтевших, хрупких хлопьев упали на стол.
Это был погребальный папирус, собрание магических заклинаний и молитв, известное под названием «Книга мёртвых». В той части, которая предстала глазам, было несколько вертикальных столбцов иероглифических надписей и живописная виньетка, изображавшая женщину в прозрачном льняном платье, держащую за руку бога кладбищ с головой шакала. Прежде чем Рамзес успел разглядеть больше, Юсуф Махмуд накрыл свиток куском ткани.
– Ну что? – прошептал он. – Решайте сейчас. У меня есть и другие покупатели.
Рамзес почесал ухо, отковыривая несколько чешуек вещества, которое должно было изображать засохшую грязь.
– Невозможно, – пробормотал он. – Мне нужно знать больше, прежде чем я стану советоваться с клиентами. Откуда это взялось?
Его собеседник натянуто улыбнулся и покачал головой.
Это был первый этап процесса, который часто занимал часы, и мало у кого из европейцев хватало терпения пройти через запутанную череду предложений и контрпредложений, вопросов и двусмысленных ответов. В данном случае Рамзес понимал, что должен разыграть свою партию на пределе возможностей. Он хотел этот папирус. Свиток был одним из самых больших, когда-либо виденных Рамзесом, и даже краткий взгляд говорил об исключительных качестве и состоянии артефакта. Как, чёрт возьми, мелкий преступник вроде Юсуфа Махмуда смог раздобыть нечто столь выдающееся?
Притворившись равнодушным, он отвернулся от стола.
– Он слишком идеален, – бросил Рамзес. – Мой покупатель – человек учёный. Он поймёт, что это подделка. Я мог бы предложить, пожалуй, двадцать английских фунтов…
Когда они с Давидом ушли после ещё одного часа торга, папируса у них не было. Рамзес и не ожидал, что уйдёт с покупкой. Ни один торговец или вор не расстанется с товаром, пока не получит плату. Но они пришли к соглашению. Завтра вечером им предстояло встретиться снова.
Давид не произнёс ни слова. Он не умел изменять голос, поэтому его задача заключалась в том, чтобы выглядеть внушительным, преданным и угрожающим. Однако его буквально переполняло волнение, и, как только за ними закрылась дверь дома, он воскликнул:
– Боже мой! Неужели ты…
Рамзес оборвал его резким арабским ругательством, и они больше не проронили ни звука, пока не добрались до реки. Небольшая лодка стояла на якоре там, где её оставили. Давид первым взялся за вёсла. Когда Рамзес завершил процесс, превративший его из подозрительного каирца в сравнительно ухоженного молодого англичанина, они уже скрылись во тьме, заметно отойдя от берега.
– Твоя очередь, – сказал Рамзес. Они поменялись местами. Давид сорвал бороду и снял тюрбан.
– Извини, – промолвил он. – Мне не следовало говорить.
– Говорить на хорошем английском в этой части Каира в такой час – неразумно, – сухо отрезал Рамзес. – Давид, тут есть свои тонкости. Юсуф Махмуд не торгует древностями подобного уровня. Либо он действует как посредник для кого-то, кто не хочет раскрывать свою личность, либо украл папирус у более крупного вора. Возможно, первоначальный владелец уже охотится за ним.
– Ага, – кивнул Давид. – Мне он показался необычайно нервным.
– Думаю, ты прав. Торговля крадеными древностями противозаконна, но не страх перед полицией заставил его потеть.
Давид упаковал свою маскировку и сунул её под сиденье, затем наклонился, чтобы плеснуть воды себе в лицо.
– Папирус был настоящий, Рамзес. Я никогда не видел ничего прекраснее.
– Я тоже так думал, но рад, что ты подтвердил моё мнение. Ты знаешь об этих вещах больше меня. Ты пропустил бородавку.
– Где? О… – Пальцы Давида нащупали выступ. Размягчившись от воды, тот отслоился. – Египтяне правы, когда говорят, что ты видишь в темноте, как кошка, – заметил он. – Ты собираешься рассказать профессору о папирусе?
– Ты сам знаешь, как он относится к приобретениям у перекупщиков. Я восхищаюсь его принципами, как и принципами пацифизма, но, боюсь, они столь же непрактичны. В одном случае ты погибаешь. В другом – теряешь ценные исторические документы из-за праздных коллекционеров, которые увозят артефакты домой и забывают о них. Как можно остановить торговлю, если даже Ведомство древностей покупает у таких людей?
Лодка мягко причалила к илистому берегу. Рамзес убрал вёсла и продолжил:
– В данном случае я не вижу другого выхода из того, что моя матушка назвала бы моральной дилеммой. Мне нужен этот треклятый папирус, и я хочу знать, как он попал к Юсуфу Махмуду. Сколько у тебя денег?
– У меня... э-э... да маловато, – признался Давид.
– У меня тоже. Как обычно.
– А как же профессор?
Рамзес неловко заёрзал.
– Бесполезно просить у него денег, он мне их не даст. Вместо этого прочтёт мне отеческую лекцию. Терпеть не могу, когда он так делает.
– Тогда тебе придётся попросить у Нефрет.
– Будь я проклят, если это произойдёт.
– Глупо, – возразил Давид. – У неё больше денег, чем она может себе позволить, и она охотно ими делится. Будь она таким же хорошим другом, но мужчиной, ты бы не раздумывал.
– Дело не в этом, – вздохнул Рамзес, зная, что лжёт, и зная, что Давид это знает. – Но придётся сказать ей, зачем нам нужны деньги, и тогда она захочет пойти с нами завтра вечером.
– Ну и что?
– Отправиться вместе с Нефрет в Эль-Васу? Ты что, с ума сошёл? Ни при каких обстоятельствах.
Из коллекции писем B:
Тебя, конечно, не удивит, что мне пришлось чертовски долго уговаривать Рамзеса взять меня с ними. Мои методы воздействия на профессора – дрожащие губы, глаза, полные слёз – нисколько не действуют на это хладнокровное существо; он просто выходит из комнаты, излучая отвращение. Поэтому пришлось прибегнуть к шантажу и запугиванию, неопровержимой женской логике и вежливому напоминанию, что без моей подписи они не смогут получить деньги. (Полагаю, это тоже форма шантажа, согласна? Как возмутительно!)
Если можно так выразиться, из меня получился очень красивый мальчик! Мы купили одежду почти сразу после того, как заглянули к банкиру: элегантную бледно-голубую шерстяную галабею, расшитые золотом туфли и длинный шарф, который покрывал голову и скрывал лицо. Рамзес подвёл мне брови и ресницы, а также накрасил веки сурьмой. Мне показалось, что это меня невероятно преобразило, но Рамзес остался недоволен.
– Этот цвет невозможно изменить, – пробормотал он. – Не поднимай головы, Нефрет, и скромно опусти глаза. Если ты посмотришь прямо на Махмуда или произнесёшь хоть слово, пока мы будем находиться рядом с ним, я… я сделаю то, о чём мы оба можем пожалеть. – Впечатляющая угроза, не правда ли? Мне захотелось ослушаться (просто чтобы узнать, что он задумал), но я решила не рисковать.
Я никогда не была в этой части Старого города ночью. Не советую тебе туда соваться, дорогая; ты такая брезгливая, тебя отпугнут вонь гниющего мусора, шуршащие крысы и густая темнота. Тьма в деревне – яркий свет по сравнению с ней; в Верхнем Египте всегда светят звёзды, даже когда луна заходит. Но ничто столь чистое и непорочное, как звезда, не осмелится показаться в этом месте. Высокие старые дома, казалось, наклонялись друг к другу, шёпотом делясь гнусными тайнами, а их балконы умудрялись закрывать затянутое облаками ночное небо. Моё сердце билось чаще обычного, но я не боялась. Мне не бывает страшно, если мы втроём. Но когда они отправляются в какое-нибудь безрассудное приключение без меня, я впадаю в состояние безграничной паники.
Рамзес вёл нас. Он знает каждый камень Старого города, включая те места, которые добропорядочные египтяне обходят стороной. Когда мы приблизились к дому, Рамзес велел мне остаться с ним, а Давид ушёл вперёд выяснить обстановку. Вернувшись, он не произнёс ни слова, но жестом велел нам продолжать путь.
Это был то ли какой-то жалкий многоквартирный дом, то ли доходный дом самого убогого сорта. В коридоре пахло гниющей едой, гашишем и по́том множества людей, запертых в слишком тесном пространстве. Нам пришлось ощупью подниматься по провисшей лестнице, держась вплотную к стене. Я абсолютно ничего не видела, будь оно всё проклято, поэтому шла за Давидом, как мне было велено, положив руку ему на плечо, чтобы не потеряться. Рамзес шёл следом, держа меня за локоть, чтобы я не упала, споткнувшись – что и случилось пару раз, потому что загнутые носки моих распрекрасных шлёпанцев постоянно цеплялись за расколотые доски. Я ненавидела это место. Я чувствовала, что меня окружают ползучие, скользкие твари.
Нашим пунктом назначения оказалась комната на втором этаже, которую можно было различить лишь по бледному свету, пробивавшемуся из-под двери. Рамзес поскрёб панель. Нам тут же открыли.
Юсуф Махмуд жестом пригласил нас войти и запер за нами дверь. Я предположила, что это Юсуф Махмуд, хотя никто нас не представил. Он долго смотрел на меня и сказал что-то по-арабски, чего я не поняла. Должно быть, что-то очень грубое, потому что Давид издал рычание и вытащил нож. Рамзес лишь прищурился и произнёс несколько слов, которые я тоже не поняла. Они с мужчиной рассмеялись. Давид не рассмеялся, но сунул нож обратно за пояс.
Единственным источником света в комнате была лампа, стоявшая на столе в опасной близости от папируса, который был частично развёрнут, чтобы показать нарисованную виньетку. Я подошла ближе. От его размеров захватывало дух; судя по толщине развёрнутых частей, он был очень длинный. Миниатюрная сцена изображала взвешивание сердца[63].
Прежде чем я успела что-то увидеть, Рамзес схватил меня и развернул к себе. Должно быть, он подумал, что я сейчас вскрикну или подойду поближе к свету – чего я никогда бы не сделала! Я нахмурилась, а он ухмыльнулся. Ты даже не представляешь, как жутко выглядит Али-Крыса вблизи, даже если не ухмыляется.
Мужчина буркнул:
– Новичок, что ли? Ты – обкурившийся болван, раз привёл его сюда.
– Он такой красивый, что я не вынесу разлуки с ним, – пробормотал Рамзес, ухмыляясь ещё омерзительнее. – Постой в углу, мой маленький козлёнок[64], пока мы не закончим наше дельце.
Они договорились о цене ещё накануне вечером, но, зная, как действуют эти люди, я была полностью уверена, что Юсуф Махмуд потребует больше. Вместо этого Юсуф Махмуд сунул рваный свёрток Рамзесу – при этом крепко удерживая его одной рукой – и резко спросил:
– Деньги у тебя?
Рамзес пристально посмотрел на него. Затем произнёс – скорее, пропищал:
– К чему такая спешка, друг мой? Надеюсь, сегодня вечером ты никого больше не ждёшь. Мне было бы… неприятно делить твоё общество с другими.
– Не так неприятно, как мне, – отозвался Юсуф, слегка бравируя. – Но никто из нас не задержится, если мы мудры. Есть те, кто может слышать непроизнесённые слова и видеть сквозь стены без окон.
– Так ли? И кто же эти маги? – Рамзес наклонился вперёд, улыбнувшись кривой улыбкой Али.
– Я не могу…
– Не можешь? – Рамзес вытащил из складок своего одеяния тяжёлый мешок и обрушил на стол дождь сверкающих золотых монет. Мы решили, что они будут выглядеть гораздо эффектнее, чем банкноты, и золото, безусловно, произвело на Юсуфа Махмуда желаемое впечатление. Его глаза чуть не вылезли из орбит.
– Сведения – часть сделки, – продолжал Рамзес. – Ты не сказал мне, откуда его взяли и по каким путям передавали. Скольких людей ты обманул, убил или ограбил, чтобы заполучить это? Сколько из них переключат своё внимание на меня, как только я завладею свитком?
