Текст книги "Обезьяна – хранительница равновесия"
Автор книги: Барбара Мертц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)
– Добрым, – вмешалась Фатима, которая внимательно следила за разговором и поняла, как минимум, одно слово. – Добрый, хороший учитель.
Рамзес перешёл на арабский:
– Да. Мы найдём тебе другого учителя, когда доберёмся до Луксора, Фатима. Правда, Нефрет?
– Ты имеешь в виду меня, как я понимаю. Конечно, если не найдём никого получше. Проклятье, Рамзес, с чего ты взял, что Сети мог выбрать карьеру учителя?
Рамзес выглядел немного сконфуженным. Это трудно определить, не отрицаю, но я изучила выражения его лица, какими бы они ни были. «Сконфуженность» – это два быстрых моргания и лёгкое сжатие губ.
– Отец внушил мне. Конечно, он не совсем здраво рассуждает о Сети, но как только подбросил мне эту мысль, она нашла благодатную почву. Ты никогда не видела Сети в деле. Этот человек – настоящий гений, Нефрет.
– Что ж, на этот раз вы с профессором ошиблись.
– Ты ведь не сердишься, что мы пришли за тобой, правда? – спросил Давид.
Я злилась, но не на него. Поскольку прекрасно знала, кому принадлежала идея «спасательной» экспедиции. Я наклонилась и откинула локоны со лба Рамзеса. Он терпеть не может, когда я так делаю.
– Вы хотели как лучше, – призналась я. – Но мне трудно простить вас за то, что вы вернули меня ко времени ужина с этими скучными людьми.
Нам потребовалось почти две недели, чтобы добраться до Луксора, несмотря на помощь сопровождавшего нас моторного буксира. Задержки были обычным делом, но моя интуиция, которая редко ошибается, уверяла меня, что все выглядели озабоченными и практически на грани срыва. Больше всех беспокоились мальчики, бродя по палубе весь день и чуть ли не полночи. Не оставалось никаких сомнений, что наша милая старая дахабия слишком тесна для таких энергичных людей, хотя Фатима заблаговременно уехала на поезде, чтобы привести дом в порядок, и Давид смог вернуться в свою комнату.
Я пыталась отвлечься научной работой, но даже я, несмотря на свою дисциплинированность, не могла ни на чём сосредоточиться. В прошлые годы я уже заработала себе репутацию благодаря переводам египетских сказок, но, просматривая имевшиеся материалы, не находила ничего, что меня бы заинтересовало. Работу над самыми занимательными из них я уже завершила: «Сказание об обречённом принце»[98], «Повесть о двух братьях»[99], «Приключения Синухе»[100], «Потерпевший кораблекрушение»[101]. Когда я поделилась своими трудностями с Эмерсоном, он посоветовал мне обратиться к историческим документам.
– Брэстед[102] опубликовал первый том своих текстов, – добавил он. – Ты могла бы отредактировать его переводы.
Очередная шутка Эмерсона. Мистер Брэстед из Чикаго был лингвистом, которого уважал даже Уолтер, и выход прошлой весной первого тома его «Древних записей Египта» встретил всеобщее одобрение. Я вежливо улыбнулась.
– Я не собираюсь задевать чувства мистера Брэстеда, Эмерсон.
– Тогда наступи на любимую мозоль Баджу[103]. Его перевод «Книги мёртвых» полон ошибок.
– Этим, похоже, занялся Рамзес, – ответила я. Я видела фотографии на столе Рамзеса и задавалась вопросом, когда и где он их приобрёл.
– У него, вероятно, другая версия, а не та, которую исковеркал Бадж. Та копия находится в Британском музее, как тебе должно быть известно – одно из гнусных нарушений Баджем закона, запрещающего приобретать антиквариат у перекупщиков. Почему руководство музея продолжает потакать этому негодяю…
Я вышла из комнаты. Мнение Эмерсона о мистере Бадже было мне слишком хорошо знакомо.
В общем, несмотря на то одни, то другие мелкие неприятности, я обрадовалась гораздо больше, чем в прошлые годы, обогнув излучину реки и увидев перед собой монументальные руины храмов Луксора и Карнака, а также здания современной деревни Луксор. Деревня быстро превращалась в город, повсюду росли новые отели и правительственные здания. Вдоль берега выстроились туристические пароходы. Среди них было несколько дахабий; некоторые состоятельные гости, особенно те, кто возвращался в Египет каждый сезон, предпочитали комфорт личного судна.
Наш друг Сайрус Вандергельт был одним из них. Его дахабия, «Долина Царей», стояла на западном берегу, напротив Луксора. Он был так любезен, что согласился разделить с нами свой личный причал, и когда «Амелия» плавно подошла к берегу под умелым управлением реиса Хассана, я увидела – как и всегда – тех, кто встречал нас каждый год. Там были и Абдулла, величественный, как первосвященник, в своих любимых белоснежных одеждах, и Селим, его любимый младший сын, и Дауд, Ибрагим и Мухаммед – люди, которые так долго работали на нас и стали нашими друзьями и ценными сотрудниками.
С течением лет некогда формальное обращение Абдуллы со мной постепенно смягчилось; теперь он взял мою протянутую руку обеими своими и тепло пожал её.
– Ты хорошо выглядишь, Абдулла, – улыбнулась я. Чистая правда, и я отметила это с радостью – ведь годом ранее он перенёс лёгкий сердечный приступ. Я не знала точно, сколько ему лет, но, когда мы повстречались впервые, он уже был седобород, а это случилось больше двадцати лет назад. Мы давно отказались от попыток уговорить его выйти на заслуженный отдых; ему было бы очень тяжело оставить как нас, так и работу, которую он любил так же сильно, как и мы.
Абдулла расправил плечи.
– У меня всё хорошо, Ситт. А ты – ты не меняешься. Ты всегда будешь молодой.
– Абдулла, – рассмеялась я. – Кажется, это первый комплимент, которым ты меня удостоил.
Я передала его в почтительные объятия его внука, Давида, и подошла к Рамзесу, обнимавшему своего коня. Прекрасный арабский жеребец был подарком нашего старого друга шейха Мухаммеда, у которого Рамзес и Давид жили какое-то время, обучаясь верховой езде и стрельбе, и, как я подозревала, и другим вещам, в которых они мне никогда не признавались. Резвый, но кроткий, такой же умный, как и красивый, Риша давно покорил наши сердца, как и его супруга Асфур, принадлежавшая Давиду.
Дружелюбные проклятия Эмерсона положили конец этому зрелищу, и мы направились к дому. Фатима ждала нас на веранде, и я с радостью обнаружила, что виноградные лозы, посаженные мной в прошлом году, пышно цветут. Абдулла никогда не удосуживался их поливать. Теперь они обвивали зелёными ветвями шпалеры, обрамлявшие открытые оконные проёмы, а цветущие розы рассыпали багряные лепестки по пыльной земле.
Молодёжь тут же отправилась в конюшню в сопровождении Селима; им легко овладевало возбуждение, и даже Рамзес не мог вставить ни слова, пока Селим докладывал о скоте, оставленном на его попечение. Ослы были вымыты, коза Тетишери растолстела как никогда, а кобылка…
Асфур и Риша стали гордыми родителями годом ранее. Нефрет, чьи права на прекрасное маленькое создание никто не отрицал, назвала её Луной[104]; она была серой, как и отец, но более бледного оттенка, и блестела перламутром. У Нефрет была почти сверхъестественная связь с животными всех видов; к тому времени, как мы весной покинули Египет, кобылка уже следовала за ней, как щенок. Конечно же, она никогда не знала прикосновения седла и уздечки.
Когда Нефрет вернулась, её лицо сияло от радости.
– Она меня помнит!
– Конечно, помнит, – ответила я, потому что Луна следовала за ней по пятам, явно собираясь, судя по всему, составить нам компанию за ланчем. Потерпев неудачу, она подошла к окну и вопросительно ткнула носом в Гора, сидевшего на карнизе. Гор привык к лошадям, но не на своей территории. Он с шипением вскочил, вздыбив шерсть, а кобылка принялась щипать мои розы.
Нефрет, наконец, уговорила её уйти с Селимом, и мы все сели за стол. Подобное братание, вошедшее у нас в привычку, стало источником скандальных сплетен в европейской общине Луксора. Самые «либеральные» её представители время от времени снисходили до того, чтобы принимать у себя египтян из богатого и образованного класса, но никто из них не стал бы сидеть за столом со своими рабочими. Наши рабочие, конечно, были людьми высшего сорта.
Разумеется, я не пригласила Фатиму присоединиться к нам. Она пришла бы в такой же ужас от одной мысли сидеть рядом с мужчинами, как и сами мужчины. Поэтому просто сновала туда-сюда, распоряжаясь подачей еды и напитков.
Когда мы обсудили все сплетни – о браках, смертях, болезнях, рождении новых детей – Эмерсон отодвинул стул и достал трубку.
– Ну что, Селим? – добродушно бросил он. – Чем занимались в последнее время твои негодяи-родственники в Гурнахе? Нашли новые могилы?
Тень досады мелькнула на невозмутимом лице моего сына, который занял свою любимую позу на подоконнике, прислонившись спиной к колонне. Мне показалось, что я понимаю её причину, поскольку разделяла его чувства. Эмерсон настолько честен и прямолинеен, что не понимает: подобные вопросы не следует задавать столь откровенно. Селим состоял в кровном или брачном родстве со многими гурнахцами, а многие гурнахцы были опытными грабителями гробниц. Прямой вопрос поставил всех наших, особенно Абдуллу, в затруднительное положение, поскольку им пришлось выбирать: донести на своих родственников или солгать нам.
Селим, сидевший на уступе рядом с Рамзесом и Давидом, выглядел смущённым. Он был красивым молодым человеком с большими тёмными глазами и точёными чертами лица, унаследованными от предыдущих поколений, и очень напоминал своего племянника Давида, который был всего на несколько лет моложе его. Бросив извиняющийся взгляд на Абдуллу, он сказал:
– Никаких новых гробниц, Отец Проклятий. Ничего. Одни слухи. Обычные слухи…
– Какие слухи? – не отступал Эмерсон.
– Эмерсон, сейчас не время для подобных разговоров, – вмешалась я, сжалившись над расстроенным юношей. Я знала, что Эмерсон уже расспрашивал Абдуллу, но Абдулла бо́льшую часть лета провёл вдали от Луксора, навещая родственников в Атии, недалеко от Каира, так что нельзя было ожидать, что он будет знать о происходящем в Фивах столько же, сколько Селим. По крайней мере, у него был веский повод заявить, что он не в курсе.
– А как насчёт торговцев антиквариатом? – продолжала я. – Нашли что-нибудь необычное и интересное?
Это было безопаснее: ведь как только украденный предмет попадал в руки торговцев, о нём узнавали все. Селим, оживившись, перечислил артефакты, поступившие на рынок. Даже Эмерсон не нашёл среди них ничего особенно ценного. Это его очень раздражало; он надеялся на появление доказательств того, что гурнахцы обнаружили новую богатую гробницу, и у него появится повод поискать её.
На следующее утро после нашего приезда я снова попыталась убедить Эмерсона в необходимости действовать более разумно. Мой подход, как всегда, был тонким и окольным.
– Сайрус и Кэтрин Вандергельт пригласили нас сегодня вечером на ужин, – заметила я, просматривая поступившие к нам сообщения.
Эмерсон хмыкнул. Он завалил половину стола своими блокнотами и просматривал их. Я сняла один из них с его тарелки, стёрла маслянистые крошки и попробовала ещё раз:
– Сайрус планирует в этом году проводить раскопки в Асасифе[105]. Уверен, он будет благодарен за помощь. Его сотрудники…
– … вполне подходят для этой цели. – Эмерсон поднял взгляд, картинно нахмурившись. – Ты снова за своё, Амелия? Сегодня мы начнём работу над гробницами в той небольшой долине – если я смогу найти схему, которую рисовал в прошлом году. Рамзес, ты опять брал мои записи?
Рамзес сглотнул – он только что доел последнюю ложку овсянки – и покачал головой.
– Нет, отец. Не те записи. Я позволил себе…
– Неважно, – вздохнул Эмерсон. – Полагаю, вы с Давидом к нам не присоединитесь.
– Как я уже говорил вам, сэр, мы намерены начать копировать надписи в храме Сети I. Но если вы хотите, чтобы мы…
– Нет, нет. – Эмерсон глубоко вздохнул, и мускулистая грудь его расширилась. – Ваша публикация о Колоннадном зале Луксорского храма[106] была великолепна. Вам следует продолжать копировать. Серия таких томов создаст вам репутацию и станет бесценным архивом.
– Если бы ребята нам помогли, мы бы закончили раньше, – заметила я.
– Нет, Пибоди, я этого не допущу. Рамзес прав, ты же знаешь.
– Рамзес прав? – воскликнула я. – В чём?
– В важности сохранения раскопанного материала. Как только памятник, храм или гробница обнаруживаются, они начинают разрушаться. И в недалёком будущем наступит время, когда единственными следами значимых исторических данных будут копии, подобные тем, что делают мальчики. Деятельность Рамзеса и Давида имеет для египтологии большую ценность, чем вся моя работа в целом.
Голос его был тихим и надломленным, брови нахмурены. Он склонил голову.
– Боже мой, Эмерсон! – вскричала я в тревоге. – Никогда не слышала, чтобы ты так говорил. Что с тобой?
– Я жду, что кто-нибудь мне возразит, – отозвался Эмерсон обычным тоном.
После того, как Эмерсон насладился своей шуточкой за наш счёт, он признался, что его предыдущее заявление также было несерьёзным.
– Нам нужно начать работу не раньше, чем через пару дней. Я хотел бы осмотреть Долину, прежде чем решить, с чего начать. Остальные, конечно, могут поступать, как им угодно.
Стоит ли удивляться, что все решили: путешествие в Долину – именно то, что им нужно. По привычке мы пошли по тропинке, ведущей вверх по скалам за Дейр-эль-Бахри и через плато. Эмерсон шёл впереди, держа меня за руку, а дети отставали. Нефрет тащила на себе кота, изъявившего желание сопровождать её. Она обращалась с ним, как с котёнком, которым он, к сожалению, не был (на целых пятнадцать фунтов тяжелее), а сам кот безжалостно пользовался её любезностью.
Косые лучи раннего утра очерчивали скалы и хребты сине-чёрными тенями. Через несколько часов, когда солнце окажется прямо над головой, бесплодная земля выбелится до бледно-кремового цвета. Пустынное плато, раскалённое днём и пронзительно холодное зимними ночами, большинство людей сочло бы неприступным, даже пугающим. Для нас же оно являлось одним из самых захватывающих мест на земле – и по-своему прекрасным. Единственными признаками жизни были следы на белой пыли тропы, по которой мы шли: следы босых и обутых ног, следы копыт ослов и коз, скользящие изгибы, отмечавшие проползших змей. Некоторые из наиболее энергичных туристов тоже шли этой тропой, но с другой стороны, после посещения Долины. Единственными людьми, которых мы встретили, были египтяне, и все без исключения приветствовали нас с улыбкой и учтивостью, свойственными этому народу. Изящные (хотя и рваные) складки их пыльных одежд соответствовали пейзажу.
Как и мой супруг. Эмерсон, шагая бодро, держась прямо и сияя от предвкушения, чувствовал себя здесь как дома, а его повседневная одежда подчёркивала мускулистую фигуру гораздо лучше, чем официальный наряд, навязываемый в цивилизованных странах. Загорелая шея, обнажённые руки, развевавшиеся на ветру чёрные волосы – зрелище, способное взволновать любую женщину.
– Ты шутил, Эмерсон, да? Я согласна с тобой насчёт важности копирования записей, но то, что делаешь ты – это ещё и своего рода сохранение. Если бы ты не нашёл гробницу Тетишери, эти замечательные артефакты были бы украдены или уничтожены.
Эмерсон удивлённо посмотрел на меня. Затем его изящные губы изогнулись в улыбке.
– Моя дорогая Пибоди, беспокойство вполне в твоём стиле, но совершенно излишне, уверяю тебя. Ты когда-нибудь видела, чтобы я страдал от излишней самоуверенности?
– Никогда, – ответила я, улыбнувшись в ответ.
– Я самый счастливый человек на свете, Пибоди.
– Да, дорогой. Что значат несколько скучных могил? Мы здесь, где нам нравится быть, с теми, кого мы любим больше всего. – Я оглянулась через плечо. – Какое же это красивое трио, честное слово, и как они дружны друг с другом! Я всегда говорила, Эмерсон, что у них всё будет в порядке.
Из рукописи H:
Нефрет снова читала нотации.
– Ты уверял, что мы расскажем им после отъезда из Каира. А потом отложил до Луксора. Чего мы ждём? Согласна с Давидом: если нас будут ругать…
– Никаких «если» здесь быть не может, – мрачно перебил Рамзес.
– Тогда покончим с этим! Ожидание всегда хуже реальности.
– Не всегда.
– Для меня – да. Когда я сегодня утром посмотрела в зеркало, то обнаружила две новые морщины! Разве ты не заметил, какая я бледная и осунувшаяся?
Рамзес посмотрел на золотую головку у своего плеча. В таком настроении она была совершенно неотразима: топала ногами, словно капризный ребёнок, и ругала его голосом, в котором всегда слышалась нотка смеха.
– Нет, я не заметил, – ответил он.
– Да и не пытался. Я знаю, в чём дело. Ты хочешь доказать профессору и тёте Амелии, что можешь справиться с этой неприятностью без их помощи. Ты не хочешь показывать им папирус, пока не расскажешь, откуда он взялся, и не преподнесёшь им на блюдечке вора, живого или мёртвого…
Он был уверен, что никак не отреагировал, разве что чуть задержал следующий шаг, но Нефрет поймала себя на том, что ахнула, и повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо.
– Я не хотела. Извини. Я думала, ты уже справился с этим.
– С чем?
Он пошёл быстрее. Она ускорила ходьбу, не отставая от него.
– Чёрт возьми, Рамзес…
– И не ругайся. Матушка этого не любит.
Нефрет остановилась.
– Ад и проклятие! – закричала она.
– Теперь она оглядывается, – с опаской сообщил Рамзес. – А отец сердито смотрит на меня через плечо. Не могла бы ты оказать мне любезность, перестав кричать и постаравшись выглядеть вежливой, пока я не угодил в серьёзные неприятности?
Нефрет бросила на него оценивающий взгляд. Затем она запрокинула голову и разразилась пронзительным сопрановым хохотом. Смех перешёл в ещё более пронзительный визг, когда Гор вонзил в неё все свои когти. Он не любил, когда ему кричали в ухо.
– И опусти на землю этого проклятого кота! – У Рамзеса чесались руки от желания вырвать зверя из её рук и проверить, всегда ли кот приземляется на лапы, когда его роняют с высоты. Однако он знал, что лучше не пробовать. – Ты не сможешь нести его всю дорогу до Долины, он весит почти двадцать фунтов.
– Не мог бы ты… – начала Нефрет.
– Я бы с радостью умер, чтобы угодить тебе, но не могу нести на себе этого ленивого хищника.
Нефрет взглянула на Давида, пристально вглядывавшегося в горизонт. Гор его абсолютно не интересовал. С мученическим вздохом она осторожно опустила Гора на землю. Кот злобно посмотрел на Рамзеса. Он знал, кто виноват в этом унижении, но уже давно обнаружил, что тяжёлые сапоги неуязвимы для зубов и когтей.
Они пошли дальше, кот следовал за ними. Рамзес знал, что Нефрет злится на себя за то, что бередит старую рану, и на него – за то, что он отказывается говорить об этом. Без сомнения, она была права: следовало бы открыто проявить свои чувства и принять утешение, которое девушка так жаждала предложить; но сдержанность была старой привычкой, от которой трудно избавиться. И, пожалуй, чертовски раздражающей привычкой для Нефрет, которая никогда не оставляла сомнений в своих чувствах к чему бы то ни было. Немного умеренности не повредит никому из них.
Она не хотела его расстраивать. Откуда ей было знать, что будет так больно, когда его застали врасплох? Теперь он редко думал о том отвратительном происшествии, за исключением редких случаев, когда кошмарный сон воскрешал в памяти все ужасающие подробности отчаянной борьбы во тьме и её невыразимого финала – звука костей и мозга, разбивавшихся о камень…[107]
Она молчала, отвернув лицо, и Рамзес продолжил разговор с того места, на котором остановился до её непреднамеренной ошибки:
– Признаюсь, я бы не прочь немного похвастаться, но надежды на успех мало. Мы движемся вслепую, и отчасти потому, что матушка и отец по-прежнему обращаются с нами как с беспомощными младенцами, нуждающимися в защите – особенно с тобой, Нефрет.
Рамзес пнул камень. Он пролетел за добрых два фута от Гора, но кот взвыл и перевернулся на спину. Нефрет подняла его, прижала к себе и промурлыкала ласковые слова. Рамзес хмуро посмотрел на Гора, который презрительно усмехнулся ему через плечо Нефрет. Так или иначе, Гор получил то, что хотел.
Они приближались к концу тропы и крутому спуску с плато в восточную долину. Плечи Нефрет опустились, вероятно, под тяжестью Гора, поскольку голос её звучал совсем как прежде.
– Ты прав, и я намерена предпринять шаги, чтобы это изменить. Я обожаю их обоих, но иногда они меня просто бесят! Как они могут ожидать, что мы будем им доверять, если они не говорят нам то, что нам следует знать?
Тропа, которая вела в Долину, крутая, но несложная, если вы в хорошей форме – чем мы все вполне могли похвастаться. Я уговорила Нефрет поставить кота на землю и надеть шляпу. Гор жаловался, но даже у Нефрет хватило здравого смысла не пытаться спуститься с котом на руках. Вокруг толпились туристы; сезон был в самом разгаре, и гробницы закрывались в час дня. Некоторые из присутствовавших нахально поглядывали на нас, особенно на Гора. Эмерсон нахмурился.
– С каждым годом становится всё хуже, – ворчал он. – Они повсюду, и жужжат, как мухи. Невозможно найти достаточно уединённое место, где можно спокойно работать, не подвергаясь пристальным взглядам и не задавая назойливых вопросов.
– Боковой участок вади[108], где мы работали в прошлом году, довольно удалённый, – напомнила я ему. – Туристы нас отвлекали редко.
– Это потому, что мы не нашли ничего стоящего, – огрызнулся Эмерсон. Туристы всегда приводили его в скверное настроение. Без дальнейших церемоний и комментариев он пошёл по расчищенной тропе, которая вела не к упомянутому мной каменистому оврагу, а к главному входу в Долину и загону для ослов.
– Куда он идёт? – спросила Нефрет.
Я знала ответ, и, конечно же, Рамзес тоже. Он превосходно контролирует дыхание и всегда опережает меня.
– Он хочет взглянуть на номера Три, Четыре и Пять. Он не теряет надежды, что ему позволят их раскопать, особенно номер Пять.
Даже я не стану утверждать, что могу идентифицировать все гробницы в Долине по номерам, но об этих гробницах было известно всем нам. Поскольку мы слишком часто слышали, как Эмерсон о них разглагольствовал. Все они были известны археологам, работавшим ранее; ни одну из них должным образом не расчистили и не зарегистрировали; никто особенно не хотел их расчищать; но условия фирмана Эмерсона не позволяли исследовать их именно ЕМУ, поскольку эти могилы считались царскими гробницами. Картуши Рамзеса III нашли в гробнице номер Три, хотя этот монарх был похоронен в другой, гораздо более изысканной, гробнице в другом месте Долины. Гробница номер Четыре, приписываемая Рамзесу XI, использовалась арабами-христианами в качестве конюшни и, как предполагалось, была добросовестно разграблена. Имя Рамзеса II встречалось в гробнице номер Пять, но у него была и другая могила, и попытки исследовать эту гробницу – последнюю предпринял наш друг Говард Картер пятью годами ранее – увенчались неудачей из-за твёрдо слежавшегося щебня, заполнявшего камеры.
Эмерсон первым признал бы, что вероятность обнаружения чего-либо необычайно интересного невелика, но его приводило в ярость то, что ему помешали предпринять попытку из-за произвольного и несправедливого указа. Фирман, разрешающий поиск новых гробниц в Долине Царей, находился в руках мистера Теодора Дэвиса, и его исполнение строго контролировалось не только месье Масперо, но и местным инспектором мистером Артуром Вейгаллом[109].
– Нам лучше его догнать, – с тревогой сказала я. – Если он встретит мистера Вейгалла, он наверняка скажет что-нибудь грубое.
– Или выкинет что-нибудь грубое, – ухмыльнулась Нефрет. – Во время последней встречи с мистером Вейгаллом он угрожал…
– Поторопитесь, – взмолилась я.
Большинство туристов шли в противоположном направлении, поэтому мы продвигались медленнее, чем мне бы хотелось. Мне пришлось согласиться с оценкой Эмерсона: в целом они выглядели глупо – неподобающе одетыми и с отсутствующим взглядом. У мужчин было преимущество, поскольку их не обременяли туфли на высоких каблуках и корсеты. И мужчины, и женщины глазели на Нефрет, которая шагала легко, будто стройный юноша в удобных ботинках и брюках. По моему настоянию она надела куртку, но ворот рубашки был расстёгнут, и золотисто-рыжие локоны выбились из-под пробкового шлема и обрамляли лицо. Она не обращала внимания на дерзкие взгляды – критические со стороны женщин и совершенно противоположные со стороны мужчин.
Как я и ожидала, мы обнаружили Эмерсона, прочно обосновавшегося перед гробницей номер Пять. Только гробницы, содержавшие расписные рельефы, снабжались запертыми воротами. Преграда, препятствовавшая входу в эту гробницу, была столь же эффективной: куча щебня и всякого мусора скрывала всё, кроме очертания двери.
Мне было жаль, что моё предчувствие оказалось верным. Напротив Эмерсона, спиной к гробнице, стоял молодой человек в аккуратном твидовом костюме и огромном пробковом шлеме – мистер Вейгалл, нынче занимавший ту должность инспектора Верхнего Египта, которую раньше занимал наш друг Говард. Ни их позы, ни выражения лиц не были воинственными, и я уже собиралась отбросить свои предчувствия, когда Эмерсон взмахнул рукой и ударил мистера Вейгалла прямо в грудь. Вейгалл упал навзничь, в полузасыпанную яму.
-5–
Мы праздновали Рождество по-старому – с ёлкой, праздничными песнями и друзьями. Конечно, обстановка была немного необычной: золотистый песок вместо снега, лёгкий ветерок, дующий в распахнутые окна, вместо ледяного дождя, барабанящего по закрытым рамам, тонкая ветка тамариска вместо вечнозелёного растения – но мы провели столько праздничных сезонов в Египте, что это казалось нам совершенно естественным. Даже тонкая ветка тамариска выглядела великолепно благодаря изобретательным украшениям Давида. Забавные верблюды, гирлянды из нежных серебристых звёздочек и бесчисленное множество других фигур, вырезанных из жести или вылепленных из обожжённой глины, заполняли пустоты и мерцали в свете свечей.
Мистер Вейгалл и его жена отклонили наше приглашение. Казалось, они затаили обиду, хотя я не могла понять, почему: быстрые действия Эмерсона спасли молодого человека от гораздо более серьёзных травм, чем те, которые он получил при приземлении (довольно жёстком, признаюсь) на твёрдую поверхность, а мой героический муж всё ещё оберегал левую ногу, сильно ушибленную градом камней, сброшенных идиотами-туристами, которые пытались взобраться на скалы над гробницей.
– Возможно, – заметила я после инцидента, – тебе не стоило так сильно его толкать, Эмерсон.
Эмерсон бросил на меня взгляд, полный обиды и упрёка.
– Не было времени на расчёты, Пибоди. Неужели ты думаешь, что я бы сознательно решил навредить сотруднику Ведомства древностей?
Никто не мог бы доказать обратное, но я опасалась, что отношения между нами и Вейгаллами явно не стали теплее. Однако компания старых добрых приятелей делала отсутствие этой четы несущественным. Сайрус и Кэтрин Вандергельт, конечно же, сидели рядом с нами. Сайрус был одним из наших самых близких друзей, и мы очень привязались к женщине, на которой он женился несколько лет назад, несмотря на её довольно-таки сомнительное прошлое.
Когда мы впервые встретились с ней, Кэтрин, изображая медиума-спиритуалиста[110], усердно обманывала одного из наших старых знакомых, пользуясь его повышенной доверчивостью. Однако сумела уйти с кривой дорожки и находилась на грани того, чтобы с достоинством отклонить предложение Сайруса о браке, но я убедила её передумать[111]. И ни разу не пожалела о своём вмешательстве (я вообще редко сожалею), поскольку они были очень счастливы вместе, а язвительное остроумие и циничный взгляд Кэтрин на человечество делали её весьма интересной собеседницей.
Цены шокирующе выросли, если сравнивать с первыми днями моего пребывания в Египте; несмотря на умение Фатимы торговаться, индейка обошлась почти в шестьдесят пиастров – в четыре раза больше, чем двадцать лет назад. После ужина – включавшего принесённый Фатимой великолепный сливовый пудинг, политый пылающим бренди – мы вышли на веранду полюбоваться закатом. Кэтрин с благодарностью опустилась в кресло, бросила завистливый взгляд на Нефрет, облачённую в свободное, искусно расшитое платье, и объявила о намерении приобрести такое же.
– Я слишком много ем, – заявила она. – И корсеты меня убивают. Мне следовало бы последовать вашему совету, Амелия, и отказаться от них, но я гораздо толще вас.
– Ты как раз такая, какой должна быть, – заявил Сайрус, с нежностью глядя на неё.
Остальные поспешили выразить своё согласие. У нас было всего двое гостей – Говард Картер и Эдвард Айртон, с которым Рамзес подружился годом ранее. Нед, как он предложил себя называть, был археологом, руководившим раскопками мистера Дэвиса. Он не пользовался особой популярностью у Дэвиса, который говорил о своих открытиях в первом лице единственного числа, но, поскольку американец совершенно не разбирался в методах раскопок и вообще не был склонен им следовать, Масперо потребовал, чтобы тот нанял квалифицированного специалиста. Нед был худощавым молодым человеком, скорее приятным, чем красивым. Мне показалось, что он немного смущался в нашем обществе, поэтому я постаралась вовлечь его в разговор:
– Ваш официальный сезон, насколько я понимаю, начинается первого января. Фортуна благоволит вам, и вы находите для мистера Дэвиса одну интересную гробницу за другой. Но я отнюдь не принижаю археологические навыки, которые способствовали вашему успеху.
– Вы слишком добры, миссис Эмерсон, – ответил молодой человек мягким, благовоспитанным голосом. – По правде говоря, в прошлом году мы не нашли ничего, что могло бы сравниться с Юйей и Туйей.
– Боже правый, сколько неразграбленных могил этот подл… э… тип рассчитывает найти за свою жизнь? – выпалил Эмерсон.
– Он, похоже, привык ожидать результат не менее одного раза в год, – заметил Говард, сидевший чуть поодаль от нас. – Не завидую вашей работе, Айртон.
Повисло короткое, неловкое молчание. Некогда Говард руководил раскопками Дэвиса, а также занимал пост инспектора Верхнего Египта. Теперь он лишился обеих должностей, и горечь в его голосе опровергала кажущееся безразличие.
Весной 1905 года Говарда перевели в Нижний Египет вместо мистера Квибелла, который занял пост инспектора Верхнего Египта. Вскоре после переезда Говарда в Саккару группа нетрезвых французских туристов попыталась проникнуть в Серапеум[112] без необходимых билетов. Получив отказ, они набросились на охранников с кулаками и палками. Когда Говарда вызвали на место происшествия, он приказал своим людям защищаться, и один француз был сбит с ног.
Поскольку утром того же дня те же самые пьяницы ворвались в дом миссис Питри и вели себя с ней грубо, не оставалось никаких сомнений в их виновности, но с точки зрения «местных жителей» удар, нанесённый иностранцу, пусть даже в целях самообороны – невероятное зло в глазах напыщенных чиновников, контролировавших египетское правительство. Французы потребовали официальных извинений. Говард отказался их принести. Масперо перевёл его в удалённый район Дельты[113], и после нескольких месяцев раздумий Говард ушёл в отставку. С тех пор он перебивался скудными средствами, продавая свои картины и работая гидом для особо видных туристов. У него не осталось собственных сбережений, а столь многообещающая карьера была прервана.
