Текст книги "Обезьяна – хранительница равновесия"
Автор книги: Барбара Мертц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)
– Nouveau riche[200], – фыркнула я. – У неё был вполне простонародный акцент. Мы с ней как-то вечером встречались у Сайруса.
– Не я.
Я взяла его под руку, и мы направились к остальным.
– В последнее время всё шло до умопомрачения спокойно, Эмерсон.
– И вряд ли что-то произойдёт, если мы не будем разлучаться, как и в последние несколько дней.
В сочетании со стальным взглядом пронзительно-синих глаз это прозвучало угрозой. Кроме того, я боялась, что услышала удручающую констатацию факта. Как мы найдём нашего смертельного врага, если не дадим ему шанса добраться до нас?
Мы устроили ланч в отеле «Карнак». Прекрасный вид на реку, отличная еда и отважные попытки некоторых из нас поддержать весёлую беседу не слишком рассеивали всеобщее уныние. Времени оставалось слишком мало. Наши дорогие гости не возвращались на Западный берег, а сразу отправлялись на вокзал, чтобы успеть на вечерний экспресс; их багаж уже был упакован и доставлен к поезду. Время от времени глаза Лии наполнялись слезами, и она отворачивалась утереть их, притворяясь, что любуется окрестностями. Она хотела поехать в Гурнах попрощаться с Абдуллой и Даудом, но я посчитала это нецелесообразным.
К тому времени, как мы закончили ланч, день был уже в самом разгаре. Сэр Эдвард был особенно добр к Эвелине, целиком посвятив ей всё своё время и пытаясь развлечь её воспоминаниями о чудесных днях, проведённых в гробнице Тетишери. Эти воспоминания оказались не столь утешительными, как он надеялся. Именно тогда в нашей жизни появился Давид; я знала, что Эвелина вспоминала об измученном, жаждущем любви ребёнке, который покорил её сердце – и чьё сердце она теперь помогала разбить.
Кажется, все вздохнули с облегчением, когда, наконец, настало время отъезда. Мы прошлись по магазинам; Уолтер осыпал дочь подарками: вышитым халатом, ожерельем из золота с лазуритом, безделушками и сувенирами всех видов. Она приняла всё это любезно, но без энтузиазма. Её поведение было выше всяческих похвал. И только когда мы добрались до вокзала и увидели, кто нас там ждёт, невозмутимость Лии дала трещину.
Абдулла выглядел великолепно. На нём были лучшие одежды из белого шёлка с золотой отделкой и самый белоснежный тюрбан. Его лицо, обрамлённое белизной бороды и тюрбана, излучало достоинство фараона. Дауд тоже нарядился в лучшее: длинный кафтан из полосатого шёлка и хлопка, подпоясанный цветным кашемировым шарфом. Его лицо было совершенно лишено достоинства.
Абдулла протянул руку и обратился к Уолтеру:
– Да сохранит тебя и твоих близких Бог под защитой своей, эффенди. Да будет всё хорошо до нашей следующей встречи.
Уолтер схватил старика за руку и крепко сжал её. Он не произнёс ни слова. Не думаю, что он вообще мог вымолвить хоть звук.
Абдулла обратился к Эвелине и Лие с официальной прощальной речью. Затем настала очередь Дауда. Вместо того, чтобы пожать протянутую Лией руку, он положил ей на ладонь предмет – плоский золотой футляр размером в два квадратных дюйма, покрытый витиеватой куфической вязью[201]. Это был амулет со стихами из Корана – очень старый и очень ценный.
– Это сильный хегаб, маленькая ситт. Он защитит тебя, пока ты не вернёшься.
Я не могла винить её за то, что она сломалась. Слёзы стояли и в моих глазах. И ручьём текли по лицу девушки, когда она бросилась в объятия Дауда.
– Нам пора искать свои места, дорогая, – сказал Уолтер, мягко отстраняя её.
Мне не нравится вспоминать это расставание. Хуже всего было в конце, когда, обняв всех нас, Лия повернулась к Давиду и протянула ему маленькую дрожавшую ручку. Она дала обещание и собиралась сдержать его, даже если это её убьёт, и я уверена, что в тот момент она чувствовала, что так и будет.
– Ради Бога, поцелуй его, – вдруг сказал Рамзес. – Они не могут тебе в этом отказать.
Мы стояли на платформе и махали руками, пока поезд не тронулся, а облако дыма из трубы не рассеялось с вечерним ветерком. Дауд и Абдулла отошли на приличное расстояние, но я полагала, что они вернутся с нами на Западный берег; было бы невежливо не предложить им места в нашей лодке. Я обнаружила, что мне не хочется встречаться с Абдуллой, хотя (успокаивала я себя) для этого не имелось причин. Его умопомрачающее достоинство и прирождённые хорошие манеры не позволили бы ему упрекнуть меня даже взглядом.
И с детьми мне тоже не хотелось находиться рядом. Нефрет весь день бросала на меня враждебные взгляды, а Рамзес… Кто бы мог ожидать такой романтический жест именно от Рамзеса? Он практически толкнул их друг к другу в объятия, и никто, даже Уолтер, не осмелился это запретить.
Мы спустились с платформы, и, как я и ожидала, Эмерсон пригласил Дауда и Абдуллу вернуться с нами. Сэр Эдвард, предложивший мне руку, объявил, что останется в Луксоре, поскольку у него назначен ужин.
– Раз здесь Абдулла и Дауд, в моём присутствии нет необходимости, – добавил он.
– Вы очень добросовестны и любезны, сэр Эдвард, – ответила я. – Могу лишь предположить, что вами движет чувство британского благородства, ведь вы нам ничем не обязаны.
– Удовольствие от знакомства с вами и честь высказывать вам своё высокое уважение – более чем достаточная награда за те скромные услуги, которые я смог предложить.
Это прозвучало ненатурально, словно абзац из романа или какая-то из самых напыщенных речей Рамзеса. Сэр Эдвард это понимал; с кривой усмешкой и более естественным тоном он добавил:
– До сих пор я не был вам особенно полезен, миссис Эмерсон. Это озадачивает и одновременно разочаровывает. Есть ли у профессора какие-нибудь мысли на завтра?
– Если я правильно поняла профессора, завтра он вернётся в Долину. Он потерял два дня работы и умирает от желания узнать, чем занимается мистер Дэвис.
Сэр Эдвард рассмеялся.
– Конечно. Я получу отчёт сегодня вечером, миссис Эмерсон. Мой сотрапезник за ужином – мистер Пол, фотограф из Каира. Полагаю, он весь день работал в гробнице.
– В самом деле? Да, кажется, кто-то упоминал, что он должен был приехать сегодня. Вы с ним знакомы?
– Нас объединяют как общие знакомые, так и, конечно же, общий интерес к археологической фотографии.
Когда мы добрались до набережной, сэр Эдвард пожелал нам спокойной ночи и направился по дороге к «Зимнему дворцу», чьи освещённые окна сияли в сумерках, словно окна королевской резиденции, в честь которой гостиница и получила своё название[202]. Он шёл, насвистывая, и по его широкому шагу было видно, что он с нетерпением ждёт вечера. У единомышленников всегда найдётся о чём поговорить.
У меня возникло такое чувство, будто я потеряла своего единственного сторонника – или, по крайней мере, единственную нейтральную сторону. Мне нужно было убедиться, что я действовала из лучших побуждений, как и всегда, и что мне не в чем себя упрекнуть. Я подумывала предложить поужинать в Луксоре, но сцена на вокзале убедила меня, что никто из остальных не найдёт повод для празднования.
Только с добрыми друзьями можно спокойно молчать. Мне никогда не было неловко с Абдуллой, но в тот вечер я поймала себя на мысли, что пытаюсь придумать темы для разговора. Абдулла тоже казался озабоченным. Взошла луна, посылая серебристую рябь по воде, и мы приближались к западному берегу, когда он заговорил:
– Я ищу жену для Давида.
– Что? – воскликнула я. – Он ещё очень молод, Абдулла.
– В его возрасте у меня было две жены и четверо детей. У Мустафы Карима есть дочь, молодая, здоровая, во всех отношениях подходящая. – С глубочайшей печалью Абдулла добавил: – Она научилась читать и писать.
Я не осмелилась рассмеяться. Честно говоря, его слова меня очень тронули. Абдулла считал женское образование самым пагубным из всех современных достижений. Он совершал большую уступку, требуя грамотности для невесты своего внука.
– Ты упоминал об этом Давиду? – спросила я.
– Упоминал? Нет, Ситт. Раньше я бы не «упоминал», а сообщил бы ему, что обо всём договорился. Теперь, полагаю, он захочет сначала с ней познакомиться.
Абдулла вздохнул. Я сочувственно похлопала его по плечу. Бедный Абдулла! Он ожидал возражений от Давида, но я опасалась, что он недооценил сложность сложившегося положения.
Я не сомневалась, что Абдулла знал о Давиде и Лие. Странно; мне и в голову не приходило, что он будет против этих отношений. Меня охватило нелепое чувство раздражения.
Селим ждал нас с лошадьми, и после смены караула – а это была именно она – Абдулла и Дауд пешком отправились в Гурнах. Селим не сел с нами за стол, заявив, что уже поел. Он отправился на кухню поговорить с Фатимой.
– Он собирается остаться здесь сегодня на ночь, – уведомил нас Рамзес. – Я заверял его, что в этом нет необходимости, но он настоял.
– Они хорошие друзья и достойные люди, – произнесла Нефрет, взглянув на Давида, не проронившего ни слова. Он был окутан таким глубоким горем, что его можно было чуть ли не увидеть, будто набухшую чёрную тучу. И ничего не ел.
– Да, – кивнул Эмерсон. – Очень мило с его стороны. Особенно учитывая, что у него две молодые, хорошенькие... э-э, хм-м...
Невинная оплошность Эмерсона разрушила ледяную стену, которую возвели между нами мои сын и дочь. Лицо Нефрет расплылось в смехе.
– Должно быть, Селим очень занят.
– Я не слышал, чтобы он жаловался, – заметил Рамзес.
Нефрет снова рассмеялась. Конечно, это было крайне неприлично, но мне было так приятно снова видеть её улыбку, что я решила не обращать внимания на лёгкую бестактность.
– Но я не понимаю многожёнства, – покачала Нефрет головой. – Я бы не хотела делить мужчину, которого любила. Я бы безумно ревновала его к каждой женщине, на которую он хотя бы взглянет!
– Ревность, – провозгласила я, – жестока, как преисподняя[203]. Она… Что ты сказал, Рамзес?
– Ничего. – Он отодвинул тарелку. – Извините, я пойду и пофаддличаю с Селимом.
Нефрет и Давид пошли вместе с ним. Я провела вечер, просматривая сделанные ими фотографии погребального папируса, поскольку решила попробовать свои силы в переводе. К сожалению, я порядком забросила литературные занятия. И было приятно наконец-то избавиться от детей.
Когда на следующее утро мы прибыли в Долину, я увидела, что Эмерсону удалось протянуть электрический провод от генератора к нашей гробнице. Селим тут же отправился наводить порядок и включать освещение. Абдулла наблюдал за ним, кривя губы. Он не одобрял современных изобретений и отказывался что-либо о них узнавать. Некогда Селим считал нас с Эмерсоном великими магами, способными читать мысли и управлять злыми духами. Наблюдая, как деликатно он игнорировал полезные советы Эмерсона, я заподозрила, что Селим больше не лелеет юношеские иллюзии. Он принадлежал к новому поколению, достаточно молодому, чтобы быть внуком Абдуллы, а не сыном. Я с ужасом ждала неизбежного дня, когда Селим сменит отца на посту реиса, но не сомневалась, что он окажется столь же способным и преданным.
Расставив освещение, Рамзес и Давид принялись за копирование рельефов. От скульптур остались лишь фрагменты, но высокого качества, с изящной резьбой, и сохранявшие следы цвета. Эмерсон немного понаблюдал, а затем удалился. Пока что он не мог больше ничего делать внутри, поскольку каждое движение поднимало пыль, мешавшую художникам.
Сэр Эдвард вернулся накануне вечером уже после того, как мы легли спать, и опоздал к завтраку. Он казался усталым и озабоченным, и, признаюсь, я гадала, не фотограф ли из Каира (или кто-то более занимательный) не дал ему спать допоздна. Когда мы с Эмерсоном вышли из гробницы номер Пять, он разговаривал с Нефрет.
– Если я вам сейчас не нужна, профессор, то пойду посмотрю, чем занят мистер Айртон, – известила девушка.
Эмерсон попытался сделать вид, будто та же самая идея пришла ему в голову именно сейчас. Но ничего не вышло.
– Хм-м, да, почему бы и нет? Вероятно, мы сможем ему помочь.
– Я как раз собирался спросить вас об этом, сэр, – присоединился сэр Эдвард. – Знаете, вчера вечером я ужинал с мистером Полом…
– Нет, я не знаю, – прервал Эмерсон.
– О? Я думал, миссис Эмерсон об этом сказала.
– Нет, не сказала, – отрезал Эмерсон.
– А... Так вот, сэр, он предложил мне сегодня поработать с ним. Фотографии, которые он сделал вчера, оказались не такими хорошими, как он надеялся…
– Вы помогали ему проявлять их? – спросила я, сожалея о своих подозрениях по адресу молодого человека. Проявление пластин занимает много времени и требует пристального внимания.
– Не то чтобы помогал, нет. Он опытный фотограф. Однако, как он заметил, работать в ограниченном пространстве, полном хрупких предметов, проще с ассистентом – который держит оборудование, понимаете? И управляет светом.
– Два помощника были бы ещё лучше, – с энтузиазмом подхватила Нефрет.
– Для мистера Айртона это может оказаться чрезмерным, – улыбнулся ей сэр Эдвард,.
– Да, чем меньше людей будет топтаться в погребальной камере, тем лучше, – согласился Эмерсон.
– Значит, вы не возражаете, профессор? – спросил сэр Эдвард.
– Вам не нужно моё разрешение, вы не принадлежите к моим рабочим, – ответил Эмерсон. – Конечно, отправляйтесь. Я просто пойду с вами и удостоверюсь, что у Айртона всё в порядке.
– Что за человек этот мистер Пол? – спросила я, когда мы двинулись по тропинке.
Сэр Эдвард рассмеялся.
– Старый знакомый с причудами. Полностью предан своей работе. Мне не удалось заставить его говорить ни о чём, кроме фотографии.
Нед был один – то есть без Дэвиса и его свиты. Он приветствовал нас с явным удовольствием:
– Я думал, вы утратили интерес, профессор, ведь вас не было здесь несколько дней. Рамзес не с вами?
Эмерсон объяснил, что мы принимали гостей, а Рамзес и Давид сейчас работают в гробнице номер Пять. Когда сэр Эдвард упомянул о своём намерении помочь мистеру Полу, Нед кивнул.
– Да, он сказал мне, что вы присоединитесь к нему. Конечно, это его дело; я не очень разбираюсь в фотографии. Продолжайте, сэр Эдвард. Мне не нужно вас предупреждать об осторожности.
– Значит, он уже здесь? – спросила я.
– Да, приехал на рассвете. Явно очень предан своему делу.
Сэр Эдвард спустился по ступеням и исчез в гробнице.
– Мистер Дэвис решил сегодня не приходить, – объяснил Нед. – Мы мало что можем сделать, пока мистер Пол не закончит фотографирование.
– Совершенно верно, – кивнул Эмерсон. – Пора возвращаться к работе. Не хотите пойти и посмотреть, Айртон?
Нед с удовольствием согласился. Мы провели довольно приятное, спокойное утро – все, кроме Рамзеса и Давида. Когда я позвала их на полуутренний чай, они были потными и грязными, и Рамзес заметил, что им всё равно пора сделать паузу, поскольку очень трудно избежать падения капель пота на бумагу. Они с Недом принялись оживлённо обсуждать методы фотокопирования, применяемые Рамзесом.
– А вот Давид согласен с мистером Картером, – пояснил Рамзес. – Свободное копирование – лучший способ передать дух оригинала.
– Зависит от настроя копииста, – несколько цинично заметил Нед. – Работа Давида – первоклассная. Я пытался убедить… Ладно, неважно.
Когда Эмерсон объявил о конце рабочего дня, я спустилась по тропинке, чтобы посмотреть, не собирается ли сэр Эдвард вернуться вместе с нами. И поняла, что Нед, должно быть, ушёл на весь день, поскольку там находились только несколько охранников. Однако внутри гробницы горел свет. Мне захотелось войти, но профессиональная совесть не позволила: очевидно, преданные своему делу фотографы всё ещё работали, и было бы неправильно их беспокоить. Сэр Эдвард вернётся, когда завершит работу, и это его право.
В тот вечер нашему приятному чаепитию на веранде не хватало привычной атмосферы дружелюбия. Эмерсон размышлял о проступках Дэвиса и Вейгалла, а Давид терзался из-за разбитого сердца. Казалось, что со вчерашнего дня он даже похудел (что было совершенно невозможно). Я подумала, не сообщил ли ему Абдулла о подходящей дочери Мустафы Карима, и решила не спрашивать.
– Матушка, кто эта женщина, с которой ты разговаривала вчера утром в «Карнаке»?
Вопрос – неожиданный, но приятный – задал Рамзес. Сейчас тема убийства была менее сложной, чем некоторые другие.
– Она утверждала, что является невинной туристкой, – ответила я. – Но её поведение было крайне подозрительным. Если бы твой отец не вмешался…
– Она бы заманила тебя за колонну, усыпила бы хлороформом и утащила бы с поджидавшими сообщниками? – завершил Эмерсон. – Пибоди, бывают моменты, когда ты приводишь меня в отчаяние.
– Ты не встречала её раньше? – спросил Рамзес.
– Я видела её на приёме у Сайруса, но тогда не разговаривала с ней. А ты разговаривал, Давид.
– Что? – вздрогнул Давид. – Прошу прощения
Я повторила сказанное.
– Ты беседовал с её дочерью – скорее всего, та молодая женщина действительно приходилась дочерью этой даме. Светловолосая, довольно полная – вспомнил? Миссис Фернклифф подошла и увела её.
– О, да. – Давида это абсолютно не интересовало, но он старался быть вежливым. – Я не знал, что эта пожилая дама – её мать. Она и словом меня не удостоила.
Сидя на выступе, обхватив руками поднятые колени, Рамзес произнёс:
– Я думал о том, что ты говорила, матушка – ты и дядя Уолтер. Возможно, твоя идея о культе убийц не так уж и неправдоподобна, как кажется. Не то чтобы он действительно существовал, но само предположение об этом культе и ужасно изуродованные тела навели на местных жителей суеверный страх. Они явно боятся общаться с нами. Возможно, наши противники используют страх, чтобы компенсировать недостаток физической силы? Сколько же их всего?
– Хорошая мысль! – воскликнула Нефрет.
– Не совсем, – возразил Рамзес. – Мы столкнулись лишь с несколькими членами того, что кажется крупной организацией. Однако никогда не видели больше трёх-четырёх человек одновременно, не так ли? В доме Лейлы было всего трое мужчин. Она сказала, что ожидалось больше, но это не обязательно означает большое число.
– В Каире их было как минимум четверо, – задумчиво протянула Нефрет. – Двое забрались через окно, двое прятались в доме напротив.
– В доме их было трое, – возразил Давид. Его рука невольно потянулась к горлу. – Третья – женщина.
Два простых слова, произнесённых без особой выразительности и скрытого смысла – но их воздействие на Нефрет было поразительным. У неё перехватило дыхание.
– Женщина, – повторила она. – Удивительно, правда, как мы упустили из виду женщин-участниц? А ведь их было несколько, и их роль нельзя недооценивать. Женщина, назвавшаяся миссис Маркхэм, проникла в ЖСПС и помогла Сети украсть древности мистера Ромера. В Каире другая женщина пыталась перерезать горло Давиду. Ещё одна женщина, Лейла, очевидно, важный член банды. Некоторые – а может, и все – женщины из того отвратительного дома в Луксоре также являются соучастницами.
– Нефрет! – воскликнула я. – Что ты говоришь?
Она оборвала меня властным жестом. Её глаза блестели от волнения.
– Я догадывалась об истине несколько дней назад, когда пыталась расспросить тебя о Сети, но ты отказалась обсуждать этот вопрос. Ты говорила, что попытка похищения в Лондоне совершена нехарактерным для Сети способом. И была права. Он не стал бы планировать столь непродуманное, жестокое нападение и не позволил бы своим подчинённым так грубо с тобой обращаться.
Однако улики, которые привели нас к подозрениям в адрес Сети, нельзя сбрасывать со счетов – особенно пишущую машинку. Если не Сети отправил это сообщение, то это был кто-то из его близкого окружения – тот, кто имеет доступ к его частной коллекции сокровищ, тот, кто знаком с нелегальной торговлей древностями и преступным миром, тот, кто ненавидит тётю Амелию и хочет причинить ей вред. Я полагаю, что этот неизвестный – женщина, и вы все знаете, кто она!
Глаза Эмерсона расширились.
– Ад и проклятие! Возможно ли… но это единственный ответ! БЕРТА!
-13–
Мне пришлось откашляться – и не раз – прежде чем я смогла что-то внятно выдавить:
– Нет. Невозможно.
– Это не может быть совпадением, – пробормотал Эмерсон. – Она полностью соответствует критериям Нефрет.
– Не во всём, Эмерсон. Она не была... О Боже мой! Ты уверен, что она была?
Голубые глаза Нефрет сверкали, как лучшие кашмирские сапфиры.
– Надеюсь, ты не сочтёшь меня невоспитанной, тётя Амелия, если я предложу тебе объяснить нам, о чём, чёрт возьми, ты говоришь – для разнообразия. Берта – это женщина, замешанная в аферу Винси, и случилось это в тот год, когда вы с профессором работали в Египте без нас[204]. Какое отношение она имеет к Сети?
– Сети тоже был вовлечён в это дело, – признался Эмерсон. – Мы не знали об этом до самого конца, и ему снова удалось ускользнуть от нас.
– И Берте тоже, – ошеломлённо добавила я. – Мы снова столкнулись с ней на следующий год, когда она активно занималась незаконной торговлей древностями.
– Значит, это она похитила Нефрет, – подытожил Рамзес. – Тогда кто же такая Матильда?
– Телохранительница и первая помощница Берты. Это она помогла унести Нефрет и… Откуда, чёрт побери, тебе известно это имя?
На этот раз Рамзес не нашёлся с ответом. Его тёмные глаза, избегая моего взгляда, встретились с глазами Нефрет, которая расправила плечи и твёрдо провозгласила:
– Мы нашли твой список, тётя Амелия. Что нам ещё остаётся, кроме как подслушивать и всюду совать свой нос, если вы обращаетесь с нами, как с младенцами? Рамзес, я запрещаю тебе извиняться.
– Я и не собирался, – возразил Рамзес.
– Нет, ты пытался придумать правдоподобную ложь. Хватит! Нам нужна правда, вся правда и ничего, кроме правды[205]. Ну что, тётя Амелия?
– Ты права, – медленно протянула я, потому что мой мозг по-прежнему пытался переварить это неожиданное открытие. – В каком-то смысле Берта – более опасный противник, чем сам Сети. Она была и осталась совершенно беспринципной женщиной с поистине выдающимся умом, и хвасталась тем, что основала преступную организацию из женщин. Лейла, вероятно, была одной из её приспешников… э-э… приспешниц. Другой факт, который вполне может оказаться существенным, заключается в том, что она… м-м… похоже, затаила на меня личную обиду.
– Почему? – спросила Нефрет. – Она объяснила?
– Пожалуй, «обида» – не совсем точно. Она употребляла слово «ненависть». Она говорила, что не спала ночами, планируя, как меня убить. Некоторые из изобретённых ею методов были – снова цитирую – «весьма искусными».
Я и не подозревала, что воспоминание об этом разговоре может настолько выбить из колеи. Не знаю, что меня выдало – голос или взгляд – но каменное лицо Нефрет смягчилось, а Эмерсон, подбадривая, положил руку мне на плечо.
– «Обида» – не совсем точно», – холодно повторил Рамзес. – Чем ты её разозлила, матушка?
– Я обращалась с ней гораздо мягче, чем она того заслуживала, – ответила я. – Её антипатия ко мне проистекает из… Эмерсон, дорогой, извини, что смущаю тебя, но…
Эмерсон нахмурился.
– Пибоди, ты до сих пор питаешь эту лестную фантазию о привязанности Берты ко мне?! Её интерес ко мне был мимолётным и… э-э… специфическим. И – надеюсь, не стоит напоминать – безответным! После смерти своего любовника она отправилась на поиски другого защитника, ибо, как ты однажды заметила, дорогая, дискриминация женщин мешает им преуспеть в преступных начинаниях без партнёра-мужчины. Теперь у нас есть основания полагать, что она нашла такого партнёра.
– Конечно! – воскликнула Нефрет. – Всё сходится. Берта присоединилась к Сети и влюбилась в него. Она верила, что пленила его сердце, пока один лишь взгляд на тебя во время демонстрации не заставил его выдать неизменную силу своей преданности! Вне себя от ревности, Берта отправила послание, которое отдало бы тебя в её мстительные руки, если бы твои доблестные защитники не прибыли в последний момент. Узнав об этом, Сети пришёл в ярость, разразился обвинениями и заявил, что больше не желает её видеть. Если она ненавидела тебя и раньше, то насколько же более веская причина у неё теперь! Отвергнутая любимым человеком…
– О Господи Всемилостивый! – возопил Эмерсон. – Нефрет, не знаю, что меня больше оскорбляет – твои сентиментальные идеи или язык, которым ты их выражаешь. Берта неспособна на те чувства, о которых ты говоришь. Её изначальная профессия была… э-э… такой же, как у Лейлы, что объясняет, почему в поисках союзников она обратилась к женщинам, занимающимся тем же ремеслом. Однако часть твоего мелодраматического сюжета имеет определённый смысл. Она объясняет, как папирус попал в Каир. Она ограбила Сети, прежде чем уйти от него.
– И ещё кое-что, – медленно проговорил Рамзес. – Лейла сказала что-то вроде: «Госпожа твоя матушка знает. Спроси её, не могут ли женщины быть столь же опасны, как мужчины».
– Мог бы и упомянуть эту маленькую деталь раньше, – хмыкнула я, не слишком расстроившись из-за того, что обнаружила ещё кого-то виновного в небрежности, кроме себя. – Она крайне важна!
– Только в контексте, – бросила на меня Нефрет критический взгляд.
– Позже она утверждала, что пыталась меня предупредить, – промолвил Рамзес. И повернулся ко мне с самым приветливым выражением лица, какое я когда-либо видела. Если бы его губы растянулись чуть шире, я бы подумала, что он улыбается. – Треклятое косвенное предупреждение, если так и было задумано. Ладно, матушка, всё в порядке. Хочешь виски с содовой?
– Спасибо, – кротко поблагодарила я.
Атмосфера заметно разрядилась. Угостив меня предложенным напитком, Рамзес продолжил:
– Эта теория имеет больше смысла, чем первоначальное предположение, что Сети снова стал нашим тайным противником. Если она верна, условия уравнения изменились – и не в нашу пользу. Похоже, Сети связан определённым кодексом чести. Но вполне очевидно, что подобные угрызения совести Берте абсолютно не свойственны. Возможно, она решила, что самой сладкой формой мести будет причинение вреда не матушке, а тем, кто ей близок. В этом свете нападения на нас приобретают совершенно иной характер. Юсуфа не посылали за папирусом; он должен был ранить или похитить Нефрет.
– Нет, он действительно пытался добыть папирус, – не согласилась Нефрет. – Именно это меня и разбудило, когда он…
– Споткнулся о коробку с папирусом, – закончил Рамзес. – Это объясняет один из моментов, который меня беспокоил: как он или любой посторонний мог узнать, что папирус находится в твоей комнате. Он не знал, пока не увидел его или не ударился о футляр ногой.
– Дьявол тебя раздери, Рамзес, ты подразумеваешь, что я небрежно его спрятала?!
– Или, – поспешно добавил Рамзес, – он искал что-нибудь – хоть что-нибудь, что можно было бы украсть. Юсуф Махмуд был вором и трусом. Жадность взяла верх, и когда ты дала отпор, он сбежал. Люди, напавшие на Давида и меня, легко могли нас похитить или убить. Неосведомлённость о нашей судьбе, безусловно, причинила бы матушке сильнейшие душевные страдания. Что может быть невыносимее, чем страх за любимых, осознание того, что они терпят плен, пытки и долгую, мучительную смерть?
Рука Эмерсона на моём плече напряглась.
– Лейла сказала тебе, что они именно это и задумали для вас с Давидом?
– Не так прямо, – последовал ответ. – Но это разумно предположить, даже если бы она не намекала на что-то подобное.
– Ад и проклятье! – рявкнула Нефрет. – Мы должны найти клятую бабу! Где она может прятаться? В Доме Голубей? Как я ненавижу это название!
– Нет, – твёрдо ответил Рамзес. – Женщина, которая любит дорогое французское шампанское, предпочтёт более элегантное размещение.
– Конечно! – воскликнула я. – Шампанское! Вот ещё одно доказательство. Боже праведный, она действительно гостила у Лейлы!
– Часть времени, – уточнил Рамзес. – Должно быть, в ту ночь она ушла, чтобы подготовить наше… м-м… изъятие. Возможно, это ещё один признак того, что её силы (если позволите так выразиться) ограничены.
– Недостаточно ограничены, – мрачно пробурчал Эмерсон. – Это ни к чему хорошему не приведёт. Чёрт меня побери, если я вообще в состоянии сообразить, что делать дальше.
– Кто знает, – пожала я плечами. – Может, ещё что-нибудь и подвернётся!
– Как кобра в моей постели, – вставила Нефрет. Но произнесла она это легко, и её улыбка была почти дружеской.
Глухой стук и бурное колебание виноградных лоз возвестили о прибытии Гора. Он сел на выступ и уставился на Рамзеса, который отстранился от него.
– Ну, вот тебе и защита от змей, – заметила я. – Священный кот Ра, которая отсекает голову Змею Тьмы[206].
– Если бы Ра доверился этой защите, солнце больше никогда бы не взошло, – проворчал Рамзес.
Нефрет подняла кота на руки и прижала к себе, мурлыча что-то совсем неподобающее для зверя такого размера.
– Для Нефрет он – герой, правда?
– Отвратительно, – ответил Рамзес.
Я не могла не согласиться.
Поскольку я не сумела прийти в миссионерскую школу на встречу с мисс Бьюкенен, то пригласила её и одну из её учительниц на ужин, а также, конечно же, Кэтрин и Сайруса. Я собиралась пригласить и фотографа, мистера Пола. Мои мотивы были исключительно благотворительными: он был новичком в Луксоре и мало кого знал. Однако сэр Эдвард сообщил мне, что тот не принимает светских приглашений.
– Он странный малый. Неудобно чувствует себя в обществе.
Сэра Эдварда тоже не было с нами. Его отсутствие становилось всё более подозрительным. Я сомневалась, что причиной стал странный коротышка мистер Пол; сэр Эдвард, должно быть, завёл знакомство с кем-то из туристок. Хотя меня это, натурально, не касалось.
Я была знакома с мисс Бьюкенен, но раньше не встречала её спутницу, мисс Уайтсайд из Бостона. Как и мисс Бьюкенен, она училась на медсестру. Ни одна из них не была образцом для подражания в моде; обе носили строгие тёмные платья с аккуратными белыми воротничками и манжетами. Они были любезными и интересными, хотя и склонными затрагивать тему Бога чаще, чем это строго необходимо. Что не устраивало Эмерсона, но он вёл себя как истинный джентльмен, ограничивая свои возражения лишь редкими гримасами. Главной темой, конечно же, стал вопрос женского образования. Мой интерес к этой теме был значительным, но я обнаружила, что мои мысли блуждают, и неудивительно – после недавнего откровения.
Неужели Берта действительно вернулась, чтобы мучить меня? Прошли годы с тех пор, как я видела её и слышала о ней, и я искренне верила, что она оставила свои злые дела.
У меня было одно преимущество перед ней (которого никогда не существовало перед Сети). Я знала её истинную внешность, поскольку в течение нескольких недель день за днём тесно общалась с ней. Нет, два преимущества. Возможно, она и научилась у Сети искусству маскировки, но не обладала его природными талантами.
И всё же… Ни один человек, увидевший облачённую в вечерний туалет цветущую светскую красавицу, а затем – ту же даму после утреннего пробуждения, с опухшими глазами и бледными щеками, не усомнится в способности женщины менять свою внешность. Берта была молода и красива. Узнала бы я её, если бы она стала выглядеть старше и невзрачнее?
