Текст книги "Обезьяна – хранительница равновесия"
Автор книги: Барбара Мертц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)
Annotation
Перспективы археологического сезона 1907 года в Египте кажутся Амелии довольно скучными. Из-за не слишком дипломатичного поведения Эмерсона их понизили в должности до исследования лишь самых скучных гробниц в Долине Царей – по сути, жалких остатков. И вот в неблагополучном районе Каира молодые члены клана Пибоди-Эмерсон покупают в идеальном состоянии папирус знаменитой «Книги мёртвых», что послужило началом нового приключения. Внезапно сезон для Амелии меняется с унылого на смертельно опасный: ей приходится распутывать паутину, сотканную из преступников и культов, украденных сокровищ и падших женщин – и всё это под неусыпным оком безжалостного, беспощадного убийцы.
Элизабет Питерс
ПРЕДИСЛОВИЕ
Книга первая
–1-
–2-
–3-
–4-
–5-
–6-
Книга вторая
–7-
–8-
–9-
–10-
–11-
–12-
–13-
Книга третья
–14-
–15-
–16-
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
Элизабет Питерс
ОБЕЗЬЯНА – ХРАНИТЕЛЬНИЦА РАВНОВЕСИЯ
АМЕЛИЯ ПИБОДИ – 10
Перевод с английского Викентия Борисова
Copyright © 1998 by Elizabeth Peters
© Copyright: Викентий Борисов: перевод, комментарии, оформление. 2025
ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ СПИСОК РОМАНОВ ИЗ СЕРИИ «АМЕЛИЯ ПИБОДИ»
1. 1884-85, Амарна, Крокодил на песке
2. 1892-93, Долина Царей, Проклятье фараона
3. 1894-95, Мазгунах, Неугомонная мумия
4. 1895-96, Дахшур, Лев в долине
5. Лето 1896 года, Лондон и Кент, Не тяни леопарда за хвост (Деяния возмутителя спокойствия)
6. 1897-98, Затерянный оазис (Судан), Последний верблюд умер в полдень
7. 1898-99, Амарна, Змея, крокодил и собака
8. 1899-1900, Дра-Абу-эль-Нага, Пруд гиппопотамов
9. 1903-04, Долина Царей, Увидеть огромную кошку
10. 1906-07, Долина Царей, Обезьяна – хранительница равновесия
11. 1907-08, Затерянный оазис (Судан), Страж горизонта (опубликована вне хронологии)
12. 1910, Палестина, Река в небесах (опубликована вне хронологии)
13. 1911-12, Завиет-эль-Ариан, Сокол у портала
14. 1914-15, Гиза, Он станет громом небесным
15. 1915-16, Гиза, Повелитель безмолвия
16. 1916-17, Газа и Дейр-эль-Медина, Золотая Властительница
17. 1919-20, Дейр-эль-Медина, Дети бури
18. 1922-23, Долина Царей, Змей на короне
19. 1922-23, Долина Царей (гробница Тутанхамона), Гробница золотой птицы
20. 1912, Каир и Амарна, Раскрашенная королева (совместно с Джоан Хесс) (вне хронологии)
Элизабет Питерс (Барбара Мертц)
Джошуа Габриэлю Роланду Брауну Мертцу
20 декабря 1997 г.
С любовью от Эмми
ПРЕДИСЛОВИЕ
Исследователи жизни и творчества миссис Амелии П. Эмерсон будут рады узнать, что неустанное изучение недавно обнаруженной коллекции документов семьи Эмерсонов, проводимое издательницей настоящей публикации, принесло новые плоды. Некоторые отрывки из «Рукописи H» были включены в последний том мемуаров миссис Эмерсон, а другие фрагменты представлены вниманию читателей. Авторство этой рукописи установлено; она была написана «Рамзесом» Эмерсоном, но дополнения, сделанные разными почерками, указывают на то, что её читали и комментировали другие члены семьи. Коллекция писем, обозначенная здесь как «B», подписана Нефрет Форт (её имя на тот момент). Поскольку к получателю обращаются только «Милая» или «Дорогая», издательница изначально сомневалась в личности адресата [1]. И, в конце концов, решила оставить сомнения и у Читателя. Догадки – вот что придаёт жизни вкус, как сказала бы миссис Эмерсон[2].
Вырезки из газет и различные письма содержатся в отдельном разделе (F).
Издательница считает необходимым добавить в свою защиту, что сами документы содержат ряд противоречий. Миссис Эмерсон начинала их как личные дневники. Позже она решила отредактировать их для будущей публикации, но (что было для неё типично) занималась этим довольно небрежно и в течение длительного времени. Её методология (если это можно так назвать) объясняет аномалии, ошибки и анахронизмы собственно в исходном тексте. Издательница надеется в конечном итоге выпустить окончательное, тщательно аннотированное издание, в котором эти противоречия будут объяснены (если только вообще возможно понять, как работал живой ум миссис Эмерсон).
Особый интерес для египтологов представляет описание миссис Эмерсон открытия KV55 – именно так нынче называется гробница, найденная Айртоном[3] в январе 1907 года. Полный отчёт о раскопках так и не опубликовали, а описания причастных к открытию лиц расходятся во многих деталях, что невольно ставит под сомнение их точность. Неудивительно, что ни в одном из этих описаний не упоминается присутствие профессора Эмерсона и его коллег. Версия миссис Эмерсон, хотя и не лишена предвзятости, ясно показывает, что предложения и советы профессора вызвали у археологов глубокое недовольство.[4]
Прекрасно осознавая предвзятость миссис Эмерсон, издательница не сочла за труд сравнить её версию с версиями других авторов. Она признательна Джиму Аллену и Сьюзен Аллен из Метрополитен-музея[5] за то, что они предоставили ей неопубликованную рукопись дневника миссис Эндрюс[6]; Деннису Форбсу, редактору журнала KMT[7], за то, что он позволил ей ознакомиться с гранками главы о KV55 из его готовящейся к выходу книги «Гробницы. Сокровища. Мумии»; мистеру Джону Ларсону из Восточного института[8] за ответы на бесчисленные вопросы о Теодоре Дэвисе[9] и сосудах для хранения; и Лайле Пинч Брок[10], последней исследовательнице KV55, за то, что она провела её туда и всё рассказала.
Она (издательница) также прочитала практически все книги и статьи, написанные о гробнице. Эта (крайне впечатляющая) библиография будет разослана читателям после получения SASE[11]. Она (издательница) пришла к выводу, что описание миссис Эмерсон наиболее точное, и что она (миссис Эмерсон), как всегда, права.
Книга первая
ОТВЕРЗАЯ УСТА МЕРТВЕЦАМ
Да будут даны мне уста мои.
Да отверзнет их Птах железным орудием,
которым отверзает он уста богов.[12]
-1–
Я втыкала в шляпу очередную булавку[13], когда дверь библиотеки открылась, и Эмерсон просунул голову в щель.
– Есть вопрос, по которому я хотел бы с тобой посоветоваться, Пибоди, – начал он.
Муж, очевидно, работал над книгой, поскольку густые чёрные волосы были растрёпаны, рубашка распахнута, а рукава закатаны выше локтей. Эмерсон утверждает, что мыслительные процессы тормозятся тесными воротниками, манжетами и галстуками. Возможно, так оно и есть. Я, конечно же, не возражала – ведь мускулистая фигура и загорелая кожа мужа лучше всего видны именно в таком дезабилье. Однако на сей раз пришлось сдержать эмоции, которые всегда вызывает во мне вид Эмерсона, поскольку рядом стоял Гарджери, наш дворецкий.
– Пожалуйста, не задерживай меня, милый Эмерсон, – ответила я. – Я отправляюсь приковывать себя цепью к перилам дома номер десять на Даунинг-стрит[14], и уже опаздываю.
– Приковывать себя цепью, – повторил Эмерсон. – Могу ли я спросить, с какой целью?
– Это моя идея, – скромно объяснила я. – Во время предыдущих выступлений суфражисток поднимали и уносили огромные полицейские, тем самым фактически прекращая эти демонстрации. Но этого будет не так-то просто добиться, если женщины будут надёжно прикреплены к неподвижному предмету, например, к железным перилам[15].
– Понятно. – Он распахнул дверь пошире и вышел. – Хочешь, провожу тебя, Пибоди? Я мог бы подвезти тебя на машине.
Трудно было сказать, какое предложение ужаснуло меня больше – то, что он собирался поехать со мной, или то, что он собирался вести машину.
Эмерсон уже несколько лет мечтал приобрести одну из этих кошмарных машин, но мне до нынешнего лета удавалось под разными предлогами отговаривать его. Я приняла все возможные меры предосторожности, повысила одного из конюхов до должности шофёра и обеспечила надлежащую подготовку, а также настояла, чтобы дети, если они решат водить эту мерзкую штуковину (а они решили), тоже брали уроки. Давид и Рамзес стали настолько компетентными, насколько это вообще возможно для мужчин их возраста, а Нефрет, по моему мнению, справлялась ещё лучше, хотя мужская часть семьи это отрицала.
Но ни одна из этих разумных мер не смогла предотвратить трагических последствий. Эмерсон, конечно же, отказался садиться в автомобиль с шофёром или младшими членами семьи. Слухи быстро разнеслись по деревне и окрестностям. Одного взгляда на Эмерсона, склонившегося над рулём, радостно оскалившегося в улыбке, сиявшего голубыми глазами за стёклами автомобильных очков, было достаточно, чтобы вселить ужас в сердце любого пешехода или водителя. Гудок клаксона (который очень нравился Эмерсону, так что муж гудел, не переставая) действовал так же, как пожарная сирена: все, кто мог его услышать, немедленно убирались с дороги, при необходимости прячась в канаве или за живой изгородью. Эмерсон настоял на том, чтобы взять этот проклятый механизм с собой в Лондон, но до сих пор нам удавалось удерживать его от поездок на нём в городе.
Многолетний счастливый брак научил меня, что есть вещи, к которым мужья необычайно чувствительны. Любой ценой следует избегать даже малейшего вызова их мужественности. По какой-то непонятной мне причине умение водить автомобиль является символом мужественности. Поэтому я нашла другой предлог, чтобы отказаться от предложения супруга.
– Нет, мой дорогой Эмерсон, не стоит идти со мной. Во-первых, тебе предстоит проделать большую работу над последним томом твоей «Истории Древнего Египта». Во-вторых, в прошлый раз, сопровождая меня на машине, ты сбил двух полицейских.
– И снова собью, если у них хватит наглости схватить тебя! – воскликнул Эмерсон. Как я и надеялась, это замечание отвлекло его от разговора об автомобиле. Голубые глаза вспыхнули сапфировым огнём, а ямочка (расщелина) на подбородке задрожала. – Господи, Пибоди, неужели ты ждёшь, что я буду сидеть сложа руки, пока грубые полицейские издеваются над моей женой?
– Нет, дорогой, не жду, и именно поэтому ты не можешь пойти. Весь смысл этого предприятия в том, чтобы арестовали МЕНЯ – и хорошо бы ещё и избили. Привлечение ТЕБЯ к ответственности за нападение на полицейского отвлечёт общественность от борьбы за избирательное право для женщин, которую мы, женщины, ведём…
– Проклятье, Пибоди! – Эмерсон топнул ногой. Он порой склонен к таким ребяческим выходкам.
– Эмерсон, перестань меня перебивать. Я как раз собиралась…
– Ты никогда не даёшь мне закончить предложение! – завопил Эмерсон.
Я повернулась к дворецкому, который ждал, чтобы открыть мне дверь.
– Мой зонтик, Гарджери, пожалуйста.
– Конечно, мадам, – сказал Гарджери. Его простое, но приветливое лицо расплылось в улыбке. Гарджери очень нравится, когда мы с Эмерсоном обмениваемся нежными репликами. – Если позволите, мадам, – продолжил он, – эта шляпа вам очень к лицу.
Я снова повернулась к зеркалу. Шляпка была новой, и, кажется, очень мне шла. Я заказала отделку из алых роз и зелёных шёлковых листьев; приглушённые цвета, которые считаются уместными для зрелых замужних дам, неудачно оттеняют желтоватый цвет моего лица и иссиня-чёрные волосы, и я не вижу смысла слепо следовать моде, коль скоро результат не красит владелицу. К тому же, алый – любимый цвет Эмерсона. Когда я воткнула последнюю булавку, его лицо появилось в зеркале рядом с моим. Ему пришлось наклониться, ведь он шести футов ростом, а я на много дюймов ниже[16]. Воспользовавшись нашим положением (и тем, что Гарджери стоял сзади), он украдкой похлопал меня по плечу и любезно произнёс:
– Так и есть. Ну-ну, дорогая, наслаждайся жизнью. Если ты не вернёшься к чаю[17], я сбегаю в полицейский участок и выручу тебя.
– Не появляйся раньше семи, – возразила я. – Надеюсь, меня бросят в «Чёрную Марию»[18] и, возможно, закуют в наручники.
Гарджери вполголоса, но достаточно чётко, заметил:
– Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается это сделать.
– Я тоже, – кивнул Эмерсон.
Стоял типичный ноябрьский день в добром старом Лондоне – хмурый, серый и сырой. Мы приехали из Кента всего неделю назад, чтобы Эмерсон мог ознакомиться с некоторыми справочниками в Британском музее. Нашим временным пристанищем стал Чалфонт-хаус, городской особняк, принадлежавший брату Эмерсона Уолтеру и его жене Эвелине (которая, собственно, и унаследовала дом от деда). Младшие Эмерсоны предпочитали жить в загородном поместье в Йоркшире, но всегда приглашали нас в Чалфонт-хаус, когда нам приходилось оставаться в Лондоне[19].
Мне по сердцу суета и хлопотливость столицы, но Египет – моя духовная родина, и, вдыхая болезнетворную смесь угольного дыма и влаги, я с ностальгией вспоминала ясное голубое небо, горячий сухой воздух и волнение очередного сезона раскопок. В этом году мы немного опаздывали, но задержка, вызванная главным образом несвоевременным завершением Эмерсоном его долгожданной «Истории», дала мне возможность принять участие в деле, дорогом моему сердцу, и я с воодушевлением быстро шагала вперёд с неизменным зонтиком в одной руке и цепями в другой.
Хотя я всегда была ярой сторонницей права женщин принимать участие в выборах, профессиональные обязательства мешали мне принимать активное участие в движении суфражисток. Не могу утверждать, что само это движение было особенно активным или эффективным. Почти каждый год в парламент вносился законопроект о праве голоса для женщин, но его либо отвергали, либо игнорировали. Политики и государственные деятели давали обещания поддержки, а затем нарушали их.
Однако недавно в Лондоне повеяло свежим северным воздухом. В Манчестере некая миссис Эммелин Панкхёрст и две её дочери основали Женский социально-политический союз[20]. В начале этого года они решили – весьма разумно, на мой взгляд – перенести свою штаб-квартиру в центр политической жизни. Я несколько раз встречалась с миссис Панкхёрст, но не составила окончательного мнения ни о ней, ни об организации, пока шокирующие события 23 октября[21] не вызвали у меня искреннего и яростного возмущения. Женщин, мирно собиравшихся, чтобы донести свои взгляды и надежды до парламента, силой изгнали из этого бастиона мужского превосходства – запугивали, толкали, швыряли на землю и арестовывали! Мисс Сильвия Панкхёрст и её сёстры по несчастью томились в тюрьме. Узнав о нынешней демонстрации, я решила выразить свою поддержку и заключённым, и самому движению.
Честно говоря, я слегка ввела Эмерсона в заблуждение, сообщив, что мой пункт назначения – Даунинг-стрит. Я боялась, что ему станет скучно, или он обеспокоится моей безопасностью и последует за мной. ЖСПС вместо этого решил провести демонстрацию перед домом мистера Джеффри Ромера на Чарльз-стрит, недалеко от Беркли-сквер.
После мистера Асквита, канцлера казначейства, этот человек был нашим самым яростным и убедительным оппонентом в Палате общин[22] – элегантный и красноречивый оратор, обладавший превосходным классическим образованием и значительным личным состоянием. Нам с Эмерсоном однажды посчастливилось осмотреть его великолепную коллекцию египетских древностей. Я, чувствуя себя обязанной, высказала пару резких замечаний по поводу женского избирательного права, но, возможно, мистера Ромера вывели из себя гораздо более резкие фразы Эмерсона о несправедливости частных коллекций. Больше нас не приглашали. Я с нетерпением ждала возможности приковать себя к перилам перед его домом.
Я опасалась, что опоздаю, но, прибыв на место, обнаружила ужасающий беспорядок. Никто не был прикован к перилам. Люди слонялись вокруг с растерянным видом; на другом конце улицы несколько дам сгрудились вместе, увлечённые разговором. Очевидно, происходило совещание руководителей, поскольку я услышала знакомый голос миссис Панкхёрст.
Я уже собиралась присоединиться к ним, когда увидела знакомую фигуру. Высокий молодой человек в безупречном костюме: полосатые брюки, сюртук и цилиндр. Загорелое лицо и густые тёмные брови могли принадлежать арабу или индийцу, но он не являлся ни тем, ни другим. Это был мой сын, Уолтер Пибоди Эмерсон, более известный миру под прозвищем «Рамзес».
Увидев меня, он прервал разговор со стоявшей рядом молодой женщиной и приветствовал меня, раздражающе растягивая слова. Эту манеру он приобрёл, проведя семестр в Оксфорде на курсе классической литературы с профессором Уилсоном по приглашению последнего.
– Добрый день, матушка. Могу ли я иметь честь представить тебе мисс Кристабель Панкхёрст, с которой, как я полагаю, ты не знакома?
Она оказалась моложе, чем я ожидала – чуть за двадцать, как мне стало позже известно[23] – и весьма привлекательной. Твёрдые губы и прямой взгляд подчёркивали округлое лицо и тёмные волосы. Когда мы обменялись рукопожатием, бормоча обычные приветствия, я задумалась, как Рамзес с ней познакомился и когда. Она улыбалась и закатывала глаза, словно намекая, что это их не первая встреча. У Рамзеса есть неприятная привычка привлекать женщин, особенно сильных духом.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я. – А где Нефрет?
– Я не знаю, где она, – ответил Рамзес. – Моя «сестра», если называть её так вежливо, как ты настаиваешь, хотя это и не подтверждено ни юридическими процедурами, ни кровным родством…
– Рамзес, – строго перебила я. – Ближе к делу.
– Да, матушка. Неожиданно оказавшись абсолютно свободным, я решил посетить нынешнюю демонстрацию. Ты же знаешь, как я сочувствую…
– Да, дорогой. – Перебивать других очень невежливо, но Рамзеса порой приходится прерывать. Он уже не был таким пагубно многословным, как раньше, но иногда срывался, особенно когда пытался что-то от меня скрыть. Я на время оставила эту тему и задал другой вопрос:
– Что происходит?
– Можешь убрать цепи, матушка, – ответил Рамзес. – Женщины решили, что мы устроим пикет и доставим петицию мистеру Ромеру. Мисс Панкхёрст сказала мне, что скоро они начнут раздавать плакаты.
– Чепуха! – воскликнула я. – С чего они взяли, что он примет делегацию? Раньше никогда такого не случалось.
– Недавно к нам присоединилась новая соратница, его старая знакомая, – объяснила мисс Кристабель. – Миссис Маркхэм заверила нас, что он откликнется на её просьбу.
– Но если миссис Маркхэм – старая знакомая, почему она вместо того, чтобы просто договориться о визите, подстрекает к... Рамзес, не прислоняйся к перилам. Твоё пальто вымажется в ржавчине.
– Да, матушка. – Рамзес выпрямился во весь свой рост – шесть футов. Цилиндр добавил ещё двенадцать дюймов, и мне пришлось признать, что мой сын придавал некую изысканность собранию, состоявшему почти исключительно из дам. Единственным мужчиной, кроме него, был человек в эксцентричном наряде, наблюдавший за дискуссией лидеров. Длинный, довольно потрёпанный бархатный плащ и широкополая шляпа напомнили мне персонажа из оперы Гилберта и Салливана – того, что высмеивал эстетическое движение и его томных поэтов[24]. Когда мой пытливый взгляд остановился на этом субъекте, он повернулся и обратился к дамам напыщенным, высоким голосом.
– Кто этот тип? – поинтересовалась я. – Я никогда его раньше не видела.
Рамзес, иногда демонстрирующий поразительную способность читать мои мысли, начал тихо напевать. Я узнала арию из упомянутой оперы: «Юноша невероятно пылкий, юноша с проникновенным взглядом, юноша ультрапоэтичный, суперэстетичный, необычный».
Я невольно рассмеялась. Мисс Кристабель смерила меня ледяным неодобрительным взглядом.
– Он брат миссис Маркхэм и ярый защитник нашего дела. Если бы вы соизволили присутствовать на наших предыдущих встречах, миссис Эмерсон, то знали бы об этом.
Она не дала мне времени ответить, что меня не приглашали на предыдущие встречи, и удалилась, высоко задрав нос. Я слышала, как юную леди хвалили за светлый ум и чувство юмора. Последнее, похоже, в тот момент явно хромало.
– Я думаю, они скоро начнут, – протянул Рамзес.
Выстроилась неровная шеренга, принялись раздавать плакаты. На моём было написано: «Освободим жертв мужского угнетения!».
Собралась небольшая толпа зрителей. Мужчина с суровым лицом, стоявший в первых рядах, бросил на меня сердитый взгляд и крикнул:
– Тебе бы пора домой, стирать мужнины штаны!
Рамзес, следовавший за мной с плакатом «Голоса для женщин СЕЙЧАС!», громко и добродушно ответил:
– Уверяю вас, сэр, брюки мужа этой дамы не так остро нуждаются в стирке, как ваши собственные.
Мы нестройной цепочкой прошли мимо ворот дома Ромера. Они были закрыты и охранялись двумя констеблями в синих шлемах. Полицейские с любопытством наблюдали за нами. В зашторенных окнах особняка не замечалось никаких признаков жизни. Похоже, мистер Ромер отнюдь не был настроен принимать петицию.
Когда мы повернули обратно, мисс Кристабель торопливо вытащила Рамзеса из шеренги. Я, естественно, последовала за ними.
– Мистер Эмерсон! – воскликнула она. – Мы рассчитываем на вас!
– Конечно, – кивнул Рамзес. – На что именно?
– Миссис Маркхэм готова отнести нашу петицию в дом. Мы, дамы, соберёмся у констебля слева от ворот и не дадим ему её остановить. Как по-вашему, сможете ли вы задержать другого полицейского?
Рамзес поднял брови.
– Задержать? – повторил он.
– Конечно, вы не должны прибегать к насилию. Просто расчистите дорогу для миссис Маркхэм.
– Я сделаю всё возможное, – последовал ответ.
– Великолепно! Будьте готовы – они идут.
Так и было. Фаланга женщин, шествуя плечом к плечу, приближалась к нам. Всего около дюжины – очевидно, предводительницы. Две дамы, возглавлявшие процессию, были высокими и крепкого телосложения, и обе размахивали тяжёлыми деревянными плакатами с суфражистскими лозунгами. За ними я мельком увидела большую, но изящную шляпу с цветами и перьями, почти скрытую крупными фигурами. Неужели она принадлежала знаменитой миссис Маркхэм, от которой зависело так много? Мужчина в бархатной накидке, на чьё лицо падала тень от полей шляпы, шёл рядом с ней. Единственной, кого я узнала, была миссис Панкхёрст, замыкавшая шествие.
Они не замедлили своего неумолимого наступления, не обращая внимания ни на констебля, ни на сочувствующих; мне пришлось ловко увернуться, когда они рысью пробежали мимо. Демонстранты окружили изумлённого констебля слева от ворот, и Кристабель, пылая от волнения, крикнула: «Давайте!». Я услышала стук и лязг, когда один из деревянных плакатов приземлился на голову в шлеме.
Его напарник крикнул: «Ах ты!..» – и бросился на защиту друга. Рамзес шагнул вперёд и положил руку ему на плечо.
– Прошу вас, оставайтесь на месте, мистер Дженкинс, – добродушно произнёс он.
– Ох, мистер Эмерсон, не надо так! – жалобно воскликнул офицер.
– Вы знакомы? – спросила я. Меня это не удивило. У Рамзеса масса необычных знакомств. Полицейские более респектабельны, чем некоторые другие.
– Да, – кивнул Рамзес. – Как поживает ваш малыш, Дженкинс?
Голос его был приветлив, поза – непринуждённой, но несчастного констебля постепенно оттесняли к перилам. Зная, что Рамзес вполне справится сам, я обернулась, чтобы посмотреть, не нужна ли дамам моя помощь в «удерживании» другого констебля.
Мужчина лежал на земле, стаскивая с себя шлем, сдвинувшийся ему на глаза, а ворота отступили под стремительным натиском делегации. Ведомая двумя крупными дамами и поэтически одетым джентльменом, она достигла дверей дома.
Я не могла не восхититься стратегией и военной точностью, с которой реализовался замысел, но сомневалась, что делегация продвинется дальше. Полицейские свистки, топот ног и крики «Эй, что тут происходит?» возвещали о прибытии подкрепления. Миссис Маркхэм то ли уклонилась от своего обещания, то ли стала жертвой обмана: если бы Ромер согласился принять петицию, этот манёвр не понадобился бы. Дверь особняка наверняка была заперта, и Ромер вряд ли позволил бы своему дворецкому открыть её.
Как только эта мысль пришла мне в голову, ворота открылись. Я мельком заметила бледное, изумлённое лицо, которое приняла за лицо дворецкого, прежде чем оно скрылось за вторгшимися войсками. Они прорвались внутрь, и дверь захлопнулась за ними.
На улице дела шли не так хорошо. Полдюжины мужчин в форме бросились на помощь своему товарищу, попавшему в осаду. Грубо хватая женщин, они оттаскивали их прочь, а некоторых даже бросали на землю. С криком негодования я подняла зонтик и бросилась бы вперёд, если бы меня не удержали – почтительно, но крепко.
– Рамзес, отпусти меня немедленно, – выдохнула я.
– Подожди, матушка… я обещал отцу… – Он вытянул одну ногу, и констебль, приближавшийся ко мне сзади, с ошеломлённым восклицанием рухнул ничком.
– О, ты обещал отцу, да? Будь оно всё проклято! – воскликнула я. Но огорчение и рёбра, сдавленные сыновней рукой, не дали мне больше вымолвить ни слова.
Констебль, упавший из-за Рамзеса, медленно поднялся на ноги.
– Чёрт возьми, – заметил он. – Так это вы, мистер Эмерсон? Я и не узнал вас в этом шикарном наряде.
– Присмо́трите за моей матушкой, мистер Скаггинс? – Отпустив меня, Рамзес стал поднимать распростёртых женщин. – Право же, джентльмены, – процедил он с ледяным неодобрением, – англичане не должны так себя вести. Позор!
Наступило временное затишье. Мужчины в синем смущённо переминались с ноги на ногу, а дамы поправляли одежду и бросали на констеблей пронзительные взгляды. Я удивилась, увидев миссис Панкхёрст с дочерью, поскольку предполагала, что они вошли в дом вместе с другими предводителями делегации.
Затем один из полицейских прочистил горло:
– Это всё очень хорошо, мистер Эмерсон, сэр, но как же мистер Ромер? Эти дамы вломились…
– Необоснованное предположение, мистер Мёрдл, – возразил Рамзес. – Насилие не применялось. Дверь открыл слуга мистера Ромера.
В этот стратегически важный момент дверь снова открылась. Человека, стоявшего на пороге, невозможно было спутать ни с кем. Яркий свет, падавший сзади, окружил сиянием седые волосы и бороду. Столь же безошибочно, как и внешность, узнавался звучный голос, снискавший хозяину репутацию одного из величайших ораторов Англии.
– Милорды, леди и… э-э, то есть… прошу вашего внимания. Я согласился выслушать прошение моей старой подруги миссис Маркхэм при условии, что все остальные разойдутся мирно и без промедления. Верните своих людей к исполнению обязанностей, сержант.
За его спиной на мгновение я увидела пышно украшенную цветами шляпу, после чего дверь с грохотом захлопнулась.
Первой нарушила молчание миссис Панкхёрст.
– Ну вот, – торжествующе провозгласила она. – Разве я не гарантировала вам, что миссис Маркхэм одержит победу? Пойдёмте, дамы, мы можем отступить с честью.
Они так и сделали. Толпа, разочарованная таким безобидным финалом, последовала их примеру, и вскоре перед домом остались только я, мой сын и один констебль, который снова закрыл осквернённые ворота и встал перед ними.
– Пойдём, матушка? – Рамзес взял меня за руку.
– М-м… – отозвалась я.
– Прошу прощения?
– А ты не заметил что-нибудь необычное в...
– Где?
Я решила не упоминать о своей странной фантазии. Раз уж Рамзес не заметил ничего необычного, я, вероятно, ошиблась.
Мне следовало бы знать лучше. Я редко ошибаюсь. Единственное утешение – да, я промолчала, но даже если бы Рамзес мне поверил, то констебль, безусловно, нет, и к тому времени, как я заставила бы кого-то из начальства прислушаться к моему совету, преступление уже было бы совершено.
Когда мы добрались до дома, уже совсем стемнело, моросил мелкий грязный дождь. Гарджери высматривал меня; он распахнул дверь прежде, чем я успела позвонить, и обвиняющим тоном объявил, что все члены семьи ждут нас в библиотеке.
– О, мы опоздали на чай? – спросила я, протягивая ему зонтик, плащ и шляпу.
– Да, мадам. Профессор начинает выходить из себя. Если бы мы были уверены, что мистер Рамзес с вами, то не волновались бы.
– Прошу прощения, что забыл сообщить вам, – бросил Рамзес, добавляя свою шляпу к куче одежды, которую держал Гарджери.
Если он и хотел пошутить, то Гарджери не обратил на это внимания. Он вместе с нами участвовал в нескольких приключениях и получал от этого огромное удовольствие. Теперь он считал себя ответственным за нас и дулся, если его не держали в курсе наших дел. Угрюмый дворецкий – ужасное неудобство, но, по-моему, не такая уж высокая цена за преданность и привязанность.
Поняв намёк Гарджери, мы вошли прямо туда, не переодеваясь[25], и увидели остальных, собравшихся за чайным столом. Мой преданный муж встретил меня хмурым взглядом.
– Ты чертовски поздно пришла, Пибоди. Что тебя задержало?
Никто из нас не любит, когда нам прислуживают в семейном кругу, поэтому Нефрет взяла на себя заботу о чайнике. На ней красовалось одно из вышитых египетских одеяний, которые она предпочитала носить в неформальной обстановке, а золотисто-рыжие волосы были завязаны сзади лентой.
Строго говоря, она была не нашей приёмной дочерью и даже не нашей подопечной, поскольку годом ранее достигла совершеннолетия и – благодаря настойчивым требованиям моего дорогого Эмерсона о соблюдении прав этой молодой женщины – теперь управляла состоянием, унаследованным от деда[26]. Однако других родственников у неё не было, и она стала нам с Эмерсоном так же дорога, как родная дочь. Ей было тринадцать, когда мы спасли её из далёкого нубийского оазиса, где она жила с рождения[27], и ей было нелегко приспособиться к условностям современной Англии.
Мне тоже было нелегко. Порой я задавалась вопросом, почему Небеса благословили меня двумя самыми трудными детьми, какие только могут появиться у матери. Я не из тех женщин, кто воркует над младенцами и обожает малышей, но осмелюсь утверждать, что Рамзес измотал бы любую мать; в одних вопросах он был до умопомрачения развит, а в других – ужасающе нормален. (Нормальное поведение маленького мальчика подразумевает изрядное количество грязи и полное пренебрежение собственной безопасностью.) И стоило мне решить, что Рамзес уже миновал худший этап, появилась Нефрет – поразительно красивая, чрезвычайно умная и постоянно критикующая общепринятые нормы. Девушка, бывшая верховной жрицей Исиды в обществе, где жители ходят полураздетыми, вряд ли могла бы благосклонно отнестись к корсетам[28].
