Текст книги "Обезьяна – хранительница равновесия"
Автор книги: Барбара Мертц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)
– Конечно, – согласилась я. – Я еду в Гурнах за… нет, не за Абдуллой, волнения и напряжение ему повредят… Селимом, Даудом и…
– Пибоди, ты никуда не пойдёшь. И ты тоже, Нефрет; оставайся здесь и постарайся держать тётю Амелию под контролем. Это чертовски сложная работа, поверь мне на слово. Я отправляюсь на дахабию. Шансы ничтожно малы, но кто-то, возможно, видел их. Я приведу с собой реиса Хассана и весь экипаж, а потом мы подумаем, что делать дальше.
Прошёл ещё один ужасный час. Эмерсон не вернулся. Вместо него пришёл реис Хассан с сообщением от мужа. Кто-то утверждал, что видел, как мальчики шли к паромной пристани. Если они отправились в Луксор, Эмерсон пойдёт по следу. Махмуд сопровождал его, а реис Хассан остался с нами.
Нефрет не отреагировала и даже не подняла глаз. Весь последний час она не двигалась. Внезапно она вскочила на ноги; Гор, сидевший у неё на коленях, скатился вниз и упал на пол. Сквозь его яростные вопли донеслись её слова:
– Слушайте! Кто-то едет!
Человек мчался галопом верхом на лошади, и я предположила, что это Эмерсон. Однако даже на расстоянии я поняла, что стройный силуэт не мог принадлежать ему.
– Селим, – спокойно сказала Нефрет.
Сомнений быть не могло. Селим был превосходным наездником и размахивал руками так, что любой менее искусный всадник давно вылетел бы из седла. Он ещё и кричал, но слова невозможно было разобрать, пока он не остановился.
– В безопасности! – вот первое, что я услышала. – Они в безопасности, Ситт, у меня они в безопасности, и ты должна прийти, прийти немедленно и принести свои лекарства. Они больны и истекают кровью, и я оставил Дауда и Юсуфа на страже. Они в безопасности, и меня послали сообщить тебе!
– Очень хорошо, – кивнула Нефрет, когда восторженный юноша выдохся. – Я поеду с тобой, Селим. Попроси конюха Али оседлать Ришу. – Она обняла меня за талию. – Всё в порядке, тётя Амелия. Вот, возьми мой платок.
– Мне это не нужно, дорогая, – шмыгнула я носом. – Кажется, у меня лёгкий насморк.
– Тогда тебе не следует выходить на ночной воздух. Нет, тётя Амелия, я настаиваю, чтобы ты осталась здесь и подождала профессора. Можешь послать кого-нибудь к мистеру Вандергельту попросить его экипаж, на случай, если они…
Она не дала мне времени предложить альтернативу, а бросилась в дом и вернулась с сумкой медикаментов. Полагаю, это было самое разумное решение. Я за неё не боялась: Селим будет рядом, а Ришу, когда он несётся во весь опор, не остановит ничто, кроме пули.
Как я и ожидала, вместе с коляской появились Сайрус и Кэтрин, засыпая меня вопросами и требуя разрешения помочь. Я объясняла им происшедшее, когда вернулся Эмерсон.
– Вы опять за своё, – заметил Сайрус. – А я-то думал, что в этом сезоне всё необычно тихо. Эмерсон, старина, вы в порядке?
Эмерсон провёл рукой по лицу.
– Я становлюсь слишком стар для таких вещей, Вандергельт.
– Только не вы, – убеждённо заявил Сайрус.
– Конечно, нет! – воскликнула я. – Кэтрин, дорогая, вы с Сайрусом должны остаться здесь. В карете всем не хватит места.
– Я заварю чай, – пожала мне руку Кэтрин. – Что ещё я могу для вас сделать, Амелия?
– Приготовить виски, – ответил Сайрус.
Из рукописи H:
Когда Рамзес открыл глаза, он понял, что не умер и не находится в бреду, хотя лицо, представшее перед его глазами, было именно тем, которое он предпочёл бы видеть в любом из этих состояний.
– По-моему, следует лепетать об ангелах и небесах, – слабо произнёс он.
– Следовало догадаться, что ты попытаешься умничать, – резко ответила Нефрет. – Что плохого в вопросе «Где я?»
– Банально. Впрочем, я знаю, где я – ад и проклятье! Что ты...
Боль была настолько сильной, что он чуть снова не потерял сознание. Где-то вдалеке он услышал голос Нефрет:
– Хочешь морфина?
– Нет. Где Давид?
– Я здесь брат мой. В безопасности, благодаря...
– Ничего подобного, – перебила Нефрет. – Сентиментальные вопросы будете обдумывать позже. Нам нужно многое обсудить, а с Рамзесом я ещё не закончила.
– Кажется, я больше не выдержу твоей нежной заботы, – пробормотал Рамзес. Однако сильнейшая боль уже утихла, и руки, вытиравшие пот с его лица, были уверенными и нежными. – Что, чёрт возьми, ты со мной сделала?
– Что ты, чёрт возьми, сделал с этой рукой? Она распухла, как воздушный шар, и один палец вывихнут.
– Просто... Оставь меня одного на минутку. Пожалуйста.
Его взгляд медленно скользил по комнате, наслаждаясь чувством безопасности и успокоения, которое дарили знакомые лица: Давид, чьи тёмные глаза светились от слёз облегчения; Нефрет, побледневшая и стиснувшая губы; и Селим, с широкой улыбкой сидевший на корточках у кровати. Не будь он таким глупцом, то вспомнил бы, что у Абдуллы есть родственники по всему Гурнаху. Дом Селима был одним из самых близких. Его младшая жена готовила лучшую тушёную баранину в Луксоре.
Он снова посмотрел на Давида.
– Ты меня сюда довёл. Бог знает как. Насколько всё плохо?
– Выражаясь технически, нож отскочил от его лопатки, – объяснила Нефрет. – Понадобился лишь кусочек пластыря. А теперь вернёмся к тебе. Прежде чем тебя перемещать, я хочу убедиться, что больше ничего не сломано.
– Я в порядке. – Он начал садиться и вскрикнул от боли, когда она крепко упёрлась рукой ему в грудь и толкнула его обратно на подушку.
– А, – протянула она с профессиональным удовольствием. – Ребро? Что ж, посмотрим.
– Твоя манера поведения у постели больного явно нуждается в улучшении, – буркнул Рамзес, стараясь не ёрзать, пока она расстёгивала его рубашку.
Не было никакого предупреждения, даже стука. Дверь распахнулась, и он забыл обо всех своих нынешних болях и недомоганиях в предчувствии того, что его ожидало. Фигура, стоявшая в дверях, была не врагом. А намного хуже. Матушкой.
Я всегда верила в целебные свойства хорошего виски, но в этот раз посчитала необходимым прописать что-то покрепче – по крайней мере, Рамзесу. Мы с Нефрет обсуждали, сломаны ли у него рёбра или только треснули; Рамзес настаивал, что ни то, ни другое, но скоро сломается, если мы продолжим его тормошить. Поэтому я туго забинтовала его, пока Нефрет ловко справлялась с его рукой, имевшей самый отвратительный вид из всех, что когда-либо попадались мне на глаза – даже у Рамзеса. Затем я попыталась дать каждому парню по дозе лауданума[148], потому что, хотя травмы Давида и были поверхностными, его лицо было серым от усталости и напряжения. Но ни один из них не пожелал принимать лекарство.
– Я хочу рассказать вам, что случилось, – начал Давид. – Вы должны знать…
– Я сам расскажу им, что случилось, – перебил Рамзес. Нам пришлось причинить ему немало боли, но я подозревала, что его голос был неровным не только от боли, но и от раздражения.
Тут Эмерсон решил нарушить своё молчание. Тихо сидя у кровати, он не сводил глаз с Рамзеса и однажды, когда думал, что никто из нас его не видит, украдкой и очень нежно сжал руку сына.
– Давай вернём их домой, Пибоди. Если они к этому готовы, нам, безусловно, не помешает военный совет.
Мы запихнули их в карету и повезли домой, Риша бежал рядом. Мы вернулись в гостиную, где я попыталась уложить Рамзеса на кушетку, но он не поддался. Кэтрин тихонько ходила по комнате, зажигая лампы и задёргивая шторы. Затем она подошла и села рядом со мной. Её молчаливое сочувствие и поддержка были именно тем, что мне сейчас требовалось; собравшись с силами, я снова взяла ситуацию под контроль.
– Лучше пусть Рамзес расскажет нам, что случилось, – предложила я.
Мне уже доводилось раньше жаловаться на многословный и театрально-напыщенный литературный стиль моего сына. На этот раз он зашёл слишком далеко в противоположном направлении. Его заключительные фразы были типичны для всего повествования.
– Этот тип ударился головой, когда упал. Как только Давида освободили, мы бросились бежать. Мы бы не сбежали, если бы он не взял инициативу в свои руки и не направился к дому Селима. Я почему-то вбил себе в голову, что нам нужно добраться до Абдуллы.
– И это всё? – воскликнула я.
– Нет, это не так! – выразительное лицо Давида демонстрировало неуклонно нараставшее волнение. – Я видел, что ты сделал, Рамзес. У меня кружилась голова, меня тошнило, мне не хватало воздуха, но я оставался в сознании. – Его взгляд обвёл лица, выражавшие жгучий интерес. – У охранника был нож. У Рамзеса его не было. Казалось, он едва стоял на ногах. Когда он упал вперёд, я подумал, что он потерял сознание, и охранник, должно быть, подумал то же самое, но это был тот трюк, который он нам однажды показал – помнишь, Нефрет, тот, который он сказал тебе не пробовать, если только у тебя нет другого выбора, потому что действовать нужно молниеносно. Нужно броситься под нож и молиться, чтобы противник промахнулся, и ухватиться за его ноги, прежде чем он успеет отскочить.
Нефрет кивнула.
– Молниеносное действие, длинные руки и чертовски удачное стечение обстоятельств. Вот тогда он и сломал ребро.
– Оно не сломано, – возмутился Рамзес. – Простой ушиб. А этот проклятый пластырь чешется как сумасшедший. Даже не знаю, кто хуже, ты или…
– Он пытался нести меня, – произнёс Давид дрожащим голосом. – Я не мог идти, я был слишком слаб. Он мог бы оставить меня и пойти за помощью, но…
– Но мне не хватило ума до этого додуматься, – закончил Рамзес. – Ты не мог бы помолчать, Давид?
– Так не пойдёт, Рамзес, – заявила Нефрет. Её лицо залилось краской, и она вскочила. – Ты упустил всё самое важное. Проклятье, неужели ты не понимаешь, что мы не сможем добросовестно разобраться в создавшемся положении, пока не соберём все факты? Любая деталь, даже самая незначительная, может быть важна.
Эмерсон, слушавший молча, прочистил горло.
– Совершенно верно. Рамзес, мой мальчик…
Нефрет резко обернулась и погрозила пальцем перед его изумлённым лицом.
– Это относится и к вам, профессор, и к тебе, тётя Амелия. То, что произошло сегодня вечером, можно было бы предотвратить, если бы вы не скрыли от нас некоторые подробности.
– Нефрет, – сказал Рамзес. – Не надо…
Мой бедный дорогой Эмерсон выглядел как человек, которого поцарапал его любимый котёнок. С тихим криком самобичевания Нефрет бросилась к нему на колени и обняла его за шею.
– Я не хотела. Простите меня!
– Дорогая моя, упрёк был заслуженным. Нет, не уходи; мне даже нравится, что ты рядом.
Он заключил её в объятия, она спрятала лицо в его широком плече, и мы все тактично сделали вид, что не замечаем рыданий, сотрясающих хрупкое тело. Я ожидала, что она скоро сдастся. Её темперамент совершенно не похож на мой. В чрезвычайных ситуациях она действует так же хладнокровно и эффективно, как и я, но как только ситуация заканчивается, бурная и любящая натура ищет выход подавленным эмоциям. Поэтому я позволила ей немного поплакать в отеческих объятиях Эмерсона, а затем предложила разойтись по кроватям.
Нефрет выпрямилась. Единственными признаками слёз были её мокрые ресницы и влажное пятно на рубашке Эмерсона.
– Не раньше, чем мы закончим. Рамзес, расскажи ещё раз, с самого начала, и на этот раз ничего не упусти.
Нам пришлось надавить на него. Сидя на коленях у Эмерсона, обнимая его за плечи, Нефрет проявила такое мастерство в допросе, что мне не пришлось вмешиваться.
– Меня не удивляет, что Лейла замешана в преступной деятельности, – заметила я. – Судя по всему, её услуги продаются любому, кто готов заплатить.
– Преступная деятельность, – отпарировал сын, – позволила ей вырваться из жизни, полной страданий и унижений. Может ли тот, кто никогда не стоял перед таким выбором, осуждать её?
– Боже мой, как напыщенно, – фыркнула я. – Однако должна признать справедливость твоего замечания: женщинам и так приходится нелегко в этом мире мужчин, а моральные принципы – роскошь, которую далеко не все они могут себе позволить.
– В данном случае, – промурлыкала Нефрет голосом сладким, как мёд, – моральные принципы Лейлы оказались сильнее жадности. Или имелась другая причина, по которой она решила рискнуть, освобождая тебя?
Рамзес быстро взглянул на неё и так же быстро перевёл взгляд на свои ноги, на которые смотрел большую часть времени.
– Думаю, по нескольким причинам. Даже женщина, лишённая элементарных моральных принципов, может отказаться от убийства. У отца – и у матушки, конечно же – грозная репутация; если бы нам причинили вред, они бы отомстили. Лейла намекнула, что её работодатели замышляют что-то особенно неприятное для меня, а возможно, и для Давида. Местоимения «ты» и «вы» одинаковы как в единственном, так и во множественном числе[149], и я не стал просить её уточнить, поскольку…
– Прекрати, – раздражённо перебила я.
– Да, матушка.
– Ты заставил меня забыть, о чём я собиралась спросить.
– Прошу прощения, матушка.
– Я знаю, какой вопрос собиралась задать я, – вмешалась Нефрет. – Простой и жизненно важный. Чего хотят эти люди?
– Нас, – произнёс Рамзес. – Нас обоих, иначе они бы оставили в храме того, чья смерть была им не нужна.
– Это слишком просто, – огрызнулась Нефрет. – Похищение – не самоцель, а средство достижения цели. Если бы ты не сбежал, от нас бы потребовали – что? Деньги? Папирус? Или... что-то ещё?
– Подождите-ка! – воскликнул Сайрус, теребя свою бородку[150]. – Вы что-то забежали вперёд. Какой папирус?
– Дети приобрели его в Каире, – объяснила я. – У торговца – того самого, который несколько дней назад оказался в Ниле, изуродованный, судя по всему, крокодилом.
– Но, Амелия… – начал Сайрус.
– Да, я знаю. В Луксоре нет крокодилов. Я всё объясню вам позже, Сайрус. Кажется, кто-то действительно хочет вернуть папирус. Как думаешь, Нефрет, именно это и явилось причиной злоключений мальчиков?
– Есть и другая возможность.
– Какая? Уже поздно и...
– Я буду кратка, – сказала Нефрет. В её голосе послышались нотки, которые мне совсем не понравились. – Предположим, что нападение на тётю Амелию в Лондоне и наши последующие встречи с Юсуфом Махмудом связаны. Если за всем этим стоит один человек, то это должен быть сам Гений Преступлений. Все улики ведут к нему – машинописное сообщение, вероятность того, что папирус находился в его личной коллекции, и даже тот факт, что кто-то выяснил, что Али-Крыса – это Рамзес. Признаю, это слабая зацепка, но Сети – один из немногих, кто знает, что вы нашли его личную лабораторию, и если, как я сильно подозреваю, он с тех пор встречался с вами, то, вероятно, знаком с нашими привычками. Твоя очередь, тётя Амелия. Пора рассказать нам всё, что ты знаешь об этом человеке. И я имею в виду – абсолютно всё!
Боже мой, взгляд у девушки был почти такой же грозный, как у Эмерсона в лучшие годы! Осмелюсь предположить, я могла бы ответным взглядом заставить её смутиться, но не могла отрицать справедливость её обвинения.
– Ты права, – вздохнула я. – С тех пор мы сталкивались с Сети, и я… О Господи… Нет сомнений, что он знает о всех нас, включая Рамзеса, гораздо больше, чем следовало бы.
-8–
На этом наша беседа закончилась, поскольку лицо Рамзеса приобрело неприятный серо-зелёный оттенок, и Нефрет уложила его спать. Он пытался протестовать, пусть и слабо, поэтому я пообещала, что мы не продолжим без него.
– Мне нужно собраться с мыслями, – объяснила я. – И выстроить их в логической последовательности. Не думаю, что сейчас я способна это сделать.
– Неудивительно, – согласился Эмерсон. – Это был тяжёлый вечер для тебя, дорогая. И ты тоже пойдёшь спать. Продолжим завтра утром.
Кэтрин откашлялась.
– Амелия, вы не сочтёте меня грубой, если я спрошу, можем ли мы с Сайрусом присоединиться к вам? Любопытство сгубило кошку, знаете ли. Вы же не допустите, чтобы моя смерть была на вашей совести!
В тот момент я была готова на всё, лишь бы меня оставили в покое – чтобы собраться с мыслями, как я уже говорила. Недолгое раздумье убедило меня, что её просьба продиктована не только любопытством, но и привязанностью, и что никто не сможет помочь нам лучше, чем наши дорогие друзья. Сайрус знал о нашей необычайной истории больше, чем кто-либо из людей, а циничный ум его жены в прошлом не раз выручал меня. Вспомнив, что завтра пятница, священный день для мусульман, когда мы завтракаем позже и неторопливее, чем в будни, я пригласила Вандергельтов присоединиться к нам за трапезой.
Мой милый Эмерсон уложил меня в постель так нежно, как могла бы сделать женщина, а Фатима настояла на том, чтобы я выпила стакан тёплого молока с кардамоном – помочь мне заснуть.
– Вы все ко мне добрее, чем я заслуживаю, – промолвила я. – Иди спать, Эмерсон, ты переволновался не меньше меня.
– Позже, родная.
– Ты же не собираешься всю ночь сидеть на страже?
– Не всю ночь. Мы с Давидом по очереди. Думаю, он бы меня поколотил, если бы я не согласился. – Жёсткое лицо Эмерсона смягчилось. – Он достаточно оправился, Пибоди. Младшая жена Селима накормила его тушёной бараниной, а Нефрет уверяет меня, что рана незначительна.
– Я собиралась ещё раз его осмотреть, – пробормотала я. – И Рамзеса тоже. Она мне не позволила…
Эмерсон взял меня за руку. Его голос, казалось, доносился издалека.
– Она не это имела в виду, Пибоди, знаешь ли.
– Да, так и было. О, Эмерсон, неужели я ошибалась? Я искренне верила, что действую ради блага… ради их же блага… – Громкий зевок прервал мою речь, и только тогда на меня обрушилась истина. – Чёрт возьми, Эмерсон! Ты подсыпал лауданум в молоко. Как…
– Спи спокойно, любимая. – Я почувствовала, как его губы коснулись моей щеки – и больше ничего.
Я проснулась раньше остальных – отдохнувшей и готовой снова взять бразды правления в свои руки. Эмерсон крепко спал; он не пошевелился даже после поцелуя в небритую щёку, поэтому я потихоньку оделась и на цыпочках вышла.
Остальные пребывали в том же состоянии, что и Эмерсон – даже Давид, чей двоюродный брат Ахмет взял на себя обязанности охранника. Я постояла немного у кровати Рамзеса, глядя на него сверху вниз. Нефрет, должно быть, заставила его принять лауданум или какое-то из своих новомодных лекарств, потому что он крепко спал. Когда я откинула с его лица спутанные кудри, он лишь пробормотал что-то невнятное и улыбнулся.
Я сидела на веранде, усердно делая записи, когда подъехали Сайрус и Кэтрин: Сайрус – на своей любимой кобыле Куини, а Кэтрин – на спокойном пони с широкой спиной. Её соломенная шляпа была завязана под подбородком большим бантом, а сама она больше, чем когда-либо, напоминала милую кошечку.
Вскоре пришли Эмерсон и дети, и мы сели завтракать. Беседа постоянно прерывалась, и не только потому, что мы ели. В воздухе витала некая напряжённость. Я с облегчением увидела, что аппетит у Рамзеса нормальный, хотя ему было трудновато есть левой рукой. Я задавалась вопросом, как Нефрет заставила его носить перевязь, и не были ли его травмы более обширными, чем я предполагала, и не следует ли мне настоять на том, чтобы самой осмотреть его…
– Перевязь нужна только для защиты руки, тётя Амелия. Сама рука не повреждена.
Это были первые слова, которые Нефрет обратила ко мне с тех пор, как накануне вечером разразилась язвительными обвинениями. Её голубые глаза были встревоженными, а улыбка – робкой. Я тепло улыбнулась ей в ответ.
– Спасибо, дорогая, что успокоила меня. Я полностью уверена в твоём мастерстве. И спасибо, что ты так эффективно обо мне позаботилась. Я спала как младенец и проснулась буквально обновлённой.
– О, тётя Амелия, извини меня за то, что я сказала вчера вечером! Я не…
– Ты становишься слишком скучной, Нефрет, – Рамзес отодвинул тарелку. – И тратишь время зря. Вижу, матушка изложила свои мысли в обычной продуктивной манере, да ещё и письменно. Попросим её начать?
Я сложила бумаги в стопку и подняла их, жалея, что не догадалась сделать это до того, как на записи упал хищный взгляд моего сына. На страницах было немало зачёркнутых и исписанных строк. Сложность моих мыслительных процессов не поддаётся письменной организации. Однако я решила, что именно следует сказать, и не стала откладывать:
– Я согласна с Рамзесом: не стоит тратить время на извинения и сожаления. Если кто-то из нас и совершил ошибку, то она… э-э… он или она сделали это из лучших побуждений. Нет ничего более бесполезного, чем…
– Пибоди, – перебил Эмерсон, – умоляю. Откажись от афоризмов, если это в твоих силах.
Блеск его прекрасных голубых глаз был скорее весёлым, чем раздражённым. То же лёгкое веселье согревало и остальные лица – за исключением, конечно, Рамзеса. Однако выражение лица моего сына было не более бесстрастным, чем обычно, и я заключила, что мы снова в согласии, и все обиды забыты.
– Конечно, дорогой, – кивнула я. – Исхожу из того, что вы все знакомы с историей наших первых встреч с Сети. Рамзес рассказал Давиду и Нефрет, а Сайрус – Кэтрин? Хм-м, что ж, я так и думала. Мне удалось почерпнуть кое-какие дополнительные сведения во время моей… э-э… личной беседы с ним. После долгого и вдумчивого обсуждения этой беседы я выделила следующие факты, которые могут иметь отношение к делу: во-первых, у Сети действительно есть собственная коллекция древностей. Он говорил… э-э… – Я притворилась, что сверяюсь со своими записями. Хотя в этом не было необходимости; я никогда не забуду ни его слова, ни взгляд удивительных хамелеонски изменчивых глаз, сопровождавший их. – Он говорил: «Самое прекрасное я оставляю себе».[151]
Эмерсон издал глубокий гортанный рык, а Рамзес заметил с большей тактичностью, чем я ожидала:
– Папирус определённо соответствует его критериям. О чём ещё он говорил?
Я покачала головой, поймав ласковый, но критический взгляд Нефрет, и вздохнула.
– Что Эмерсон – один из немногих людей в мире, которые могут представлять для него опасность. Он не объяснил, почему. Он утверждал, что никогда не причинял вреда женщине. Он обещал… Нет, позвольте мне быть абсолютно точной. Он подразумевал, что больше никогда не будет вмешиваться в мои дела и причинять боль тем, кого я люблю.[152]
– Похоже, ты неправильно поняла, – сухо отрезал сын.
– Что ещё? – не унималась Нефрет.
– Что касается его знакомства с нашими индивидуальными привычками и личными делами… Ну, скажем так. Он достаточно хорошо знает Рамзеса, чтобы заподозрить, что тот заинтересовался искусством маскировки, и, таким образом, легко мог бы сойти за египтянина. Раз уж возникло подозрение, умный человек мог бы установить личность Али-Крысы. Как минимум, Али видели в Каире только тогда, когда мы там были. Я не могу придумать ничего другого, что могло бы нам помочь. Это правда, Нефрет.
Это была правда – по крайней мере, я искренне в это верила. Было бы несправедливо и неточно сказать, что я ошибалась, ведь в то время никто из нас не имел ни малейшего представления о… Но оправдания мне не к лицу. Я ошиблась, и цена, которую пришлось заплатить за эту ошибку, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.
Последовало задумчивое и (со стороны Нефрет) скептическое молчание. Однако никто не усомнился в моих словах. Наконец Рамзес произнёс:
– Это ни к чему нас не приведёт, не так ли? Ничто не указывает на то, что за этим делом не стоит Сети, и ничто не доказывает обратное. Если инцидент в Лондоне не связан с остальными, нам предстоит столкнуться с ещё одним неизвестным врагом, и, возможно, он обменял бы Давида и меня на папирус. Если Сети – зачинщик, он взял нас в плен лишь для того, чтобы добраться до матушки. Унизительно, правда, Давид? Наши очаровательные персоны никому не нужны.
– Можно мне взглянуть на этот знаменитый папирус? – спросил Сайрус. – Должно быть, это нечто поистине выдающееся, если человек готов пойти на такие ухищрения, чтобы вернуть его.
– Так и есть, – согласился Рамзес.
– Как и положено папирусу, – подтвердил Эмерсон, который относится к папирусам с меньшим пиететом, чем некоторые. – Принеси его сюда, Рамзес.
Рамзес выполнил просьбу. Сайрус тихонько присвистнул.
– Высший сорт, да уж, будь я проклят. Мистер Уолтер Эмерсон от него точно с ума сойдёт.
– Дядя Уолтер! – Давид вскочил на ноги. – Боже мой! Он, тётя Эвелина и Лия… Им нельзя приезжать! Им грозит ужасная опасность!
– Давид, не будь таким мелодраматичным, – бросила я. – Нет оснований полагать…
– Но он прав, – перебил Эмерсон. – Сейчас мы не знаем, что, чёрт возьми, происходит, не говоря уже о причинах. Новые потенциальные жертвы ещё сильнее усложнят ситуацию. Нам лучше предотвратить их появление.
– Слишком поздно, – глухо отозвалась я. – Они отплыли из Марселя сегодня утром.
И тогда Кэтрин развеяла атмосферу готического романа простым высказыванием:
– Всегда ожидай худшего и действуй так, чтобы его предотвратить.
– Именно это я и собиралась сказать! – воскликнула я. – Действовать! Мы должны действовать! Э-э… но как действовать?
В её спокойном розовощёком лице было что-то очень успокаивающее.
– Во-первых, примите все возможные меры для своей защиты. Обеспечьте безопасность этого места и не выходите за его границы без сопровождения. Во-вторых, отложите или отмените визит ваших родных. Не сомневаюсь, что Эвелина и Уолтер смогут позаботиться о себе сами, но девушка – нет; она станет лишь дополнительным источником для беспокойства. В-третьих, выясните, кто за этим стоит, и остановите их.
– Довольно амбициозная программа, дорогая, – покачал головой Сайрус. – С чего же мы начнём?
У меня потеплело на сердце, когда я услышала слово «мы» – впрочем, я и не ожидала от него ничего иного.
– С Гурнаха, конечно же, – ответил Рамзес. – И, как разумно подсказала миссис Вандергельт, все вместе.
Я ожидала, что деревня будет гудеть от возбуждения: ведь события прошедшей ночи наверняка уже известны каждому жителю, быстро распространяясь по паутине сплетен, которые являются основным источником новостей в неграмотных обществах. Однако, проезжая по извилистой тропе, я заметила необычную тишину. Кое-кто нас приветствовал; других мы замечали лишь по мельканию халатов, когда их обладатели прятались за стеной.
– Это был Али Юсуф! – воскликнула я. – Что с ним случилось?
Эмерсон усмехнулся.
– Нечистая совесть, дорогая Пибоди. Он боится, что мы посчитаем его ответственным за то, что случилось с мальчиками, даже если не имеет никакого отношения к вчерашнему инциденту.
– Никто не находится вне подозрений, Эмерсон. Как негодяи могли быть настолько дерзкими, чтобы притащить сюда своих пленников, если только кто-то из жителей деревни не вступил с ними в сговор?
Рамзес ехал впереди, но он слышит шёпот через Нил, как говорят египтяне. Он обернулся.
– Это была лишь временная остановка, матушка. Нас перевезли бы под покровом темноты.
Когда мы подъехали к дому Абдуллы, в дверях стояла Кадиджа. Она сообщила нам, что ни Абдуллы, ни Дауда нет дома.
– Чёрт возьми, – выругался Эмерсон. – Я же просил Дауда не вмешивать этого старого негодяя. Куда они подевались, Кадиджа?
Жена Дауда понимала английский, хотя никогда на нём не говорила. Выглядя настолько таинственно, насколько это возможно благодаря чёрной вуали, она дала Эмерсону ответ, которого тот и ожидал.
– Чёрт возьми, – повторил Эмерсон. – Полагаю, все они ушли туда.
– Не все, – отозвалась Кадиджа по-арабски. – Некоторые задают вопросы, Отец Проклятий. Много вопросов от многих людей. Не зайдёте ли к нам, чтобы выпить чаю и подождать?
Мы с благодарностью отказались и уже собирались двигаться дальше, когда Кадиджа, двигаясь с тяжёлой и величественной неторопливостью, вышла из дома. Её рука, большая и мозолистая, как у мужчины, на мгновение задержалась на обутой ноге Давида, прежде чем она повернулась к Рамзесу и внимательно осмотрела его. Однако обратилась она не к Рамзесу.
– Не останешься ли на минутку, Нур Мисур?
– Да, конечно. Идите без меня, – обернулась Нефрет к остальным.
Она задержалась всего лишь на какое-то мгновение.
– Ну? – спросила я. – Что тебя так рассмешило?
Нефрет взяла себя в руки.
– Она рассказала мне очень забавную историю.
– Кадиджа? – удивилась я. – Что за историю?
– Э-э... неважно. На самом деле ей хотелось успокоиться насчёт мальчиков. Она стеснялась спросить их напрямую, как они себя чувствуют.
Мы могли бы найти нужный дом и без указаний Давида. Здание было окружено толпой, и каждый из собравшихся бурно жестикулировал и кричал во весь голос. Чёрные одежды женщин контрастировали с бело-голубыми и песочными галабеями мужчин, а дети сновали туда-сюда, словно маленькие бурые жуки. Мужчины приветствовали нас без тени смущения: либо их совесть была чиста, либо её вообще не существовало.
Это был не тот дом, в котором когда-то жила Лейла и который я очень хорошо помнила. Этот был больше и уединённее, позади него росло несколько пыльных тамарисков, и других жилищ поблизости не имелось. Расположение вполне соответствовало своему назначению: телега, нагруженная, скажем, сахарным тростником, могла проехать через ворота во двор, обнесённый стеной, не вызывая подозрений.
Увидев, кто стоял в дверном проёме, я поняла, почему никто из мужчин не осмелился войти. Могучее тело Дауда заполняло проём от края до края, от притолоки до порога. Он бросился к нам с криками радости и облегчения, обнял Давида и собирался сделать то же самое с Рамзесом, когда между ними успела вклиниться Нефрет.
Внутри нас ждал Абдулла, чья белоснежная борода вздыбилась от негодования, свирепый хмурый взгляд омрачал почтенное чело. Он обратился к Эмерсону с ледяным упрёком:
– Почему ты ни слова мне не сказал? Этого бы не случилось, если бы ты доверился мне.
– Послушай, Абдулла... – начал Эмерсон.
– Понимаю. Я слишком стар. Слишком стар и глуп. Пойду посижу на солнышке с другими дряхлыми стариками и…
– Мы полностью доверяем тебе, Абдулла, – перебила я. – Тебе известно столько же, сколько и нам. Мы тоже не ожидали ничего подобного.
– Ага, – Абдулла сел на ступеньки и почесал ухо. – Тогда я прощаю тебя, Ситт. Что теперь будем делать?
– Мне кажется, вы уже этим занимаетесь, – заметил Рамзес, взглянув на открытую дверь комнаты слева от нас. Когда-то она была уютно обставлена: ковры, столы, широкий диван, несколько кресел в европейском стиле и большой шкаф у дальней стены. Ставни были распахнуты, и солнечный свет, льющийся из окон, освещал картину полного хаоса: скатанные и разбросанные ковры, разбросанные по полу подушки, опрокинутые стулья.
– Мы ищем улики, – пояснил Абдулла.
– Скорее, топчете их ногами, – уточнил Эмерсон. – Где Селим? Я же ему сказал… О Боже правый!
Громкий грохот сверху возвестил о приближении Селима. Рамзес проскользнул мимо Абдуллы и поспешил вверх по лестнице, а остальные последовали за ним.
Селим был не один. Двое его родных братьев и один из троюродных – чёрт знает, где он их раздобыл – буйствовали в комнатах на первом этаже, «разыскивая улики», как заявил один из них. Рёв Эмерсона остановил их, но ничуть не смутил; они собрались вокруг и заговорили все одновременно, пытаясь объяснить ему, чем занимались
