Текст книги "Древнекитайская философия. Эпоха Хань"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 33 страниц)

Форма, разум, эфир, воля[192]192
  Словом «воля» переводится термин чжи, стоящий в одном ряду с такими понятиями, как «форма», «эфир», «разум» и др. Как все понятия этого ряда, воля воспринимается авторами «Хуайнань-цзы» как некая концентрация эфира (ци или цзин), которая может сосредоточиваться в каком-то месте или оставлять это место, устремляясь к другому.


[Закрыть] – все находит свое место, чтобы следовать движению Вселенной. Форма – жилище жизни, эфир – наполнитель жизни, разум – управитель жизни. Когда одно из них утрачивает свое место, то три других терпят ущерб[193]193
  Ср. примеч. 42.


[Закрыть]. Поэтому мудрец, управляя людьми, каждому определяет его место, каждому дает свою службу – чтобы не было борьбы между ними. Форма, помещенная не на место, лишается покоя и разрушается; эфир, не получая того, что дает ему полноту, иссякает; разум, не имея себе соответствующего, слепнет. Эти три вещи нужно бережно хранить. Взять хотя бы всю тьму вещей в Поднебесной. Пресмыкающиеся и черви, насекомые и бабочки все знают, что доставляет им удовольствие или вызывает отвращение, что несет выгоду, а что – вред. Отчего? Оттого, что их природа при них всегда и их не покидает. А если вдруг уйдет, то кости и плоть утратят единство пары... А вот безумец не может спастись от огня и воды, преодолеть канаву – разве нет у него формы, разума, эфира, воли? Дело в разности их использования: они лишились места, которое должны были охранять, запутались между внутренним и внешним. Поэтому суетятся, будучи не в состоянии обрести должное, в покое и движении найти середину[194]194
  В покое и движении найти середину – быть одновременно и в покое, и в движении.


[Закрыть]. Всю жизнь перекатывают несчастное тело из одной ямы в другую, то и дело проваливаются в зловонные канавы. Ведь жизнь выплавляется одновременно с человеком, как же оказывается, что она так жестоко смеется над людьми? Все оттого, что форма и разум утратили друг друга.

Поэтому если разум господин, то форма идет следом, и в этом польза; если форма управитель, то разум идет следом, и в этом вред[195]195
  Господство внутреннего над внешним является залогом здорового и правильного развития.


[Закрыть]. Жадные, алчные люди слепо стремятся к власти и наживе, страстно домогаются славы и почестей. Рвутся вперед, дабы превзойти других в хитроумии, водрузиться над будущими поколениями, а разум[196]196
  Разум – здесь так переведено слово цзиншэнь. Согласно классификации «Хуайнань-цзы», человек познает с помощью трех «инструментов»: формы, пяти органов и сердца, причем сердце выступает как бы в двух ипостасях: как один из пяти органов и как хранитель «сокровищницы ума» (лин фу). Все эти «инструменты» могут выполнять свои функции благодаря присутствию в них эфира ци разной степени тонкости и чистоты: форме соответствует собственно эфир ци, пяти органам – его квинтэссенция цзин, сердцу – еще более тонкая и чистая субстанция, чем цзин, – шэнь. Способность сердца познавать с помощью цзин и шэнь одновременно и фиксирует термин цзиншэнь.


[Закрыть] с каждым днем истощается и уходит далеко, долго блуждает и не возвращается. Форма оказывается запертой, середина сопротивляется, и разум не может войти. Вот причина того, что временами Поднебесная в слепоте и безрассудстве утрачивает самое себя. Это как жирная свеча: чем ярче горит, тем быстрее тает. Разум, эфир, воля спокойны – и день ото дня становятся сильнее, в беспокойстве – и день ото дня истощаются и дряхлеют.

Вот почему мудрец пестует свой разум, сохраняя в гармонии и расслабленным свой эфир, в равновесии свою форму и вместе с дао тонет и всплывает, поднимается и опускается. В покое – следует, побуждаемый – приходит в действие. Его следование подобно складкам одежды, его действие стремительно, как пуск стрелы, – нет такого превращения среди тьмы вещей, которое бы упустил, нет такого изменения в делах, на которое бы не откликнулся.

Глава вторая. О начале сущего

Было начало. Было предначало этого начала. Было доначало этого предначала начала. Было бытие, было небытие. Было предначало бытия и небытия. Было доначало этого предначала бытия и небытия[197]197
  Цитата из «Чжуан-цзы» (см.: Атеисты, материалисты, диалектики древнего Китая, с. 143).


[Закрыть].

Так называемое начало. Всеобщее затаенное возбуждение еще не прорвалось. Как обещание почки, как отрастающие после порубки ростки. Еще нет каких-либо форм и границ. Только шорох абсолютного небытия. Все полно желанием жизни, но еще не определились роды вещей.

Было предначало начала. Небесный эфир начал опускаться, земной эфир стал подниматься. Инь и ян соединились. Переплетаясь, поплыли, клубясь, в космическом пространстве. Объятые благом, тая внутри гармонию. Свиваясь и сплетаясь, стремясь прийти в соприкосновение с вещами, но так и не осуществив предвестия.

Было доначало предначала начала. Небо затаило свой гармонический [эфир], и он еще не опустился. Земля хранила [свой] эфир, и он еще не поднялся. Пустота, небытие, тишина, безмолвие. Молчащее занебесье; небытие, похожее на сон. Эфир плыл, составляя великое единство с глубокой тьмою.

Было бытие. Тьма вещей во множестве пустила корневища и корни, образовались ветви и листья, зеленый лук и подземные грибы. Сочная трава ярко заблестела, насекомые встрепенулись, черви зашевелились, все задвигалось и задышало. И это уже можно было подержать в руке и измерить.

Было небытие. Смотришь – не видишь его формы; слушаешь – не слышишь его голоса; трогаешь – не можешь его схватить; смотришь вдаль – не видишь его предела. Свободно течет и переливается, как в плавильном котле. Бескрайне, безбрежно. Нельзя ни измерить его, ни рассчитать. Все слито в Свете.

Было предначало бытия и небытия. [Оно] обнимает собою небо и землю, формует тьму вещей, составляет Великое единство с тьмой хаоса. Никакая глубина или широта не могут выйти за его пределы. Рассеченная осенняя паутинка, раздвоенная ость колоска[198]198
  Ость колоска – так же как кончик осенней паутинки, самая малая материальность мира.


[Закрыть] не могут служить ему нутром. Не имеющее границ пространство; в нем рождается корень бытия и небытия.

Было доначало предначала бытия и небытия. Небо и земля еще не разделились. Инь и ян еще не отделились. Четыре сезона еще не расчленились. Тьма вещей еще не родилась. Оно ровно и покойно, как морская пучина. Оно чисто и прозрачно, как безмолвие. Не видно его очертаний. Свет решил вступить в это небытие и отступил, растерявшись. И сказал: «Я могу быть и не быть, но не могу абсолютно не быть. Когда оно становится абсолютным небытием, то достигает такой тонкости, что ему невозможно следовать!»[199]199
  Фрагмент свидетельствует о том, что авторами «Хуайнань-цзы» кроме небытия-пустоты (сюй у) выделялось еще некое более высокое небытие, недоступное даже образам, к которым относится Свет.


[Закрыть]...

В древности люди обитали в центре мутной Тьмы. Их дух и эфир не изливались вовне. Тьма вещей спокойно и безмолвно пребывала в безмятежном покое. Эфир комет и звезд Большой Медведицы рассеивался далеко и не мог причинить вреда. В те времена люди были похожи на безумных – не знали, где восток, где запад; набивали рот и гуляли, похлопывали себя по животу и веселились. Они были одеты в небесную гармонию, сыты благом земли. Не утверждали первенства своей правды с помощью хитросплетений. Широко-обширное, глубоко-глубокое, это и называлось Великим управлением. Тогда те, кто стоял наверху, распоряжались слугами, не насилуя их природных свойств; умиротворяли и владели, не изгоняя их блага, и потому никто не проповедовал милосердия и долга[200]200
  Долг-справедливость (и) наряду с милосердием (жэнь), по Конфуцию, основные качества «лучших мужей» (или «благородных мужей»), суть которых в исполнении обязательных предписаний, диктуемых и регулируемых ритуалом (ли), в отношении предков и тех, кто стоит выше или ниже на лестнице семейных и общественных отношений.


[Закрыть], а тьма вещей пышно взрастала. Награды и наказания не раздавались, а Поднебесная была покорна. Их искусство (дао) можно превозносить как Великое прекрасное, но трудно его рассчитать: расчет, исходящий из одного дня, обнаруживает недостаток, а исходящий из года – избыток. Поэтому рыбы забывают друг о друге в реках и озерах, а люди забывают друг о друге в искусстве дао[201]201
  Искусство дао состоит во всеупорядочивающей силе дао, благодаря которой все в мире свершается естественным и необходимым образом. Данный фрагмент представляет собой типичную даосскую утопию, хорошо известную еще по «Чжуан-цзы» (см.: Атеисты, материалисты, диалектики древнего Китая, с. 195).


[Закрыть].

В древности естественный человек имел опорой Небо и Землю, свободно плыл в пространстве между ними – в объятиях блага, согретый гармонией, а тьма вещей [сама собой] созревала. Кто из них согласился бы распутывать узлы человеческих дел и тревожить свою природу[202]202
  Природу – в тексте «природу и судьбу».


[Закрыть] вещами?

Дао имеет основу и уток, ветви и ствол. Овладевший искусством Единого[203]203
  Искусство в «Хуайнань-цзы» понимается как особый вид знания. Овладевший искусством Единого, в сущности, означает: «познавший суть Единого и способный поступать согласно с его законами».


[Закрыть] связывает в одно тысячи веток, тьму листьев. Благородный, владея этим искусством, рассылает приказы; худородный – забывает о низком своем положении, бедняк – находит удовольствие в труде, а попавший в опасность – выходит из нее. Только когда приходят большие холода, выпадает иней и снег, мы оцениваем зелень сосны и кипариса. Только преодолевая трудности, ступая по опасности, оказавшись перед лицом пользы и вреда, узнаем, что мудрец не утратил дао. Поэтому он может нести на голове Великий круг (Небо), ступать по Великому квадрату (Земле); глядя в зеркало Высшей чистоты, видеть Великий свет; устанавливаясь в Высшем равновесии, вступать в Великий храм; способен бродить в глубокой Тьме, светить одним светом с солнцем и луной.

Если взять дао в качестве удочки, добродетель в качестве лески, «ритуал» и «музыку» в качестве крючка, «милосердие» и «долг»[204]204
  Здесь дао означает некий непреложный закон, которому в мире все подвластно; добродетель (дэ) – нечто пограничное между Благом как мировой силой и добродетелью «благородного мужа» (как частным проявлением Блага), вырастающей на почве следования им долгу-справедливости, милосердию, ритуалу. Музыка – музыка и песнопения, сопровождающие ритуал.


[Закрыть] в качестве наживы и закинуть в реку, запустить в море, кто же из кишащей тьмы вещей ее не схватит. Опираются на искусство стоять на цыпочках и подпрыгивать[205]205
  Искусство стоять на цыпочках и подпрыгивать – имеется в виду скрупулезная регламентация в обряде (ритуале) каждого движения и жеста, лишающая, по мнению авторов, поведение естественности.


[Закрыть], держатся границ человеческих дел, примериваются и приспосабливаются к обычаям века, чтобы теребить и будоражить мельчайшую тонкость вещей[206]206
  Теребить и будоражить мельчайшую тонкость вещей – суетливо доискиваться скрытых пружин, управляющих вещами. Отрицательный оттенок, присущий этой характеристике, вызван тем, что мудрец, по мнению авторов, стоит высоко над вещным миром и ему открыты вследствие этого неизмеримо большие возможности, чем познание отдельных вещей.


[Закрыть] – создается видимость свободы воли, полноты желаний. Тем более [свободен] тот, кто хранит драгоценное дао, забывает о желчи и печени, уходит от свидетельств глаз и ушей, один плывет за границами безграничного, не смешивается с вещами в одно месиво, в центре переходит в область бесформенного и вступает в гармонию с Небом и Землей! Такой человек запирает слух и зрение и хранит свою Высшую простоту. Он смотрит на выгоду и вред как на пыль и грязь, на смерть и на жизнь – как на день и ночь. Поэтому, когда взору его предстает нефритовая колесница, скипетр из слоновой кости, а уши внимают мелодиям «Белый снег» и «Чистый рог»[207]207
  «Белый снег» – чарующая мелодия знаменитого Ши Куана (Наставника Куана). «Чистый рог» – по-видимому, одна из столь же знаменитых в свое время мелодий.


[Закрыть], то это не может взволновать его духа. Когда он, поднявшись в ущелье на высоту тысячи жэней, приближается к краю, где даже у обезьян темнеет в глазах, то и этого недостаточно, чтобы возмутить его покой. Это как чжуншаньский нефрит[208]208
  Чжуншань – другое название Куньлуня (см. примеч. 38 к главе первой).


[Закрыть], который жгут в жаровне три дня и три ночи, а он не теряет своего блеска. Это высшее благо, кристальная ясность Неба и Земли. Если жизнь недостойна того, чтобы служить ей, то разве выгода достойнее, чтобы из-за нее приходить в движение? Если смерть его не останавливает, то разве вред испугает? Ясно видя различие между жизнью и смертью, проникнув в сущность превращений выгоды и вреда, он не дрогнул бы и тогда, когда всю огромную Поднебесную менял бы на волосок с собственной голени[209]209
  Спор о том, следует ли пожертвовать волоском ради пользы Поднебесной, имеет в традиции давнишнюю историю. См.: Атеисты, материалисты, диалектики древнего Китая, с. 23-24, 112-113.


[Закрыть].

Высокий род или худой – для него это все равно что отшумевший северо-восточный ветер, хула и хвала для него подобны пролетевшему комару. Он овладевает снежной белизной и не бывает черным; поступки его кристально чисты и не имеют примеси; обитает в сокровенной тьме, а не темен, отдыхает в небесном котле и не переплавляется[210]210
  Небесный котел – образ, используемый даосами для передачи идеи стихийного процесса рождения вещей. Иногда это, как здесь, котел, в котором отливается все сущее, иногда гигантский гончарный стан, на котором незримый мастер формует тьму вещей.


[Закрыть]...

Он поселяет свой разум в высокой башне, чтобы бродить в Высшей чистоте. Он вызывает [к жизни] тьму вещей, масса прекрасного пускает ростки. Следовательно, когда к разуму применяется деяние, он уходит. Когда его оставляют в покое – он остается.

Дао выходит из одного источника, проходит девять врат, расходится по шести дорогам[211]211
  Девять врат служили входом к Девяти небесам, в образе которых представлены девять сторон (см. примеч. 46 к главе первой); «шесть дорог» – то же, что «шесть сторон» (см. примеч. 8 к главе первой).


[Закрыть], устанавливается в не имеющем границ пространстве... То, что покрывается небом, что поддерживается землей, обнимается шестью сторонами света, что живет дыханием инь и ян, что увлажняется дождем и росой, что опирается на дао и благо, – все это рождено от одного отца и одной матери, вскормлено одной гармонией. Гороховое дерево и вяз, померанцы и пумело, исходя из этого единства, – братья; Юмяо и Саньвэй[212]212
  Гороховое дерево и вяз – северные растения; померанцы и пумело – южные. Юмяо – государство на юге, Саньвэй – на западе.


[Закрыть], исходя из этого подобия, – одна семья. Глаза следят за полетом лебедей, ухо внимает звукам циня и сэ, а сердце бродит в Яньмынь[213]213
  Цинь и сэ – китайские музыкальные инструменты. Яньмынь – гора: «популярна в древнекитайских землеописаниях как северная граница обитаемого мира» (Яншина Э. М. Каталог гор и морей. М., 1977, с. 194).


[Закрыть]. Внутри одного тела дух способен разделяться и разлучаться. А в пределах шести сторон только поднимется – и уже оказывается в десятках тысяч ли отсюда. Поэтому если смотреть исходя из различий, то все различно, как желчь и печень, как ху и юэ[214]214
  Ху – северные «варвары», юэ – южные «варвары».


[Закрыть]. Если исходить из подобия, то вся тьма вещей обитает в одной клети. Сотни школ толкуют разное, у каждой свой исток. Так, учения об управлении Мо [Ди] и Ян [Чжу], Шэнь [Бухая] и Шан [Яна][215]215
  Мо (Ди), Ян (Чжу), Шэнь (Бухай) и Шан (Ян) – древнекитайские философы V-III вв. до н. э.
  Мо Ди, или Мо-цзы (480-400 гг. до н. э.), – основатель школы моистов, учение которых известно нам по трактату «Мо-цзы» (окончательная редакция – III-II вв. до н. э.). Учение Ян Чжу, жившего в VI-V вв. до н. э., представляло китайский вариант гедонизма, насколько можно судить по дошедшим до нас отрывкам в составе даосского трактата «Ле-цзы». Шэнь Бухай, или Шэнь-цзы (IV в. до н. э.), – основатель легизма. Шан Ян (390-338 гг. до н. э.), или Правитель области Шан (Шанский Ян), он же Гунсунь Ян, – крупный теоретик легизма, много сделавший для проведения этого учения в практику в царстве Цинь в IV в. до н. э. Его учение известно из трактата «Шан цзюнь шу» (см.: Книга правителя области Шан (Шан цзюнь шу). Пер. Переломова Л. С. М., 1968).


[Закрыть] подобны недостающей дуге в верхе экипажа, недостающей спице в колесе. Есть они, – значит, все на месте, нет – это ничему не вредит. Они полагают, что единственные овладели искусством, не проникая в суть Неба и Земли. Ныне плавильщик выплавляет сосуд. Металл бурлит в печи, переливается через край и разливается, и, застывая, приобретает форму вещей. [Эти вещи] тоже кое на что сгодятся, но их не надо беречь, как чжоуские девять треножников[216]216
  Чжоуские девять треножников – отлитые сяским Юем (см. примеч. 52 к главе первой) девять треножников (по числу входящих в Поднебесную областей). Передавались из династии в династию как символ власти. Названы здесь «чжоускими» по имени последней владевшей ими династии Чжоу (XII-III вв. до н. э.). Династия Чжоу была основана У-ваном, свергнувшим предшествующую династию Инь, которая, согласно преданию, истощила силы и терпение Поднебесной злодействами. Основателем династии Чжоу называют также и отца У-вана – Вэнь-вана, известного своей добродетелью и совершенным правлением. Видя бесчинства иньских правителей, Вэнь-ван, согласно конфуцианской версии, будучи подданным иньской династии, не хотел поднять руку на своего господина и тем освободить Поднебесную от зла, поскольку это было бы нарушением долга подданного по отношению к государю. Однако слава о его мудром правлении разнеслась по всей Поднебесной, и к нему в царство стали стекаться люди из всех подвластных Инь земель. Когда Вэнь-ван умер, У-ван при поддержке всей Поднебесной покорил Инь.


[Закрыть]. Тем более это относится к вещам правильной формы[217]217
  Тем более это относится к вещам правильной формы – истинную ценность имеет только то, что «не переплавляется», что не подвержено изменению. Второстепенную ценность имеют вещи, возникающие естественно в процессе творения природы, и последнее место в этой иерархии занимают вещи, сделанные руками человека, – вещи «правильной формы».


[Закрыть]. Слишком далеки они от дао.

Ныне тут и там вздымаются стволы тьмы вещей; корни и листья, ветви и отростки сотен дел – все они имеют одно корневище, а ветвей – десятки тысяч. Если так, то есть нечто принимающее, но не отдающее. Принимающее [само] не отдает, но все принимает. Это похоже на то, как от собирающихся дождевых облаков, которые сгущаются, свиваются в клубы и проливаются дождем, увлажняется тьма вещей, которая, однако, не может намочить облака[218]218
  Речь идет о дао, которое само, не будучи вещью, творит все многообразие вещей. Оно сравнивается здесь с облаками, которые проливаются дождем и увлажняют (рождают) вещи. Вещи же не могут увлажнить (породить) дао.


[Закрыть]...

Ныне с помощью квасцов красят в черный цвет, значит, черное – в квасцах; с помощью индиго красят в синее, значит, синее – в индиго. Но квасцы – не черные, а синее – не индиго. Иначе говоря, хотя и встретили мать явления, но не можем снова возвратиться к основе. Почему? Потому что слишком слабы, чтобы постигнуть их круговорот. Где уж нам постигнуть превращения там, где нет еще ни квасцов, ни индиго! Творимые там превращения вырезай хоть на металле или на камне, пиши на бамбуке или на шелке – разве можно их перечесть! Отсюда – вещи не могут не рождаться в бытии. Малое и большое плывут в свободном странствии. Кончик осенней паутинки соскальзывает в не имеющее промежутка и возвращается в огромное; тростниковая пленка проходит в безграничное и снова возвращается в толщу[219]219
  Тростниковая пленка – то же, что «кончик осенней паутинки» (см. примеч. 28 к главе первой), ость колоска (см. примеч. 84 к данной главе); не имеющее промежутка – небытие, Единое; возвращается в толщу – возвращается в бытие.


[Закрыть]. Не обладающее и тонкостью осенней паутинки, толщиной даже тростниковой пленки, распространяется на четыре стороны беспредельно, проходит в не имеющее границ. Никому не подвластное, никем не сдерживаемое, оно умножает малое, утолщает тонкое, то поднимет, то опустит тьму вещей, играючи творит изменения. Кто в пространстве между небом и землей может рассуждать о нем?

Буйный ветер выворачивает деревья, но не может вырвать волоска с головы. Падающий с башни заоблачной высоты ломает кости, разбивает голову, а комары и мухи спокойно опускаются, паря. Если уж всякая летающая малость, берущая форму из одной с нами клети, седлающая небесную пружину вместе с червями и насекомыми, способна освобождаться от своей природы, то что уж говорить о том, что никогда не принадлежало к видам? Отсюда ясно, что не имеющее формы рождает имеющее форму.

Поэтому мудрец помещает свой разум в обитель души и возвращается к началу вещей. Всматривается в глубокую тьму, вслушивается в беззвучное. Внутри глубокой тьмы один видит свет, в нерушимом безмолвии один получает отклик. Его использование подобно неиспользованию. Его неиспользование оказывается затем полезным. Его знание – это незнание. Его незнание затем оборачивается знанием.

Если бы небо было неустойчиво, солнцу и луне не на чем было бы удерживаться. Если бы земля была неустойчива, то травам и деревьям не на чем было бы расти. Если тело неспокойно, то нет возможности судить об истине и лжи. Появляется естественный человек, и следом за ним появляется естественное (истинное) знание. То, на что он опирается, неясно. Но откуда мне знать, что то, что я называю знанием, не есть незнание?

Ныне распространять милости, проявлять щедрость, сеять добро, удваивать благодеяния, греть блеском славы, покровительствовать тьме народа, сотне семейств, побуждать людей к услаждению своей природы радостью познания называется милосердием.

Совершить большой подвиг, добыть славное имя, блюсти отношения между господином и слугой, высшими и низшими, родными и чужими, благородными и худородными, сохранить гибнущее государство, продолжить прервавшуюся цепь поколений, пресечь смуту, упорядочить неустроенное, возродить затухающий род, поддержать не имеющих потомства – это называется «долг-справедливость».

Закрыть девять отверстий, запрятать внутрь сердце и волю, отказаться от зрения и слуха, вернуться к незнанию, свободно парить за пределами пыльного мира и странствовать в области, не знающей никаких дел, держать во рту инь, выплевывать ян и держать тьму вещей в гармонии и согласии – называется [воплощенным] благом.

Когда дао рассеивается, рождается [воплощенное] благо. Оно наполняет собой [плоть], и образуются милосердие и долг-справедливость. Милосердие и долг-справедливость устанавливаются – и дао и благо разрушаются.

Дерево в сто обхватов срубают и делают из него жертвенную чашу. Гравируют резцом, расписывают зеленым и желтым, украшают золотом, извилистыми расписными узорами с драконами и змеями, тиграми и барсами. А щепки от дерева лежат в канаве. От жертвенной чаши они так же далеки, как прекрасное от безобразного, однако и чаша и щепки в равной степени утратили природу дерева. Отсюда видно, что если разум устремляется вовне, то речь становится цветистой; если благо выходит из берегов, поступки становятся лживыми[220]220
  Данный фрагмент (с начала абзаца) представляет собой отголоски давней полемики, шедшей между даосами и конфуцианцами. Следы ее есть в «Чжуан-цзы» (см.: Атеисты, материалисты, диалектики древнего Китая, с. 177) и в «Мэн-цзы» (см. Древнекитайская философия. Т 1, с. 243). Конфуций и особенно его последователи (например, Мэн-цзы) настаивали на том, что человеческая природа нуждается в исправлении. Даосы же отстаивали неприкосновенность как всей природы, так и отдельных ее «вещей». И те и другие в этом споре использовали пример с жертвенной чашей.


[Закрыть]...

Поэтому мудрец внутри себя совершенствует искусство дао и не стремится к внешнему украшению, каковым являются милосердие и долг-справедливость. Не заботится о показаниях глаз и ушей, а странствует в гармонии тела и души.

Такие внизу проникают до трех источников[221]221
  Три источника – самые глубокие подземные воды.


[Закрыть], вверху исследуют девять небес, по горизонтали пересекают шесть сторон, сквозь пальцы пропускают тьму вещей. Это странствие мудреца.

Подобный же естественному человеку плывет в совершенной пустоте и странствует в краю гибели. Верхом на фэйлянь, в сопровождении дуньу[222]222
  Фэйлянь – сказочное крылатое существо с длинной шерстью; дуньу – согласно комментарию, похож на тигра, но меньше его.


[Закрыть] мчится за пределами стран света, отдыхает в пространственной дали. Возжигает десять солнц[223]223
  По древнекитайским представлениям, на небе живут десять солнц, которые восходят по очереди на небесный свод в каждый день десятидневного цикла.


[Закрыть] и распоряжается ветром и дождем. Бог грома Лэй-гун у него в советниках, в слугах – Куа-фу, в наложницах – Мифэй, в женах – Небесная Ткачиха[224]224
  Куа-фу – божество плодородия. Мифэй – по одной из версий, богиня р. Ло. Небесная Ткачиха – одна из звезд созвездия Лиры; богиня утренней зари, которая ткет утреннюю зарю.


[Закрыть]. Между небом и землей что может остановить его волю? Ведь пустота и небытие – жилище дао, равновесие и покой – сущность дао. А люди насилуют свой разум, беспокоят свои цзин[225]225
  Цзин – см. примем. 73 к главе первой.


[Закрыть], мечутся и доискиваются во внешнем, а в результате утрачивают божественную мудрость и вынуждают ее покидать свое обиталище... В век совершенного блага люди сладко смеживали очи в краю, где нет границ; переходили в безбрежное пространство, отодвигали небо и землю, отбрасывали тьму вещей, первоначальный хаос брали в качестве гномона и, поднимаясь, плыли в границах безбрежного. Мудрец вдыхал и выдыхал эфир инь-ян, а вся масса живого ласково взирала на его благо и следовала ему в согласии.

В те времена никто не наводил порядка, ничего не решал, скрытое от глаз все само собой формировалось. Глубокое-глубокое, полное-полное. [Первозданная] чистота и простота еще не рассеялись. Необъятная эта ширина составляла одно, а тьма вещей пребывала в ней в великом согласии. И тогда, хоть и обладали знанием Охотника[226]226
  Охотник – И, или Хоу И, согласно мифу, свершает подвиги, спасая землю от катастрофы, вызванной тем, что солнца, перепутав очередь, одновременно вышли на небосвод и стали причиной мирового пожара. Кроме того, известен миф об очищении Охотником земли от чудовищ, несших бедствия людям.
  Знание здесь толкуется в сказочно-мифологическом плане: как некая сила, таинственное искусство, талисман, который делает его обладателя непобедимым.


[Закрыть], его негде было применять.

Затем был век упадка. Наступило время Фу-си[227]227
  Фу-си (он же Бао-си, Пао-си) – мифический первопредок, затем трактуемый как мудрый первоправитель. Фу-си приписывалось изобретение триграмм «И цзина», узелкового письма, установление норм общественных отношений. Он якобы научил людей разводить домашний скот, пахать землю, ловить рыбу. Изображался с головой и руками человека и туловищем змеи.


[Закрыть]. Его дао было полно и обширно. Таили в себе благо, хранили за пазухой гармонию. Радели о народе и благодетельствовали ему. Тогда-то и появилось знание. Забрезжил свет, занялась заря, и все возжелали проститься со своим отроческим сердцем и, пробудившись, устремили взор в пространство между небом и землей. От этого их благо взволновалось и утратило единство.

Затем наступили времена Шэнь-нуна и Хуан-ди[228]228
  Хуан-ди – Желтый предок, бог земли (китайцы ассоциируют его имя с цветом лёссовой земли), позже трактуется как один из мудрых первоправителей, учредивший многие блага цивилизации, в том числе календарь, письмо и счет. Ему приписывается введение музыки, составление медицинского трактата «Нэй цзин». Даосская школа считает его основателем даосизма наряду с Лао-цзы.


[Закрыть]. Они рассекли великий корень, разделили небо и землю, расслоили девять пустот, навалили девять земель, выделили инь-ян, примирили твердое и мягкое. Ветки простерлись, листья нанизались, и тьма вещей разбилась на сто родов, каждое получило свою основу и свой уток, свой порядок и свое место. И тогда тьма народа, раскрыв глаза и навострив уши, замерев от напряжения, вооружилась слухом и зрением. Так был наведен порядок, но не стало гармонии.

А потом дошли до времен Гуньу и других сяских правителей[229]229
  Гуньу – один из правителей династии Ся (III-II тысячелетия до н. э.).


[Закрыть]. Страсти и вожделения привязали людей к вещам, способность к разумению обратила их вовне, и в результате природа и судьба утратили то, чем владели.

Когда же дошло до времен упадка дома Чжоу[230]230
  Дом Чжоу – династия Чжоу, см. примеч. 20 к данной главе.


[Закрыть], истощили [первозданную] полноту, рассеяли [безыскусственную] простоту, смешали дао с ложью, обкорнали благо поступками, хитрость и интриги пустили повсюду ростки. Дом Чжоу одряхлел, и путь царей пришел в негодность. Вот тут-то конфуцианцы и монеты стали разбирать, что есть дао, и рассуждать, разделились на последователей и принялись за споры. Тогда широкую ученость употребляли на то, чтобы ставить под сомнение мудрость, цветистую клевету – на то, чтобы привлечь побольше сторонников. Музыкой и пением, барабанами и танцами, оторочкой на одежде, Песнями и Преданиями[231]231
  Песни и Предания – два древних свода, впоследствии вошедшие в конфуцианский канон под названиями соответственно «Ши цзин» и «Шу цзин», с давних пор бывшие основой образования в Китае, а со II в. до н. э. включенные в обязательный экзаменационный минимум.


[Закрыть] покупали славу и известность в Поднебесной. Расплодили ритуалы, возвышающие и принижающие; обрядились в платья с поясами и шапки[232]232
  ...платья с поясами и шапки – детали парадного костюма, введение которого даосы приписывали Конфуцию (см.: Атеисты, материалисты, диалектики древнего Китая, с. 294). Повседневная одежда древних китайцев – свободный халат без пояса, волосы просто зачесывались в пучок.


[Закрыть]. Целые толпы людей не могут исполнить их выдумки, целых состояний мало, чтобы обеспечить их траты. Тогда люди потеряли разумение, обрядились в украшенные изображением линя-единорога шапки, устремились за выгодой, преисполнились самомнением. Каждый захотел пустить в ход свои знания и притворство, чтобы получить от своего поколения и «сверло» и «долото», заполучить имя и выгоду. И тогда простой народ бесконечной чередой покатился по склону порока и утратил корень своего великого единства. Таким образом природа и судьба погибали постепенно, и началось это давно. Поэтому учение мудрецов состоит в желании вернуть свою природу к изначалу и странствовать сердцем в пустоте. Учение постигшего [истину] основано на стремлении путем проникновения в природу вещей выйти в свободное пространство и очнуться в нерушимой тишине. Но не таково учение грубого мира. Выкорчевали благо, стиснули природу вещей, внутри изнуряют пять органов, вовне утруждают глаза и уши, дергают и теребят верхушки вещей. И тут свободно гуляют и плещутся на ветру милосердие и долг-справедливость, ритуал и музыка. Разнузданным поведением, чрезмерным многознанием наполнили Поднебесную, и все ради того, чтобы стяжать себе славу и имя среди современников. Я этого стыжусь и не делаю! Уж лучше наслаждаться, чем обладать Поднебесной; а чем наслаждаться – лучше бродить у начала и конца всех вещей и постигать границы бытия и небытия. Если весь мир прославляет, это не прибавит мне воодушевления; если весь мир порицает, это не остановит меня...

Достойный владеть Поднебесной достигает власти без помощи Поднебесной; достойный славы и имени обретает их, не домогаясь ни того, ни другого. Мудрость стремится к постижению, а постигнув, оставляет желания.

Ученики Куна и Мо, проповедующие миру искусство милосердия и долга-справедливости, сами превратились в деревянных кукол, что уж говорить об их учении[233]233
  Кун и Мо – Конфуций и Мо Ди. Конфуций (Кун-фуцзы, что значит Учитель Кун; Кун-цзы – учитель, философ Кун; имя – Цю, второе имя – Чжун-ни) жил в 551-497 гг. до н. э., основатель конфуцианства. Его учение дошло до нас в памятнике «Лунь юй» («Изречения»), составленном, как считается, учениками его учеников (неполный рус. пер. см.: Древнекитайская философия, т. 1). Мо Ди – см. примеч. 19 к данной главе.


[Закрыть]! И все потому, что искусство их направлено на внешнее. С помощью верхушек желать возвратиться к корню – такого не смог бы и Сюй Ю[234]234
  Сюй Ю – советник Яо, которому последний уступал престол как более достойному, но Сюй Ю отказался его принять, мотивируя свой отказ даосским мотивом: тому, для кого дом – Вселенная, нечего делать с Поднебесной. О нем см.: Атеисты, материалисты, диалектики древнего Китая, с. 137, 285 и др.


[Закрыть], не говоря об обычных людях.

Истинно постигший суть природы и назначение вещей всегда милосерден и справедлив. Разве взволнует его сердце выгода? Чей разум ничего не поддерживает, ничего не покрывает[235]235
  Ничего не поддерживает, ничего не покрывает – т. е. ни о чем не заботится, свободен от бремени вещей.


[Закрыть], тому открыто все. В бесстрастном покое и недеянии, не имея внутри себя ничего сгущенного, пустой и недвижный стоит перед всеми. Власть и выгода его не прельстят, красноречие не увлечет, музыка и краски не совратят, красавицы не соблазнят, умный не поколеблет, храбрец не испугает. Это дао естественного человека. Подобные ему выплавляют вещи и вместе с творящим изменения создают людей.

В пространстве меж небом и землей, в самом космосе ничто не может ему препятствовать. Изменяющий жизнь не умирает, а изменяющий вещи не изменяется[236]236
  Близко к выражению «Ле-цзы»: «...порождающий вещи не рождается, изменяющий вещи не изменяется» (см.: Атеисты, материалисты, диалектики древнего Китая, с. 43). И здесь и там имеется в виду дао, сообщающее всему движение и жизнь (следовательно, и смерть), само же – не подверженное законам мира форм и потому вечное.


[Закрыть]. Разум проходит сквозь горы Лишань и Тайхан и не встречает препятствий, входит в четыре моря и девять рек[237]237
  Четыре моря и девять рек – т. е. все моря и все реки Поднебесной.


[Закрыть] и не намокает. Помещенный в малое и узкое, не заполняет его. Развернутый на все пространство между небом и землей, не оставит и маленькой пустоты.

Не постигший этого пусть глазами способен пересчитать тысячеголовое стадо баранов, ушами различить гармонию восьми ветров, ногами станцевать танец Ян А[238]238
  Ян А – согласно комментатору, знаменитый в древности певец. Исполнение песен в древности сопровождалось танцевальными движениями.


[Закрыть], жестами передать стремительность мелодии «Зеленая вода», умом охватить небо и землю, ясностью (проницательностью) затмить солнце и луну, искусством дипломатии разъять ожерелье[239]239
  Речь идет об известном в древности эпизоде в дипломатической борьбе между царствами Цинь и Ци, когда на царском приеме посол Цинь предложил цисцам неразрешимую задачу – разъять неразнимаемую цепь. Однако цисцы решили задачу неожиданно просто – разбили цепь молотком, как некогда Александр Македонский разрубил мечом гордиев узел.


[Закрыть], мягкостью света превзойти нефрит – все это бесполезно для управления Поднебесной. То, что пестует природу вещей, – это тишина и покой, безмятежность и беззаботность; то, что пестует благо, – это гармония и радость, пустота и небытие. Внешнее не волнует внутреннего, и тогда природа вещи обретает себе соответствующее. Когда природа вещи не нарушает гармонии, то благо мирно пребывает в своем месте.

Кто проживает годы, пестуя жизнь, храня благо, тех можно назвать способными воплотить дао. У таких кровь не сгущается в жилах, пять органов не переполняются эфиром, счастье и беда не могут возмутить их покоя, хвала и хула не могут замарать их. Они могли бы достичь своего предела, да время их не пришло, а через это уж не переступить! Если даже такой человек не может освободиться от бремени своего тела, коли не встретил своего часа, то что уж говорить о тех, кто не владеет дао!..

Ныне сажающий дерево поливает его обильно водой, выбирает жирную почву. Один человек растит его, а десять выдирают – так при этом, конечно же, не останется и ростка! Что уж говорить о том, когда целым государством идут на тебя. Хоть и стремишься продлить жизнь, но разве достичь этого?..

Отсюда видно, что воплощение дао зависит не только от меня, но связано и со временем... Поэтому если в мире царит порядок, то одному глупцу не вызвать в нем смуты; если в мире царит смута, то одному умнику не навести в нем порядка. Втоптать тело внутрь грязного мира и обвинять дао в бездействии – это все равно что стреножить скакуна и ждать, что он пробежит тысячу ли. Посади обезьяну в клетку – она станет подобна поросенку, не потому что утратила ловкость, а нет простора ее способностям. Шунь пахал землю и обжигал горшки и не мог принести пользы даже своему селению. Обратился лицом к югу[240]240
  Престол древних китайских правителей был обращен к югу, поэтому выражение обратиться лицом к югу означает стать правителем, так же как «обратиться лицом к северу» значит поступить на службу к правителю.


[Закрыть], стал ваном – распространил доблесть на пространстве меж четырех морей. Милосердия не прибавилось, но подходящее место сделало его полезным.

Гармония и радость, покой и тишина составляли природу древних мудрецов. Их воля проявляла себя в поступках, согласных с дао. И в этом обнаруживалась их судьба. Таким образом природа вещей встречает свою судьбу и только затем начинает проявляться. Будь то Вороний лук или самострел Си-цзы[241]241
  Вороний лук – стрелами, выпущенными из Вороньего лука, Охотник убил девять из десяти солнц-воронов, некогда одновременно появившихся в небе. Си-цзы – изобретатель самострела (по другой версии – мастер, выделывавший лучшие самострелы).


[Закрыть] – они бесполезны, если нет тетивы; будь то челнок из Юэ или ладья из Шу[242]242
  Юэ и Шу – царства древнего Китая, славившиеся своими лодками.


[Закрыть] – но без воды ведь они не поплывут. Ныне вверх стреляют привязной стрелой[243]243
  Привязная стрела – стрела с шелковой нитью для ловли птиц.


[Закрыть], внизу расстилают сети – о каком парении может идти речь?

Поэтому в песне говорится:

 
Собираю, собираю мышиные ушки[244]244
  Мышиные ушки – комментатор поясняет, что это род дурнышника, нежные ростки которого употреблялись в пищу.


[Закрыть],
Не наполнила и маленькой корзины,
Все думы мои – о любимом...
Отставила корзину на дорогу[245]245
  См. «Ши цзин», 1, 1, 3. Ко времени «Хуайнань-цзы» текст песни воспринимался не в прямом смысле, а в переносном, сформулированном комментатором: некая благородная дама, собирая мышиные ушки, якобы тоскует о своем супруге, отправившемся на службу к чжоускому двору. Упоминание «чжоуского двора» будит воспоминание о временах правления Чжоу, когда всякий достойный человек нес службу, соответствующую его способностям и они не оставались втуне.


[Закрыть].
В этих словах тоска по далеким временам.