Текст книги "Обезьяна – хранительница равновесия"
Автор книги: Барбара Мертц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)
Скорбно вздыхая, я признала истинное положение вещей (я, но не Эмерсон, который, будучи мужчиной, даже не замечал упомянутых мною неудобств). Пока дети находятся с нами, «Амелия» не предлагает достойного жилья. Однако я напомнила себе, что так не будет продолжаться вечно. Давиду исполнился двадцать один год, и он уже зарекомендовал себя как художник и скульптор. Однажды, как и положено, он начнёт самостоятельную жизнь. Нефрет непременно выйдет замуж; меня лишь удивляло, что она до сих пор не приняла предложение кого-либо из многочисленных женихов, которые постоянно её осаждали. Рамзес… Нормальному человеку невозможно предсказать, что сделает Рамзес. Я была почти уверена, что мне это не понравится, но, по крайней мере, в конце концов он уйдёт и займётся этим в другом месте. Такая перспектива должна была радовать. Снова остаться наедине с Эмерсоном, без этих милых, но отвлекающих молодых людей, когда-то было моей самой заветной мечтой. И, конечно, осталось ею по сей день…
После полезного разговора с месье Бэлером[81] об организации званого ужина, я удалилась на террасу, чтобы дождаться Эмерсона и Нефрет, которые должны были присоединиться ко мне за чаем. Солнце сияло с безоблачного неба, освещая яркие тарбуши[82] и расшитые золотом жилеты драгоманов[83], собравшихся у ступеней отеля; лёгкий ветерок доносил до моих благодарных ноздрей аромат роз и жасмина с тележек продавцов цветов. Даже стук колёс и крики извозчиков, рёв ослов и мычание верблюдов ласкали мой слух, ибо это были звуки Египта, освящённые чувством родственной привязанности. Эмерсон сказал, что собирается во Французский институт[84]. Нефрет сказала, что собирается пройтись по магазинам. С собой она захватила Фатиму из уважения к тому, что с удовольствием называла моими старомодными принципами. Мальчики куда-то уехали; они больше не отчитывались передо мной в своих действиях, но у меня не было оснований полагать, что они поступают как-то неподобающе. Почему же тогда смутные предчувствия тревожили разум, которому полагалось быть спокойным?
Предчувствия эти отнюдь не были вызваны моим давним противником и (как он утверждал) поклонником, Гением Преступлений. Эмерсон привык предполагать, что за каждым угрожающим инцидентом или таинственным событием стоит Сети. Тот факт, что он часто ошибался, не ослаблял его подозрений, и я знала (хотя он и пытался скрыть это от меня), что он рыскал по сукам[85] и кофейням в поисках доказательств того, что Сети последовал за нами в Египет.
У меня имелись свои причины быть уверенной, что это не так, и эта уверенность, если говорить совсем откровенно, являлась одной из причин моего недовольства. Впервые за много лет не предвиделось никаких интересных событий, даже писем с угрозами от неизвестных злодеев! Я и не подозревала, насколько привыкла к подобным вещам. Надо признать, наши приключения часто оказывались приятнее в ретроспективе, чем в реальности, но если выбирать между опасностью и скукой, я всегда выберу первое. Однако реальность оказалась чертовски удручающей, особенно учитывая, что наши раскопки не обещали ничего интересного.
Я взглянула на часы. Нефрет не опоздала – ведь мы не оговаривали время – но уже должна была вернуться. Я решила отправиться на её поиски.
Когда я постучала в её дверь, ответа не получила, и решила, что она ещё не вернулась. Но когда я уже собиралась уйти, дверь приоткрылась на несколько дюймов, и показалось лицо Нефрет. Она выглядела слегка взволнованной.
– О, это ты, тётя Амелия. Вы готовы пить чай?
– Да, и уже четверть часа, – ответила я, встав на цыпочки и пытаясь заглянуть в комнату, откуда доносились какие-то шорохи. – В комнате кто-то есть? Фатима?
– Э-э… нет. – Нефрет попыталась перещеголять меня взглядом, но, конечно же, не преуспела. С лёгкой улыбкой она отступила назад и открыла дверь. – Там всего лишь Рамзес и Давид.
– Не понимаю, к чему такая ненужная таинственность, – пожала я плечами. – Добрый день, ребята. Составите нам компанию за чаем?
Они стояли, но кто-то из них, по-видимому, раньше улёгся на кровать, поскольку покрывало было смято. Я, однако, воздержалась от комментариев, поскольку мальчики были одеты, как положено, за исключением галстука, который отсутствовал у Рамзеса как на шее, так и на других видимых частях тела.
– Добрый день, матушка, – ответил Рамзес. – Да, мы собираемся выпить с вами чаю, если вы не против.
– Конечно. Где твой галстук? Найди его и надень, прежде чем спустишься вниз.
– Да, матушка.
– Тогда встретимся на террасе.
– Да, матушка.
– Через полчаса.
– Да, матушка.
Из рукописи H:
Нефрет закрыла дверь, подождала тридцать секунд, а затем снова приоткрыла её ровно настолько, чтобы можно было выглянуть.
– Она ушла.
– Ты думала, она будет подслушивать у двери? – спросил Давид.
Никто из них не потрудился ответить. Рамзес осторожно откинул смятое покрывало и с облегчением вздохнул.
– Повреждений нет, – доложил он. – Но мы не можем действовать прежним образом.
– И не будем, – согласилась Нефрет. – Но нам требовалось детально всё рассмотреть, а на дахабии мы не могли рисковать. У нас слишком тесно, и Фатима постоянно заглядывала ко мне, чтобы узнать, не нужно ли чего-нибудь. Ты поступил очень умно, уговорив тётю Амелию забронировать номера в отеле.
– Она думает, что это её собственная идея, – бросил Рамзес.
Давид спроектировал и соорудил контейнер, представлявший для обозрения по одной двенадцатидюймовой панели за раз, с отсеками по обоим концам для хранения развёрнутых и вновь скрученных секций. На панели, открытой в настоящий момент, был изображён тот же сюжет, что и на папирусе в музее – «взвешивание души» – но эта картина была гораздо точнее и изящнее. Стройное тело испытуемой просвечивало сквозь одеяние из прозрачного белого льна. Перед ней стояли весы: на одной чаше лежало её сердце – вместилище понимания и совести, а на другой – перо Маат, олицетворяющее истину, справедливость и порядок. Участь, следовавшая за обвинительным приговором, была поистине ужасна: быть пожранной Амнет, Пожирательницей Душ, чудовищем с головой крокодила, телом льва и задними частями гиппопотама.
– Конечно, этого не произошло, – продолжил Рамзес. – Сам папирус гарантировал успешный исход, не только подтверждая его, но и…
– Я не хочу слушать лекцию о египетской религии, – перебила Нефрет. – Похож на папирус царицы, но гораздо длиннее, а работа ещё более тонкая.
– Он на двести лет старше, – сказал Давид. – Девятнадцатая династия. Папирусы этого периода светлее и менее хрупкие, чем более поздние образцы. Не думаю, что мы его повредили, но Рамзес прав: его нужно держать закрытым и больше не разворачивать.
– Интересно, – пробормотал Рамзес.
– Что ты имеешь в виду?
– При обычных обстоятельствах я бы согласился, что к нему следует прикасаться как можно меньше. Но у меня есть ощущение, что кто-то хочет вернуть его. Нам нужно иметь копию на случай, если похитителю это удастся.
– Чепуха, – усмехнулась Нефрет. – Уже три дня нас никто не беспокоит.
– За исключением пловца, которого Мохаммед видел позавчера вечером.
– Мохаммеду показалось. Или он это выдумал, чтобы доказать, будто неусыпно бодрствует, после того как профессор застал его спящим на дежурстве.
– Возможно. И всё же, думаю, нам придётся рискнуть. Давид, сколько времени тебе нужно, чтобы сфотографировать эту штуку?
Давид в ужасе уставился на него.
– Часы! Дни, если я буду работать так, как полагается. Что мне понадобится для фотолаборатории? Как сделать так, чтобы тётя Амелия ничего не узнала? А если я его испорчу? Как…
– Мы обсудим детали, – прервала Нефрет, отмахиваясь от этих трудностей с присущей ей беспечностью. – Я помогу тебе. Как думаешь, откуда этот папирус родом? Изначально, я имею в виду.
– Фивы, – ответил Рамзес. – Она была принцессой, одной из дочерей Рамзеса Второго. Вопрос только в том, где именно в Фивах её нашли.
– Королевский тайник? – предположил Давид.
– Дейр-эль-Бахри? – Нефрет уставилась на него. – Но эту гробницу расчистили много лет назад. Мумии и другие предметы находятся в музее.
– Не все, – Давид закрыл крышку контейнера. – Ты знаешь эту историю, Нефрет. До того, как их поймали, семья Абд эр-Рассул[86] продала ряд предметов торговцам и коллекционерам. Возможно, не все эти предметы были обнаружены.
– Можно с уверенностью утверждать, что некоторые из них не были подлинными, – сказал Рамзес.
Наступило короткое молчание. Затем Нефрет раздражённо выпалила:
– Почему ты не говоришь то, что думаешь? Сети занимался этим, когда Абд эр-Рассулы тайно торговали предметами из королевского тайника. Предположим, он купил папирус принцессы…
– Конечно, такая возможность приходила мне в голову, – согласился Рамзес.
– Конечно! – голос Нефрет был полон сарказма. – Неужели ты думала, что я съёжусь и закричу при упоминании его ужасного имени?
– Это была лишь возможность, не более того. Мы порасспросили всех торговцев в Каире и не нашли ни малейшего намёка на возвращение Хозяина, как они его называют. Такие вещи не скроешь: можно не знать, где спрятан труп, но запах невозможно не почувствовать.
– Какая элегантная метафора, – заметила Нефрет.
– Мы не могли этого не заметить, – настаивал Рамзес. – И всё же папирус использовали, чтобы заманить нас в ловушку. Если её устроил Сети, это означает, что не мы являемся его главной целью. Ему нужна матушка. Его попытка похитить её в Лондоне провалилась, поэтому он попытался заполучить кого-нибудь из нас, а то и всех сразу, чтобы добраться до неё.
Нефрет кивнула.
– Мне тоже приходила в голову такая возможность – хотите верьте, хотите нет. Профессор не выпускал её из виду с момента нападения в Лондоне, и даже ей хватило бы здравого смысла не идти ночью в Старый город одной.
– В отличие от нас, – усмехнулся Рамзес. – Но она пошла бы хоть в ад, размахивая этим своим зонтиком, если бы подумала, что кому-то из нас грозит опасность.
– Да, – тихо подтвердил Давид. – Не задумываясь.
Звук за дверью заставил его испуганно вздрогнуть. Нефрет рассмеялась и похлопала его по руке.
– Это всего лишь немецкий граф, чьи комнаты дальше по коридору; он ревёт, как бегемот. Ты боялся, что вернулась тётя Амелия?
– Она и вернётся, если мы не поторопимся, – заметил Рамзес. – Так, Нефрет, дай мне футляр.
– Положи под кровать. Суфраги[87] никогда там не подметает. – Нефрет подошла к зеркалу и принялась поправлять выбившиеся пряди волос.
– Я бы предпочёл не оставлять его у тебя. Если кто-то придёт его искать…
– Они будут искать его в твоей комнате или в комнате Давида, – перебила Нефрет. – Даже если они опознают вас обоих, всё равно не смогут понять, что я – твой… Как ты меня назвал?
– Маленький козлёнок. – Рамзесу не удалось сдержать улыбку. – Не обращающий внимания на других.
– Хм-м. Мне нужно переодеться, как думаешь?
Она поправила блузку и разгладила юбку на бёдрах, критически оглядывая своё отражение в зеркале. Через мгновение Рамзес сказал:
– По-моему, ты одета как надо.
– Спасибо. Где твой галстук?
Они нашли его под кроватью, когда Рамзес опустился на колени, чтобы спрятать папирус. Он отказался от её предложения помочь с завязыванием, Нефрет надела шляпу, и Давид открыл дверь.
– Когда ты расскажешь профессору и тёте Амелии? – обеспокоенно спросил он. – Строго говоря, папирус – собственность Ведомства, а они – члены Совета. И придут в ярость, когда узнают, что мы скрыли его от них.
– Но ведь и они что-то от нас скрывают, не так ли? – Рамзес несколько отстал, чтобы насладиться видом Нефрет. Она утверждала, что нервничает, когда он порой таким образом смотрит на неё – словно на образец под микроскопом, по её словам. Она бы нервничала ещё больше, если бы знала, почему он так смотрит. С любого ракурса и во всех деталях девушка была прекрасна – наклон головы под этой нелепой шляпой, локоны, ниспадающие на шею, узкие ровные плечики, изящная талия, округлые бёдра и… Господи всемогущий, с каждым днём становится всё хуже, подумал он с отвращением и заставил себя прислушаться к Давиду.
– Мне неловко их обманывать. Я им так многим обязан…
– Перестань чувствовать себя виноватым, – оборвал Рамзес. – Они всё равно обвинят меня, как всегда. Давайте ничего не будем говорить, пока не уедем из Каира. Отец устроит чёртову драку с Масперо за то, что тот не смог прикрыть чёрный рынок древностей, а матушка схватит зонтик и отправится искать Юсуфа Махмуда.
– Ты ведь его не искал, да? – спросила Нефрет.
– Не как Али-Крыса, нет. Мы решили, что этому обаятельному персонажу будет полезно на время затаиться.
Нефрет отстранилась от Давида и повернулась к Рамзесу.
– Не как Али? А тогда кто же? Чёрт возьми, Рамзес, ты дал мне слово!
– Я его не нарушил. Но ты прекрасно знаешь, что единственный шанс узнать происхождение папируса – начать с Юсуфа Махмуда.
– Перестань её дразнить, Рамзес, – улыбнулся Давид. Он взял Нефрет за руку. – Честно говоря, вы оба способны свести с ума любого здравомыслящего человека. Кричите друг на друга в общественном месте!
– Я не кричала, – угрюмо возразила Нефрет. Она позволила ему себя вести. – Рамзес и святого выведет из себя. А я не святая. Что вы задумали?
– Пытаемся купить древности, – объяснил Давид. – Рамзес – очень богатый и очень глупый турист, а я – его верный драгоман .
– Турист... – повторила Нефрет. Она снова остановилась и резко обернулась, так резко, что Рамзесу пришлось отскочить назад, чтобы не столкнуться с ней. Она погрозила ему пальцем чуть не перед самым носом. – Не тот ли это дурацки выглядевший англичанин с соломенными волосами, который пожирал меня глазами сквозь монокль и говорил…
– Ей-Богу, чертовски красивая девица, – согласился Рамзес, растягивая слова с нарочитой интонацией дурацки выглядевшего англичанина.
Нефрет покачала головой, но не смогла сдержать улыбки.
– Что ты узнал?
– Что не слишком щепетильный турист с кучей денег может найти любые древности, какие только пожелает. Однако нам не предложили ничего подобного папирусу, хотя я презрительно усмехался, что бы мне ни демонстрировали, и продолжал требовать лучшего. Юсуф Махмуд так и не показался. Обычно он один из первых, кто наживается на доверчивых туристах.
– Они убили его, – выдохнула Нефрет.
– Или он спрятался, – возразил Рамзес. – Заткнись, Нефрет, там матушка. Она за милю чует слово «убийство».
Хотя всё было организовано наилучшим образом, я не получила обычного удовольствия от нашего ежегодного званого ужина. Многие старые друзья ушли, канув в тень вечности или, быть может, в вечное изгнание. Не было ни Говарда Картера, ни Сайруса Вандергельта с женой; знание того, что мы встретимся со всеми троими в Луксоре, не могло полностью компенсировать их отсутствие. Что касается месье Масперо, я, конечно же, пригласила его, но втайне обрадовалась, когда он сослался на то, что уже приглашён в другое место. Пусть я и осознавала, что нет смысла негодовать, но не могла не испытывать это чувство, и когда я слышала, как другие с восторгом расхваливают свои пирамиды, мастабы[88] и богатые кладбища, пока мы обдумывали ещё один утомительный сезон среди второстепенных гробниц Долины, моя неприязнь по отношению к директору Ведомства лишь усиливалась.
Мистер Рейснер[89] очень любезно пригласил меня посетить Гизу, где владел концессией на Вторую и Третью пирамиды, но я отказалась, сославшись на то, что через день мы отплываем. Честно говоря, я не видела смысла мучить себя, разглядывая чужие пирамиды, когда у меня не было ни одной собственной. Эмерсон, услышавший предложение, бросил на меня смущённый взгляд, но не затронул эту тему ни тогда, ни позже. В тот вечер его проявления нежности были особенно трогательны. Я ответила с энтузиазмом, который всегда вызывают действия Эмерсона, но в моей душе промелькнула крошечная частица раздражения. Совершенно по-мужски – полагать, что поцелуи и ласки отвлекут женщину от более серьёзных дел…
На следующий день после званого ужина Нефрет сидела с нами за ланчем в одном из новых ресторанов. Утром она зашла на дахабию за кое-какими вещами.
– Это был Рамзес? – спросила я, обернувшись, чтобы взглянуть на знакомую фигуру, удалявшуюся со скоростью, которая свидетельствовала о том, что этот человек не желает задерживаться. – Почему он не присоединился к нам?
– Он был со мной, – ответила Нефрет. – Но у него назначена встреча, поэтому он не смог остаться.
– С какой-нибудь молодой женщиной, наверное, – неодобрительно заметила я. – Всегда находится какая-нибудь молодая женщина, хотя я не понимаю, почему они к нему тянутся. Надеюсь, это не мисс Вериндер. У неё ни капли мозгов.
– Мисс Вериндер больше не участвует в гонке, – улыбнулась Нефрет. – Я о ней позаботилась. – Заметив выражение моего лица, она быстро добавила: – Тётя Амелия, ты видела это?
Протянутый ею предмет оказался газетой, хотя и не слишком впечатляющим образцом. Шрифт – размазанный, бумага – настолько тонкая, что мялась от малейшего прикосновения, и всего несколько страниц. Я читаю по-арабски не так легко, как говорю, но без труда перевела название:
– «Молодая женщина». Где ты это взяла?
– У Фатимы. – Нефрет сняла перчатки и взяла меню, которое ей подал официант. – Я всегда нахожу время поговорить с ней и помочь ей с английским.
– Знаю, дорогая, – ласково сказала я. – Это очень мило с твоей стороны.
Нефрет так энергично покачала головой, что цветы на её шляпке затряслись.
– Я делаю это не из доброты, тётя Амелия, а из-за сильного чувства вины. Когда я вижу, как лицо Фатимы загорается, стоит ей произнести новое слово, и когда я думаю о тысячах других женщин с такими же высокими устремлениями, но не имеющих даже её возможностей, я презираю себя за то, что не делаю больше.
Эмерсон похлопал по маленькой ручке, лежавшей на столе. Она была сжата в кулачок, словно предвкушая битву.
– Ты чувствуешь то же, что и все порядочные люди, размышляющие о несправедливости вселенной, – хрипло произнёс он. – Но ты – одна из немногих, у кого чувства не расходятся с делом.
– Всё верно, – подхватила я. – Если не можешь зажечь лампу, зажги маленькую свечку! Тысячи маленьких свечек могут осветить… э-э… большое пространство!
Эмерсон, сожалея о своей сентиментальности, бросил на меня критический взгляд.
– Мне бы очень хотелось, чтобы ты не извергала эти банальные афоризмы, Пибоди. Что это за газета?
– Созданная женщинами и для женщин, – объяснила Нефрет. – Разве это не волнующе? Я и понятия не имела, что в Египте практикуется подобное.
– Таких изданий было довольно много, – возразила я.
Лицо Нефрет вытянулось. Людям, сообщающим то, что они считают новым и поразительным, нравится, когда их воспринимают с возгласами изумления и восхищения. Это естественное человеческое чувство, и я пожалела, что испортила впечатление.
– Неудивительно, что ты о них не знаешь, – объяснила я. – Мало кто знает. Большинство, к сожалению, просуществовали недолго. Этот издание для меня ново, хотя то же название – «Аль-Фатах»[90] – носил журнал, издававшийся несколько лет назад.
– Пф, – фыркнул Эмерсон, просматривавший первую страницу. – Риторика не очень-то революционная. «Вуаль – это не болезнь, которая нас сдерживает. Это, скорее, причина нашего счастья». Чушь!
– Нельзя достичь вершины горы одним прыжком, Эмерсон. Серия маленьких шагов может... э-э, ну, ты понял, о чём я.
– Вполне, – коротко ответил Эмерсон.
Я посчитала нужным сменить тему разговора.
– Откуда эта газета взялась у Фатимы, Нефрет?
– Её роздали Фатиме и другим ученикам на уроке чтения, – объяснила Нефрет. – А ты знаешь, тётя Амелия, что она посещала занятия каждый вечер, после того как завершала свою работу?
– Нет, – призналась я. – Стыдно признаться, но я не знала. Мне следовало бы поинтересоваться. Где проходят занятия, в какой-нибудь миссии?
– Их проводит мадам Хашим, сирийская дама – богатая вдова, действующая из соображений чистой благотворительности и желания улучшить судьбу женщин.
– Я хотела бы с ней встретиться.
– Правда? – выпалила Нефрет. – Фатима боялась спрашивать, она просто благоговеет перед тобой, но я знаю, что она была бы рада, если бы мы посетили одно из занятий.
– Боюсь, времени до отъезда не будет. Ты ведь помнишь, что сегодня наш последний вечер в Каире, и я пригласила Резерфордов отужинать с нами. Я постараюсь навестить эту даму, когда в следующий раз буду в городе – ведь тебе известно, что я всячески поддерживаю подобные начинания. Грамотность – первый шаг к эмансипации, и я слышала о других дамах, которые проводят такие скромные частные уроки без поощрения и без государственной поддержки. Они освещают…
– Ты опять читаешь лекции, Пибоди, – перебил муж.
– Тогда ты не против, если я пойду с Фатимой сегодня вечером? – спросила Нефрет. – Я хотела бы подбодрить её и узнать, как проходят занятия.
– Полагаю, всё будет в порядке. Эмерсон, как по-твоему?
– Конечно, – согласился Эмерсон. – Более того, я продемонстрирую свою поддержку делу эмансипации, сопровождая Нефрет.
Я прекрасно знала, что задумал Эмерсон. Он терпеть не может как официальные званые обеды, так и Резерфордов. Последовавшая дискуссия сопровождалась довольно громкими криками (со стороны Эмерсона), и я настояла на том, чтобы мы удалились в гостиную, где Нефрет уладила вопрос, усевшись на подлокотник кресла Эмерсона и обняв его за шею.
– Профессор, дорогой, очень мило с вашей стороны предложить это, но ваше присутствие только смутит всех. Занятия только для женщин; ученицы онемеют от благоговения перед Отцом Проклятий, и мадам придётся надеть вуаль.
Эмерсон что-то неразборчиво пробурчал.
– Тебе лучше послать слугу к мадам с сообщением о своём визите, Нефрет, – заметила я. – Просто из вежливости.
Из коллекции писем B:
Я сообщила Рамзесу и Давиду, куда направляюсь. В данном случае это было излишним, но я стараюсь соблюдать наше соглашение, чтобы у них не появилось повода уклониться от него. Рамзес начинает нервничать, как старая незамужняя тётушка; он пытался убедить меня отказаться от этой затеи, а когда я посмеялась над ним, он заявил, что они с Давидом пойдут со мной. Право же, мужчины бывают такими несносными! Я думала, что из-за Рамзеса и профессора мы никогда не выберемся.
Но профессор – просто прелесть. Он нанял экипаж, чтобы забрать Фатиму с дахабии и отвезти нас на её занятия. Бедняжка пришла в полное замешательство; когда она появилась в гостиной, то едва могла связно говорить, пытаясь поблагодарить его.
Профессор покраснел. Он хмыкнул, как обычно, когда смущается или пытается скрыть свои чувства.
– Хм-м. Если бы я знал, что ты ходишь в город на эти занятия, то смог бы устроить так, чтобы тебя возили на них. А тебе следовало бы не раз подумать, прежде чем везде бродить одной.
Любой, кто не знает профессора, подумал бы, что он сердится. Но Фатима его знает. Её глаза сияли над чёрной вуалью, как звёзды.
– Да, Отец Проклятий, – пробормотала она. – Я слушаю и повинуюсь.
Он проводил нас до улицы, посадил в экипаж и пригрозил кучеру неисчислимыми неприятностями, если тот поедет слишком быстро, врежется в другую коляску или заблудится. Он не боялся, что мы собьёмся с пути, поскольку Фатима могла давать точные указания.
Дом находился на улице Шариа Каср эль-Эйни – симпатичный маленький особняк с небольшим садом в тени перечных деревьев и пальм. Слуга в галабее и тарбуше открыл дверь и с поклонами провёл нас в комнату справа.
Это была маленькая, пустая и довольно убого обставленная комната. Мы ждали, как нам показалось, довольно долго, прежде чем дверь открылась и вошла мадам, многократно и велеречиво извиняясь за то, что заставила нас ждать.
Должно быть, в молодости она отличалась незаурядной красотой. Как и многие сирийки, она была светлокожей, с мягкими карими глазами и изящно очерченными бровями. На ней было чёрное шёлковое платье и хабара, или головной убор, из той же ткани[91]; но из-под длинного, до щиколоток, платья виднелись модные сандалии с ремешками, а белая шифоновая вуаль была низко опущена так, что обрамляла её лицо, словно покрывало средневековой монахини. (Возможно, я и сама начну носить подобное, когда достигну среднего возраста; это выглядит очень романтично и скрывает такие мелкие недостатки, как обвислый подбородок и морщинистую шею.)
Мадам поприветствовала меня по-французски:
– C'est un honneur, mademoiselle[92]. Но я надеялась, что вас будет сопровождать высокочтимая мадам Эмерсон.
Я объяснила на своём довольно-таки ломаном французском, что у уважаемой мадам Эмерсон уже назначен иной визит, но она передаёт свои наилучшие пожелания и надеется на встречу в будущем.
– Я разделяю эту надежду, – вежливо улыбнулась мадам. – Мои усилия ничтожны; поддержка мадам Эмерсон была бы неоценима для нашего дела. – Открыв другую дверь, она провела нас в соседнюю комнату, где на полу сидело несколько женщин. Их было всего восемь, включая Фатиму, и все разного возраста: от девочек десяти-двенадцати лет до морщинистой старушки.
Я села на стул, на который указала мадам, и с большим интересом слушала, как продолжался урок. Учебником был Коран. Женщины читали по очереди, и я с удовлетворением обнаружила, что Фатима читает чуть ли не быстрее всех. Некоторые говорили так тихо, что едва было слышно; полагаю, присутствие гостьи явно выбило их из колеи. Пожилой женщине чтение давалось с трудом, но она упорствовала, раздражённо отвергая попытки остальных ей помочь, и, закончив свой стих, одарила меня беззубой, торжествующей улыбкой. Я улыбнулась ей в ответ, и не стыжусь признаться, что в моих глазах стояли слёзы.
Занятие длилось всего сорок минут. Когда ученицы разошлись, я попыталась выразить своё восхищение. Мой французский иссяк, как это часто бывает, когда я волнуюсь. Я поблагодарила её за то, что она позволила мне прийти, и пожелал ей доброго вечера.
– Вам не следует уходить так скоро, – воскликнула мадам. – Выпейте чаю, и мы поговорим.
Она хлопнула в ладоши. Вошедший слуга был мужчиной. Поскольку мадам не носила вуаль, я подумал, не был ли бедняга – как бы выразилась тётя Амелия? – лишён какой-то физической функции. Сейчас подобные вещи запрещены законом, но в прошлом встречались довольно часто. На вид ему было не больше сорока, и на его высоком теле мышц было больше, чем жира.
Мадам повернулась к нему и собиралась что-то сказать, когда я услышала громовой стук в дверь дома. Этот стук ни с чем не спутаешь – по крайней мере, мне так показалось.
– Проклятье… – начала я. – Э-э… mille pardons[93], мадам. Боюсь, что за мной пришёл профессор Эмерсон. Он весьма нетерпелив.
Мадам улыбнулась.
– Да, я слышала о профессоре Эмерсоне. Конечно, мы будем рады его видеть.
Она махнула рукой слуге, тот поклонился и отступил. Белая шифоновая букра[94] была украшена золотыми петлями, зацеплявшимися за уши. Мадам подняла вуаль, и дверь гостиной открылась, впустив не профессора, а Рамзеса и Давида.
Мне хотелось их убить, но я невольно почувствовала лёгкую гордость за своих мужчин. Они выглядели особенно нарядно. Давид, как всегда, опрятен и ухожен, а Рамзес – в своём лучшем твидовом костюме. Я предположила, что он забыл шляпу, поскольку его волосы развевались; они были очень волнистыми и обычно слишком длинными, так как он не любил тратить время на стрижку. Было видно, что посетители произвели на мадам благоприятное впечатление, несмотря на вуаль, скрывавшую большую часть её лица. Она медленно и неторопливо оглядела их, а затем жестом пригласила Рамзеса сесть рядом с ней на диван.
Рамзес покачал головой.
– Дорогая мадам, мы и не думаем отнимать у вас время. Мою сестру ждут в отеле на ужин. Я искренне рад возможности выразить своё восхищение и восхищение моих родителей вашей деятельностью, которую мы от всей души поддерживаем.
Рамзес говорит по-французски, как и на многих других языках, бегло и идиоматично. Когда мадам ответила, в её голосе мне послышалось удивление:
– А... Так вы тоже верите в эмансипацию женщин?
– Иначе и быть не может, мадам.
– Naturellement[95]. Я надеялась уговорить вашу матушку написать небольшую статью для нашего журнала. Вы, наверное, уже видели его?
– Пока нет, но с нетерпением жду этого. Я передам вашу просьбу матушке. Уверен, она будет рада помочь. А теперь, если позволите…
– Un moment, s'il vous plaît.[96] – Её руки поднялись к затылку. Через мгновение она опустила их и показала золотую цепочку с небольшим резным кулоном. – Небольшой знак уважения для вашей уважаемой матери, – сказала она. – Это эмблема нашей организации.
Рамзес поклонился.
– Вы весьма любезны, мадам. Несомненно, это подлинное древнеегипетское изображение – павиан, один из символов Тота.
– Это уместно, n'est-ce pas?[97] Обезьяна, сидящая рядом с весами, взвешивающими сердце. Это можно считать символом справедливости.
– Можно, – согласился Рамзес.
Невежливый ответ, подумала я, и потом, Рамзес слишком долго монополизировал разговор. Я потянулась за маленькой безделушкой.
– Справедливость, которую заслуживают женщины, и которую они когда-нибудь обретут! Я передам ей ваш подарок, мадам. И знаю, что она будет им дорожить.
– Давайте я надену его вам на шею, чтоб не потерять.
Она настояла на том, чтобы сделать это собственноручно. Кулон был вырезан из красно-коричневого камня. Он оказался на удивление тяжёлым.
Мадам не проводила нас до дверей. Маленький садик, благоухавший сладким ароматом жасмина, был волшебным местом в ночных тенях, но мне не разрешили задержаться; Рамзес схватил меня за руку и скорее с силой, чем с вежливостью, втолкнул в экипаж. Давид помог Фатиме усесться, и мы тронулись в путь.
– В чём был смысл этого представления? – резко спросила я.
– Я хотел взглянуть на эту женщину, – холодно ответил Рамзес.
– Я догадалась. И что ты о ней думаешь?
– Я пришёл к выводу, – продолжил Рамзес, – что она не из тех, кого я встречал раньше.
Этого я не ожидала, предполагая, что Рамзес играет роль старшего брата из общих соображений.
– Боже правый! – воскликнула я. – Сети? Рамзес, это самая неправдоподобная гипотеза…
– Не такая уж и неправдоподобная. Однако, похоже, моя теория оказалась необоснованной. Сети – мастер перевоплощения, но даже ему не удастся уменьшить свой рост на восемь дюймов или уменьшить размер выдающегося орлиного носа. Вуаль дамы была достаточно тонкой, чтобы я мог разглядеть очертания её лица.
– А я видела эти черты лица открытыми, – напомнила я ему. – Не может быть никаких сомнений в её поле. Щёки были гладкими, а лицо – благожелательным и добрым.
