Текст книги "Обезьяна – хранительница равновесия"
Автор книги: Барбара Мертц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)
Вандергельты надеялись устроить большой приём в честь наших родственников, но из-за краткости их пребывания гостей было немного – только сэр Эдвард и Говард Картер, да и мы сами. Все уже слышали о последнем убийстве – ведь новости, особенно ужасные, распространяются быстро – но упоминать об этом избегали из уважения к юной невинности Лии. (Некогда Говард проявил бы такое же уважение к Нефрет, но давно уже усвоил урок.)
Поэтому вместо беседы об убийстве мы говорили о могиле мистера Дэвиса. Редкое удовольствие находиться в компании людей, которые осведомлены не хуже тебя и в той же степени интересуются предметом обсуждения. Лия была не настолько осведомлена, как остальные, но её пылкие вопросы побуждали джентльменов развивать тему и пускаться в подробные объяснения – любимое занятие джентльменов.
Говард, ещё не побывавший в гробнице, был чрезвычайно заинтригован нашим описанием гроба.
– Кто же это может быть, как не сам Эхнатон? Да, я знаю, что у него была гробница в Амарне, но мумии там не нашли; после того как город был заброшен, царские останки, возможно, перевезли в Фивы для сохранности.[194]
– Возможно, – согласился Эмерсон. – Но, кроме него, пропало ещё несколько фараонов того периода. Как же получилось, что вас не пригласили поучаствовать в так называемой расчистке, Картер? Вы ведь раньше работали на Дэвиса; я предположил, что он попросит именно вас сделать зарисовки или копии некоторых предметов in situ.[195]
– Я бы многое отдал, чтобы мне разрешили это сделать, – заявил Говард. – Но… ну… мистер Смит – художник и близкий друг мистера Дэвиса; полагаю, пригласят его.
– У него нет вашего мастерства, – возразила Нефрет.
– Лишь бы кто-то этим занялся, – пробормотал Эмерсон. – До сих пор Дэвис ни черта не сделал, чтобы скопировать или сохранить экспонаты. Надзор тоже преступно небрежен. Присматривайте за продавцами древностей, Картер. Я ничуть не удивлюсь, если предметы из гробницы начнут всплывать в Луксоре.
– Я тоже, – согласился Говард. – На днях я разговаривал с Мохассибом … – И прервался для объяснений: – Он самый уважаемый торговец древностями в Луксоре, мисс Лия, и уже больше тридцати лет занимается этим делом. Он просил передать вам, миссис Эмерсон, просьбу посетить его. Он, знаете ли, приболел, и, считаю, будет рад, если вы его навестите.
Хотя Говард и скрывал своё огорчение с джентльменской вежливостью, я предположила: его задело то, что мистер Дэвис, игнорируя нужды Картера, нанял другого художника, не обладающего надлежащим опытом. Позже вечером мне представилась возможность ободрить его:
– Не падайте духом, Говард. Смотрите в будущее смело и с оптимизмом.
– Да, мэм, – вздохнул Говард. – Я стараюсь. Иногда я падаю духом, но не могу жаловаться, когда у меня есть такие друзья, как вы и профессор. Вы же знаете, как я им восхищаюсь.
– Э-э… безусловно, – промямлила я. Эмерсон – выдающийся человек, но некоторых его черт лучше избегать. Упрямство Говарда во время истории с пьяными французами слишком сильно напоминало о том, как бы в подобных обстоятельствах вёл себя Эмерсон.
Я похлопала Говарда по руке.
– Это не конец вашей карьеры, Говард, это лишь временный перерыв. Поверьте мне на слово. Что-нибудь да изменится к лучшему!
С тактом, которого я от него и ожидала, сэр Эдвард извинился, как только мы вернулись домой. Неубедительно зевая, он заявил, что очень устал и немедленно ляжет спать. На мой взгляд, и остальным не помешал бы отдых. Но Лия в их число не входила. Она заявила, что не намерена тратить драгоценные часы на сон.
– Тебе нужно отдохнуть, – убеждала я сочувственно, но твёрдо. – Завтра будет ещё один утомительный день.
– Я не хочу идти спать, – заявила Лия голосом избалованного дитяти, пугающе напоминая Эмерсона в области подбородка.
– Пойдем, поболтаем немного, – взяла девушку под руку Нефрет. – Я ещё не показывала тебе новый халат, который купила в Каире.
Поскольку час прощания был так близок, мне не хотелось расставаться с моей дорогой Эвелиной, и, полагаю, Эмерсон испытывал те же чувства к брату. Они были глубоко привязаны друг к другу, хотя их британская сдержанность мешала открыто говорить об этом. По просьбе Уолтера Эмерсон снова достал папирус, и братья принялись оживлённо и дружелюбно спорить о прочтении некоторых слов. Через некоторое время я заметила, что Рамзес не принимает участия. Этого было достаточно, чтобы пробудить во мне материнское беспокойство, поэтому я подошла к нему, заметив, что Давид уже выскользнул из комнаты.
– Ты выглядишь неважно, Рамзес, – заметила я. – Беспокоит рука?
– Нет, матушка. – Он протянул мне упомянутую часть тела. Перевязи не было. Отёк и изменение цвета пока сохранялись, но, когда я по очереди согнула каждый палец, сын выдержал это испытание без видимых признаков дискомфорта.
– Что-нибудь для сна? – спросила я. – Вчера тебе пришлось столкнуться с весьма неприятными событиями.
– Неприятными... – повторил Рамзес. – У тебя талант к преуменьшению, матушка. Спасибо за заботу, но мне не нужен лауданум. Я просто пойду спать. Пожелай спокойной ночи остальным от моего имени, я не хочу их беспокоить.
Золотая головка Эвелины уже покоилась на подушке, глаза были закрыты. Я накрыла её пледом и удалилась на цыпочках. Хотя сама не знаю, почему: ведь Эмерсон и Уолтер разговаривали в полный голос.
Фатима сидела на кухне, подперев подбородок руками и устремив взгляд на какой-то предмет на столе перед собой. Она была так сосредоточена, что при моём появлении вздрогнула и вскрикнула. Я увидела, что этот предмет – книга, Коран, который ей подарила Нефрет.
– Тебе не следует читать при свечах, Фатима, это вредит глазам, – положила я руку ей на плечо. – Мне стыдно, что я не смогла помочь тебе с учёбой.
– Все помогают мне, Ситт Хаким. Все так добры. Хотите, я вам почитаю?
Я не могла отказать. Она запнулась два-три раза, и я подсказала слова; потом я снова похвалила её и посоветовала лечь спать.
Заглянув в гостиную, я увидела, что мужчины никак не успокоятся, а Эвелина сладко спит. Я решила проверить остальных своих подопечных. Я спустилась по коридору во двор. Мои мягкие вечерние туфли бесшумно ступали по пыльной земле. Я приложила ухо к двери Рамзеса, одновременно размышляя, как тих и красив наш двор в бледном лунном свете. Мой маленький садик процветал благодаря заботам Фатимы. Гибискус в дальнем углу превратился в большое дерево, почти с меня ростом, с пышной листвой.
И вдруг я осознала, что наслаждаюсь лунным светом отнюдь не в одиночестве. Порыв ветра шевельнул листья гибискуса, и я мельком увидела кого-то близ дерева. Нет, не одного человека – двоих, стоявших так близко друг к другу, что казались единым целым. Я видела только тонкие руки, обвивавшие шею мужчины, и струящиеся линии пышной белой юбки. Он стоял ко мне спиной, но ветерок колыхал листья, и мерцание бледного света высвечивало его фигуру, и я видела, как тёмная голова склонилась над головой девушки, как высок мужчина, как натянулась рубашка на его спине. В тот вечер Нефрет была одета в изумрудно-зелёный атлас. Этой девушкой была Лия – в пылких объятиях моего сына!
Не думаю, что они услышали бы меня, если бы я закричала. Вообще-то я и не могла этого сделать; изумление – ведь я не имела ни малейшего представления о том, что происходит – лишило меня дара речи. Однако, похоже, я издала какой-то звук или прислонилась к двери; она резко распахнулась, и я бы упала назад, если бы чьи-то руки не подхватили меня и не удержали.
Руки принадлежали Рамзесу. В этом не могло быть никаких сомнений: всё остальное находилось прямо за моей спиной, а не во дворе с Лией в объятиях.
Он тоже их увидел. Я услышала, как у него перехватило дыхание, и почувствовала, как его руки болезненно сжали мои рёбра, и только тогда я наконец смогла хоть что-то произнести.
– Господи Всеблагий! – воскликнула я.
Виновные отпрянули друг от друга. Мужчина хотел отстраниться от девушки, но она схватила его за руку обеими своими и крепко сжала. Мой крик был негромким; Нефрет, очевидно, не спала и подслушивала. Дверь её комнаты отворилась. Она перевела взгляд с меня на пойманных с поличным, а затем снова на меня.
– Чёрт! – выпалила она.
– Что это означает? – спросила я.
– Тётя Амелия, пожалуйста, сохраняй спокойствие, – промолвила Нефрет. – Я могу объяснить.
– Ты знала об этом? И давно, если не секрет?
– Не сердитесь на неё, – Давид мягко отстранил руки девушки и подошёл ко мне. – Это моя вина.
– Нет, моя! – воскликнула Лия. Она вцепилась в Давида и попыталась обнять его. – Я… я соблазнила его!
– О Господи, – произнёс Рамзес. В его голосе прозвучала такая странная нотка, что я обернулась и посмотрела на сына. Обычно бесстрастное выражение загадочного лица изменилось под действием сильных эмоций – порой мне приходилось наблюдать схожую картину.
– Ты знал? – спросила я.
– Нет.
Я повернулась к Давиду.
– Полагаю, родители Лии не подозревают об этом… об этом...
– Я им сейчас расскажу, – тихо промолвил Давид. – Нет, Лия, не пытайся меня остановить; мне давно следовало поступить достойно.
– Я иду с тобой, – заявил Рамзес. Он поднял меня, словно куклу в человеческий рост, и отставил в сторону.
– Нет, брат мой. Дай мне хоть раз набраться смелости действовать без твоей помощи.
Он направился к дому. Лия пошла за ним, а Нефрет порывисто вздохнула:
– Ну вот и всё. Нам тоже не мешает присоединиться, Рамзес. Семейные ссоры – наше излюбленное развлечение, а эта, похоже, будет особенно шумной.
-12–
Шум, безусловно, поднялся изрядный. Мне было стыдно за Уолтера. Он вёл себя, будто разъярённый папаша в театральной мелодраме, и я с минуты на минуту ожидала, что он ткнёт дрожащим пальцем в Давида и прогремит: «Никогда больше не переступай порог моего дома!»
Давид слишком нервничал, чтобы сообщить новость достаточно мягко – но, полагаю, не имело значения, как именно он её сообщил бы.
– Мы с Лией любим друг друга. Я знаю, что не имею права любить её. Мне следовало сказать вам сразу. Мне следовало покинуть вас. Мне следовало…
Ему не позволили продолжать. Уолтер схватил дочь, цеплявшуюся за локоть Давида, и вытащил её из комнаты. Не думаю, что в гневе он когда бы то ни было поднимал руку на неё или на кого-либо из своих детей; Лия была настолько ошеломлена, что не сопротивлялась. Мы все застыли, будто соляные столпы, избегая глядеть друг на друга, пока он не вернулся и не объявил, что запер её в комнате.
– Я должна пойти к ней, – сказала Эвелина.
Она заговорила впервые с тех пор, как Давид объявил о случившемся. Её бледное лицо и молчаливый, полный упрёка взгляд ранили Давида даже сильнее, чем гневные слова Уолтера. Он склонил голову, и Рамзес, наблюдавший за ним с самым странным выражением лица, подошёл к нему и положил руку ему на плечо.
Уолтер повернулся к жене:
– Тебе не стоит к ней приближаться. Собирай вещи. Мы сядем на утренний поезд. Что до тебя, Давид…
– Довольно, Уолтер, – перебил Эмерсон. Трубка выпала у него изо рта при первых словах Давида. Он поднял её с пола, осмотрел и покачал головой. – Треснула. Испорчена вполне приличная трубка. Вот что получается из подобных мелодраматических сцен. Молодёжь склонна к чрезмерной возбудимости, но я удивлён, Уолтер, что такой взрослый человек, как ты, теряет самообладание.
– Это семейное, – бросила Нефрет. Она подошла к Давиду и взяла его за другую руку. – Профессор, дорогой, вы не позволите дяде Уолтеру…
– Я не позволю ни одному члену этой семьи вести себя так, чтобы это унижало его или её достоинство.
Учитывая источник, подобное заявление было поистине возмутительным, но, конечно же, Эмерсон этого ни в малой мере не осознавал. Он продолжил:
– Давид, мальчик мой, иди в свою комнату. Сиди тихо и не делай глупостей. Если я узнаю, что ты выпил лауданум тёти Амелии или повесился на простыне, я серьёзно разозлюсь. Возможно, тебе лучше пойти с ним, Рамзес.
– Нет, сэр, – тихо ответил Рамзес. – Он ничего подобного не сделает.
– Я тоже не уйду, – заявила Нефрет.
– Вы считаете, что здесь ему нужны защитники, чтобы гарантировать честное разбирательство? – спросил Эмерсон.
– Да! – страстно воскликнула Нефрет.
– Да, – повторил Рамзес.
Нефрет расправила тонкие плечи, её глаза сверкали. Глаза Рамзеса были полуприкрыты ресницами, лицо – не более выразительным, чем обычно, но поза была такой же дерзкой, как у Нефрет. Они выглядели очень красивыми, очень трогательными и очень юными. Мне хотелось как следует встряхнуть их обоих.
– Спасибо, друзья мои, – тихо промолвил Давид. Твёрдым шагом, не оглядываясь, он вышел из комнаты.
– Ну что ж... – начал Эмерсон.
И умолк. Нефрет повернулась ко мне. Я подошла к Эвелине и села рядом с ней, поглаживая её по руке.
– Что ты хочешь сказать, тётя Амелия? Ты не собираешься за них заступиться?
– Дорогая моя, это исключено. Мне очень жаль.
– Почему?
– Ей всего семнадцать, Нефрет.
– Он подождёт.
– Он подождёт? – вскричал Уолтер. – Какое коварство! Я принял этого мальчишку в свой дом, обращался с ним, как с сыном, а он воспользовался тем, что девочка…
– Ложь! – Голос Нефрет прозвучал подобно горну. Она выглядела, словно юная валькирия, когда резко обернулась к Уолтеру: щёки пылали, волосы блестели, как бронзовый шлем. – Первый шаг сделала Лия; неужели ты думаешь, что Давид, такой застенчивый и скромный, осмелился бы на это? Он хотел признаться, но она не позволила. Почему вы все ведёте себя так, будто он совершил что-то постыдное? Он любит её всем сердцем и хочет жениться на ней, но не сейчас – когда она станет совершеннолетней, а он твёрдо встанет на ноги.
– Они не могут пожениться, – пробормотал Уолтер. – Ни сейчас, ни когда-либо. – Он провёл рукой по глазам. – Я многое высказал в порыве гнева и сожалею об этом. Я так и сообщу мальчику, потому что не верю, что он совершил что-то бесчестное. Но брак…
Рамзес проследовал за Давидом до двери и закрыл её за ним. Прислонившись к стене и засунув руки в карманы, он сказал:
– Он египтянин. Туземец. В этом причина, да?
Уолтер не ответил. Рамзес смотрел не на него, а на меня.
– Конечно, нет, – возмутилась я. – Тебе известны мои чувства по этому поводу, Рамзес, и мне обидно, что ты считаешь меня способной на такие предрассудки.
– Тогда в чём ваши возражения? – спросил сын.
– Ну… его семья. Отец был пьяницей, а мать...
– Дочь Абдуллы. Ты против Абдуллы? Дауда? Селима?
– Прекрати, Рамзес, – приказал Эмерсон. – Я не позволю тебе обращаться к матери таким обвиняющим тоном.
– Прошу прощения, матушка, – произнёс Рамзес, и в мыслях не имея извиняться.
– Это дело слишком серьёзное, чтобы уладить его за один вечер взаимных обвинений и упрёков, – продолжал Эмерсон. – Ты можешь забрать свою семью завтра вечером, Уолтер, если настаиваешь, но будь я проклят, если потеряю ещё одну ночь, чтобы доставить тебя в Луксор как раз к утреннему поезду. Нет, Нефрет, и от тебя я тоже больше ничего не хочу слышать. Не сегодня вечером.
– Я только хотела спросить, – кротко поинтересовалась Нефрет, – что вы думаете, профессор?
– Я? – Эмерсон вытряхнул пепел из трубки и встал. – Боже правый, кто-то интересуется моими мыслями? Ну, тогда я не понимаю, из-за чего весь сыр-бор. Давид – талантливый, умный, амбициозный молодой человек. Лия – хорошенькая, избалованная, очаровательная малышка. Конечно, им придётся подождать, но если они останутся при своём мнении, то через три-четыре года её чувства только усилятся. А теперь идите спать.
Нефрет подбежала к нему и обняла его.
– Хм-м, – нежно улыбнулся Эмерсон. – Спать, юная леди.
Мы разошлись в молчании. Уолтер выглядел явно смущённым. Он был добрым, мягким человеком, и я ясно видела, что он сожалеет о своём поведении, но не верила, будто что-либо заставит его передумать. События развивались неудачно. Уолтер считал Давида не только одарённым учеником, но и приёмным сыном; нынешнее признание должно было навсегда изменить наши отношения. Эвелине, сердечно привязавшейся к Давиду, пришлось ещё тяжелее.
Она поцеловала меня на прощание с таким печальным видом, что мне стало невыносимо грустно, и подошла к Уолтеру. Он обнял её, утешая, и вывел. Нефрет схватила Рамзеса за руку.
– Иди к Давиду, – выпалила она и вывела его. Никто из них не посмотрел на меня.
– Ну что, Пибоди, – усмехнулся муж, – ещё одна парочка клятых юных влюблённых, а?
Я верю в эффективность юмора в разрешении неловких ситуаций, но не могла улыбнуться этой старой шутке.
– Они это переживут, Эмерсон. «Сердца не разбиваются; они жалят и болят из-за…» Остальное не помню[196].
– И слава Богу, – благочестиво провозгласил муж. Он провожал меня взглядом, пока я ходила по комнате, гася лампы. – Знаешь, это будет зависеть от тебя.
– Что ты имеешь в виду?
– Эвелина полагается на твоё суждение, а Уолтер, как и все мы, находится у тебя под очень твёрдым каблуком. Если бы ты поддержала молодых...
– Это невозможно, Эмерсон.
– Правда? Интересно, Амелия, знаешь ли ты сама, почему так непримирима?
Я потушила все лампы, кроме одной. Тени прокрались в комнату. Я подошла к Эмерсону. Он обнял меня, и я положила идущую крýгом голову ему на грудь. То, что произошло, было крайне неприятно.
– Рано или поздно тебе придётся смириться, дорогая, – мягко произнёс Эмерсон. – Но сейчас я ничем тебе не помогу. Чёрт возьми, мне только этого и не хватало! Жизнь и без того достаточно сложна, когда вокруг свободно прогуливается маньяк-убийца, а Дэвис крушит чёртову гробницу!
Из рукописи H:
Крепко держа Рамзеса за руку, Нефрет повела его в комнату Давида. Рамзес по-прежнему находился в каком-то оцепенении. Если бы он не был так поглощён собственными эгоистичными чувствами, то обязательно заметил бы кое-что: как Лия прижималась к Давиду в день своего прибытия, выражение лица Давида, когда он обнимал её; попытки Нефрет дать им немного времени наедине; даже почтительное отношение девушки к Абдулле – словно невеста пыталась снискать расположение будущего свёкра. Неудивительно, что она так безоговорочно доверилась Дауду! Он недооценил девушку. В ней не было ни капли ложной гордости, и поэтому он искренне уважал её.
И матушка тоже ничего не заметила. Рамзес нашёл это забавным. Она гордилась своей проницательностью в любовных делах. Что ж, это не единственный случай, который она пропустила.
Мрачное лицо Давида прояснилось, когда он увидел, кто вошёл в комнату.
– Ну что? – спросил он.
– Именно то, чего и следовало ожидать, – ответила Нефрет. – Чёрт, надо было взять с собой виски.
– Мне это не нужно, милая, – ласково улыбнулся Давид.
– Мне нужно. – Нефрет плюхнулась на кровать и сбросила туфли. – Дай сигарету, Рамзес, мне нужно что-нибудь, чтобы успокоить нервы. Меня тряпродолжалсёт от ярости. Почему они так себя ведут?
– Ты не понимаешь, – с горечью проронил Давид. – Одно дело – подобрать бездомную собаку с улицы, научить её сидеть, приносить вещи, что-то носить в зубах, а затем хвастаться её достижениями; но она же всё равно остаётся собакой, разве не в этом суть? – Он закрыл лицо руками. – Извини. Мне не следовало так говорить.
– Ты не понимаешь, – отозвался Рамзес. Он не мог объяснить, почему бросился на защиту матери; он высказывал ей в лицо всё, что думал. Матушка была неправа, а Нефрет – права, но… Он продолжил: – Полагаю, матушка сейчас чувствует себя довольно скверно. Она столкнулась с предрассудками, о существовании которых даже не подозревала, поскольку они прятались в самых затаённых глубинах души. То же самое можно сказать и о дяде Уолтере и тёте Эвелине. Это чувство превосходства не столько воспитывается, сколько воспринимается как должное, и требуется чуть ли не землетрясение, чтобы поколебать чувства, составляющие основу их класса и национальности. Им нелегко.
– Давиду труднее, – отрезала Нефрет.
– По крайней мере, он может испытывать удовлетворение, зная, что он прав, а они – нет, – отпарировал Рамзес. – Не будь такой самодовольной, Нефрет. Разве ты забыла, что жители твоего нубийского оазиса обращались со своими слугами как с животными, называя их «крысами» и лишая самого необходимого?[197] Предрассудки того или иного рода, похоже, являются всеобщей человеческой слабостью. Мало кто полностью от них свободен – даже те, кто гордятся своей непредвзятостью.
– Профессор не такой.
– Отец презирает людей совершенно беспристрастно и без предубеждений, – уточнил Рамзес.
Даже Давид улыбнулся, но покачал головой.
– Он другой, Рамзес. И ты тоже.
– Надеюсь. Чем я обманул твои ожидания, Давид, что ты не сказал мне ни слова?
– Ты никогда меня не обманывал, брат мой, – пробормотал Давид. – Я пытался… я хотел… но…
– Но боялся, что я сочту тебя недостойным моей кузины? Ради всего святого, Давид, ты должен был знать меня лучше!
– Я не боялся! Я боялся! Я… Чёрт возьми, Рамзес, не заставляй меня чувствовать себя ещё большей дрянью, чем я уже чувствую. Это то, что ты как-то ночью сказал мне: получить преимущество над девушкой… ожидая, что она сдержит обещание, даже если перестанет относиться к тебе…
– Возьми сигарету, – прервал Рамзес.
– О... Э-э... Спасибо.
– Когда меня нет рядом, у вас идут очень интересные беседы, – заметила Нефрет. – О какой из своих многочисленных побед ты говорил, Рамзес?
– Не твоё дело.
Она рассмеялась, как он и ожидал, и Рамзес отвернулся, чтобы зажечь сигарету Давиду, опасаясь, что лицо выдаст его. Он не имел права радоваться, когда его друг был несчастен, но ничего не мог с собой поделать.
– Не расстраивайся из-за того, что Давид тебе не рассказал, – продолжила Нефрет. – Он и мне не доверился. Мне открылась Лия. Бедняжка, ей отчаянно требовалась наперсница. Тяжело быть безумно влюблённой и не иметь возможности ни с кем поделиться.
– Правда? – спросил Рамзес.
– Мне так говорили, – Нефрет села, скрестила ноги и разгладила юбку. – Теперь ты понимаешь, почему она так стремилась в Луксор. Это был не эгоизм; она просто ужасно беспокоилась за Давида.
– И я волнуюсь за неё, – рассудительно произнёс Давид. – И хорошо, что они завтра уезжают. Если я больше никогда её не увижу…
– Не падай духом, Давид, мы их уговорим, – пообещала Нефрет. Она зевнула, как сонный котёнок. – Господи, что за день! Я пойду спать. И ты тоже, Рамзес, у тебя круги под глазами размером с чайную чашку.
– Через минуту.
– Ты ведь не сердишься на меня, правда? – спросил Давид, когда Нефрет ушла, демонстративно оставив дверь открытой.
– Нет. Но когда я думаю о том, как часто я тебе жаловался и скулил…
– Теперь мы можем жаловаться по очереди, – промолвил Давид с почти прежней улыбкой. – Помнишь ту ночь – как давно это было! – ту ночь, когда ты впервые поведал мне о своих чувствах к Нефрет, и я ответил…
– «Ты поднимаешь такой шум из-за такой простой вещи».
– Что-то в этом роде. Удивляюсь, как ты меня не поколотил. Если тебя это хоть как-то утешит – я дорого заплатил за своё самодовольное замечание.
Рамзес потушил сигарету и встал. Он положил руку на плечо Давида и испытующе посмотрел на него.
– С тобой всё в порядке, честно?
– Нет, – Давид слабо улыбнулся. – Но я не собираюсь вести себя как какой-то байронический герой. Мне слишком за многое нужно быть благодарным. И я не потеряю надежды. Я знаю, что недостоин её, но никто не будет дорожить ею больше меня. Если я смогу завоевать расположение дяди Уолтера и тёти Эвелины…
– Не беспокойся о них. Единственный, кто действительно важен – это матушка.
У древних египтян не было слова для обозначения «совести», но сердце, вместилище разума, свидетельствовало за или против человека, когда он стоял в Зале Суда. В ту ночь я исследовала своё сердце, повторяя звучные фразы стихов «Исповеди отрицания грехов», которую недавно перевела. Я не угоняла священный скот и не крала молоко из уст младенцев. Я не отнимала жизни у людей (за исключением тех случаев, когда они пытались отнять мою) и не лгала (кроме случаев крайней необходимости).
– О ты, кто дарует смертным процветание, – прошептала я, – я не проклинаю бога. О ты, с прекрасными плечами, я не раздуваюсь от гордыни...[198]
Но так ли это? Неужели ложная гордость и ханжество помешали мне даже подумать о браке между ними? Когда мне показалось, что девушку держит в объятиях Рамзес, было ли моё негодование таким же сильным, как в тот момент, когда я поняла, что это Давид?
Да. Нет. Но это было другое.
Я повернулась на бок и придвинулась ближе к Эмерсону. Он не проснулся и не обнял меня. Он крепко спал. Его совесть ничто не отягощало. И мою тоже, сказала я себе. Но прошло много времени, прежде чем я последовала примеру Эмерсона.
Утром он встал раньше меня, что было необычно. Я поспешно оделась и вышла на веранду, где обнаружила Эмерсона, беседующего с сэром Эдвардом, и Фатиму, которая хлопотала рядом с ними – с кофе, чаем и сладкими пирожными, чтобы мужчины не умерли с голоду до завтрака.
Я не сомневалась, что она в курсе последних событий. Слугам всегда известны такие вещи, и никто из участников спора не потрудился понизить голос. Как и полагалось, лицо в присутствии мужчин закрывала плотная вуаль, но в тёмных глазах явно читалась тревога.
– Похоже, тебе не помешал бы стимулятор, Пибоди, – заметил муж, уступая мне место на диване. – Присядь, выпей чашечку кофе и оставь детей в покое. Я уже поговорил со всеми, и они обещали… Куда вы уходите, сэр Эдвард? Сидите.
– Я думал, вы предпочитаете обсуждать семейные дела наедине...
– В этом доме такого не бывает, – съязвил Эмерсон. – Вы оказались вовлечены в наши дела, так что можете не проявлять излишнюю тактичность. Однако вашего мнения по этому вопросу я не спрашиваю.
Губы сэра Эдварда скривились от смеха.
– Я бы никогда не рискнул предложить вам подобное, сэр.
Он был, как всегда, безупречно одет: хорошо сшитый твидовый костюм, начищенные ботинки, снежно-белая рубашка. Он вернулся к своему стулу и взял чашку, которую Фатима успела наполнить.
– Что касается прочих вопросов… – начал он.
– Обсудим их позже, – перебил Эмерсон. – Когда увезём отсюда моего брата с семьёй. Будь прокляты эти отвлекающие факторы! Как я уже говорил, Пибоди, дети согласились больше не касаться этой темы, так что и ты, пожалуйста, воздержись. Мы проведём приятный день, осматривая достопримечательности, как и планировали, а вечером посадим Уолтера с семьёй на поезд.
– Приятный? – иронично повторила я. – Вряд ли что-то выйдет, ведь все хандрят, злятся или смущаются. Надеюсь, ты не вселил в них ложные надежды, Эмерсон. Это было бы слишком жестоко.
– Пусть надеются, Пибоди. Кто знает, вдруг случится что-то, что изменит ситуацию.
Что-то действительно случилось.
В поведении моих спутников я не нашла ничего, что могло бы вызвать у меня недовольство. Все были исключительно вежливы, и тема, полностью занимавшая наши мысли, ни разу не затрагивалась, но атмосфера настолько сгустилась, что разрушала даже намёк на комфорт. Неловкое молчание, косые взгляды, опущенные глаза и скорбные лица. Мне хотелось бы, чтобы мы уже утром посадили младших Эмерсонов в поезд и покончили с этим.
Лия вела себя лучше, чем я осмеливалась ожидать. Ни словом, ни взглядом она не упрекнула родителей, но и не была с ними особенно откровенна. Она не разговаривала с Давидом, как и он с ней. В этом не было необходимости. Взгляды говорили сами за себя.
Хорошо знакомые красоты Карнакского храма не смогли направить мои мысли в более радостное русло. Поэтому я пыталась отвлечься, размышляя о том, что следует сделать, чтобы решить другую нашу проблему.
В это время мы находились в Гипостильном зале[199]. Там, как обычно, собрались группы туристов, окружавшие своих гидов, а Рамзес читал нам лекцию. Я стояла поодаль от них, погрузившись в свои мысли. Вдруг меня окликнул чей-то голос, и, обернувшись, я увидела приближающуюся женщину. Она была довольно полной, с румяным лицом, и показалась мне знакомой, но я не могла вспомнить, где встречала её, пока она сама не напомнила мне:
– Миссис Эмерсон, не так ли? Мы встречались на днях за ужином у мистера Вандергельта.
Конечно! Та самая мамаша со скверными манерами, которая так поспешно увела свою дочь от Давида. Она была весьма нарядно одета – тёмно-зелёный льняной костюм и шляпка, похожая на чепец и несколько затенявшая черты лица, на что я тогда не обратила особого внимания. Предположив, как часто бывает, что я помню её имя (хотя я его и не запомнила), она пустилась в восторженный монолог о красотах Египта и своих впечатлениях от этой страны, закончив его приглашением отужинать с ней вечером в «Зимнем дворце».
К сожалению, мы с Эмерсоном приобрели определённую известность, и, как ни печально, находятся те, кто повсюду разыскивает известных людей, чтобы похвастаться знакомством с ними. Я могла лишь предположить, что эта дама, имени которой я до сих пор не вспомнила, движима этим непривлекательным и, на мой взгляд, необъяснимым желанием.
Поэтому я вежливо выразила сожаление, объяснив, что мы уже заняты. Она не поняла намёка, заявив, что не покинет Луксор ещё несколько дней и что её устроит любой вечер. Такая грубая настойчивость, на мой взгляд, оправдывает твёрдый ответ. Я уже собиралась его дать, когда она схватила меня за руку.
– Вот там туземец, который шёл за мной и требовал денег, – возмущённо выпалила она. – Идите сюда, миссис Эмерсон, здесь он нас не увидит.
Место, куда она быстро тянула меня, сжимая руку так, что та онемела, было дверным проёмом (нынче запертым), который когда-то пропускал посетителей в Южный участок храма.
Меня охватила дрожь предвкушения. Неужели происходит очередная попытка похищения? В таком людном месте это казалось маловероятным, но дверь находилась в дальнем углу и была скрыта лесами.
Из-за соседней колонны появился Эмерсон.
– Куда, чёрт возьми, ты собралась, Пибоди?
– А, – новая знакомая отпустила мою руку. – Это ваш муж. Рада снова видеть вас, профессор. Я как раз спрашивала миссис Эмерсон, не окажете ли вы мне честь поужинать со мной как-нибудь вечером.
– Маловероятно, – оглядел её Эмерсон с ног до головы. – Но если вы оставите мне свою визитку, я дам вам знать.
Она достала карточку, покопавшись в обширной сумке, а затем, полагая, что цель достигнута, вернулась к своей группе.
– Хм-мм, – промычал Эмерсон, ощупывая небольшой кусочек картона.
– А где остальные? – спросила я, надеясь, хотя и не очень рассчитывая, избежать нотаций.
– Там, – Эмерсон махнул рукой. – Будь ты проклята, Пибоди, если ты продолжишь выкидывать подобные коленца, я тебя запру.
– Что здесь может случиться, когда вокруг сотня туристов? Она всего лишь безобидная зануда.
– Без сомнения, – Эмерсон взглянул на карточку. – «Миссис Луиза Фернклифф. Хизерби-холл, Бастингтон-он-Сток».
