Текст книги "Древнекитайская философия. Эпоха Хань"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)

Древнекитайская философия
Эпоха Хань

Составитель

Ян Хиншун

Философия ханьской эпохи

Предлагаемая читателю антология китайской философии хронологически охватывает время правления династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.), т. е. более 400 лет. Это был своего рода переломный период в истории Китая. Примечателен он был во многих отношениях – и самой динамикой социальных процессов, и характером экономических и политических мероприятий «верхов» общества, и особенностями методов государственного управления, и направленностью внешней политики, и, наконец, своеобразием развития философской и общественной мысли.

Сменившая Цинь династия Хань столкнулась с серьезными социально-экономическими проблемами: разрушением производительных сил, упадком сельского хозяйства, торговли, обнищанием крестьянства, резким сокращением налоговых поступлений в казну, уменьшением численности населения и – как следствием этого – с многообразными социальными конфликтами.

В начале правления династии Хань (II-I вв. до н. э.) значительное развитие получили рабовладельческие отношения, государственное и частное рабство; продолжался сложный процесс дальнейшего массового порабощения общинников, развития товарно-денежных отношений. В то же время на протяжении этих и последующих веков происходил непрерывный рост крупной земельной собственности, все большее распространение получала эксплуатация наемного труда издольщиков, свободных арендаторов, что позволяет говорить о возникновении в первых веках нашей эры феодальных производственных отношений, связанных с экономическим и политическим усилением крупных частных земельных собственников и зарождением частнозависимого мелкого крестьянского хозяйства, с появлением новых социальных категорий – зависимых крестьян, с ростом влияния бюрократии.

Определенная стабилизация режима, характеризовавшая первые десятилетия правления ханьских императоров, к началу нашей эры сменилась новым обострением общественных противоречий. Указанное явление было вполне закономерно – в тогдашних условиях китайской действительности на смену одной деспотии могла прийти только другая деспотия, при которой характерным явлением социальной жизни стали концентрация земли в руках крупных чиновников, богатых торговцев и ростовщиков и соответственно одновременное обезземеливание членов общины.

Недовольство крестьян использует царедворец Ван Ман – в 8 г. н. э. он свергает с престола императора династии Хань. Однако его собственное царствование продолжалось недолго. Осуществленные им реформы, будучи по своей природе верхушечными, не привели к смягчению общественных конфликтов. Более того, они лишь ухудшили положение в стране и вызвали широкий протест народных масс.

Уже в 25 г. н. э. на смену режиму Ван Мана вновь приходит правление династии Хань, которая, в отличие от предыдущей – Ранней, или Западной, – получает название Поздняя, или Восточная. Первые ее императоры были вынуждены пойти на определенные уступки крестьянству. Однако в дальнейшем, укрепив свои позиции, правящие круги отказались от данных ими уступок – вновь началась концентрация земель в руках небольшой группы влиятельных семейств, – появились «сильные дома», владевшие сотнями тысяч му земли и тысячами рабов и лично-зависимых издольщиков, происходило разорение земледельцев, закабаление свободных людей; возникли серьезные распри и внутри господствующих социальных слоев. В результате всеохватывающий экономический и политический кризис привел к ослаблению военно-политической мощи империи. В начале III в. под ударами мощных крестьянских восстаний, в первую очередь отрядов «желтых повязок», происходит уничтожение ханьской государственной организации, падение крупной китайской деспотии.

Четыре столетия господства династии Хань, несмотря на острые политические коллизии и классовые битвы, отмечены развитием производительных сил. Заметно выросло население, насчитывавшее к концу I в. н. э. более 50 млн., расширились посевные площади, велось ирригационное строительство, продолжался рост городов, горных промыслов, ремесел. Были достигнуты успехи в ряде отраслей науки (математике, астрономии, историографии, литературе), изобретена бумага, совершенствовалось строительное искусство. Все это, вместе взятое, отражало общий прогресс китайского общества.

Серьезным изменениям подверглась идеологическая надстройка ханьского общества. Нужды централизованной империи требовали создания единой идеологии, период соперничества «ста школ» постепенно уходил в прошлое. Именно при династии Хань закладываются идейные основы и другие надстроечные явления китайского феодализма. Характерная особенность ханьской мысли – соединение в конфуцианском учении положений различных философских школ, чего не наблюдалось в предшествующие столетия. Практика существования и использования в социальной жизни философских доктрин не могла не выявить их исторические достоинства и недостатки, была «высвечена» общественная значимость каждой доктрины. Подобное обстоятельство не могло не осознаваться представителями всех наиболее влиятельных философских школ. Примечательно одно очень важное обстоятельство. Взаимное заимствование идей, казалось бы, явление, характерное для того исторического периода, когда ни одна из существующих школ не может претендовать на господствующую роль. Тем не менее синтетическое учение появляется при Хань в условиях банкротства легизма как официальной государственной идеологии, когда перед конфуцианством открывались блестящие возможности для восстановления утраченных позиций в обществе. Обращение конфуцианства к положениям враждебной школы объяснялось вовсе не тем, что в тот период была исторически ограничена возможность производства новых идей. Как раз напротив, бурное, переломное время требовало свежих, оригинальных решений философских проблем. Объяснялось это тем, что в легистской доктрине содержалось нечто такое, что было адекватно запросам новой эпохи. Именно таков был результат осмысления наиболее дальновидными конфуцианцами опыта правления династии Цинь. В послеханьский период соединение в одном учении элементов различных направлений становится не столь уж редким явлением в истории китайской философии. Яркий тому пример – попытки синтеза конфуцианства, даосизма и буддизма в IX-XII вв.

* * *

Характер проблем, обсуждавшихся ханьскими философами, и способы их решения были, несомненно, обусловлены спецификой социального развития страны. Как уже отмечалось, на протяжении 400 с небольшим лет китайскому обществу пришлось столкнуться с тремя крупными политическими потрясениями.

Естественно поэтому, что в центре внимания представителей различных направлений философской мысли рассматриваемого периода оказались социальные проблемы – методы государственного управления, система рационального устройства общества, требования, предъявляемые к правителю, природа нравственного идеала, соотношение между личными интересами и общественным долгом, субординация различных видов общественной и производственной деятельности.

Историческим фоном размышлений ханьских мыслителей о структуре, компонентах и механизме «истинной», «правильной» модели социального управления служило прошлое страны, как отдаленное, так и недавнее. Именно в нем они черпали аргументы для обоснования своих, зачастую прямо противоположных концепций. Как справедливо пишет Л. С. Переломов, «на протяжении истории императорского Китая (III в. до н. э. – 1911 г.) древность всегда играла активную роль в политической жизни и политической борьбе, особенно на уровне бюрократия – императорский двор»[1]1
  Переломов Л. С. Конфуцианство и легизм в политической истории Китая. М., 1981, с. 7.


[Закрыть]. К этому следует добавить, что апелляция к древности была неотъемлемым элементом и идейной борьбы в китайском обществе. Соглашаясь с замечанием Л. С. Переломова о том, что «для каждого последующего поколения китайцев расширялись временные рамки древности»[2]2
  Там же, с. 6.


[Закрыть], следует сказать, что в период правления династии Хань такой древностью являлось даже время правления династии Цинь.

Историческая целесообразность методов государственного управления династии Цинь стала предметом оживленной полемики среди ханьских мыслителей. Большинство из них было единодушно в решительном осуждении социальной политики, практиковавшейся Цинь Ши-хуаном. Об этом писали и авторы трактата «Хуайнань-цзы», и Дун Чжуншу, и Ян Сюн, и Лу Цзя, и Цуй Ши, и многие другие. В «Хуайнань-цзы», в частности, содержалось указание на то, что использование законов и наказаний противоречит человеческой натуре, принципу «естественности», что жестокие репрессивные методы не могут быть методами совершенного правления. «Суровые законы, жестокие наказания – не занятие для тирана: кто щедро пользуется плетью, не обладает искусством дальней езды» (курсив наш. – В. Б.)[3]3
  См с. 41. Здесь и далее в вводной статье В. Г. Бурова отсылки даны на страницы настоящего издания.


[Закрыть], – подчеркивали авторы трактата, намекая на непродолжительный срок царствования династии Цинь. По словам Дун Чжуншу, «со времен древности еще никогда не бывало такой династии, как Цинь, которая... нанесла столь великий вред народу Поднебесной», ибо она сделала «привычки скверными и обычаи дурными, людей лживыми и безнравственными...»[4]4
  См. с. 138.


[Закрыть]. Ян Сюн обвинял творцов системы управления, существовавшей при Цинях, в том, что «они использовали людей как быков и баранов»[5]5
  См. с. 209.


[Закрыть]. Цуй Ши осуждал самого Цинь Ши-хуана за то, что тот «с подданными обращался как с рабами»[6]6
  См. с. 371.


[Закрыть].

У мыслителей, живших при поздней династии Хань, объектом критики является не только правление Цинь Ши-хуана, им становится социальная политика, характерная и для Ранней Хань и режима Ван Мана. Об этом, в частности, свидетельствуют высказывания Чжун Чантуна[7]7
  См. с. 359.


[Закрыть].

Однако далеко не все мыслители были склонны согласиться с мнением о «пагубности» управления с помощью жестоких законов. Одним из них был Лу Цзя, автор трактата «Синь юй» («Новые речения»), который отвергал лишь доведение применения законов «до крайних пределов»[8]8
  См. с. 85.


[Закрыть].

В сущности, за различным подходом к периоду правления династии Цинь скрывались конфуцианский и легистский взгляды на механизм регуляции общественных процессов. Конфуцианцы, как правило, подчеркивали мысль, что в управлении государством важен личный пример правителя. Лу Цзя, например, писал, что «не бывает так, чтобы верхи были человеколюбивы, а низы разбойничали, верхи следовали бы чувству долга, а среди низов шла бы борьба»[9]9
  См. с. 86.


[Закрыть]. Рисуя портрет идеального правителя, Лу Цзя отмечал, что он должен проявлять скромность, умеренность в желаниях, думать о народе, следовать человеколюбию и чувству долга[10]10
  См. с. 90.


[Закрыть].

Оппозиция: «конфуцианство – легизм» относительно содержания и методов социально-экономической политики правящей династии нашла свое яркое отражение в ходе «дискуссии о соли и железе», состоявшейся в 81 г. до н. э. при дворе императора Чжао-ди[11]11
  В антологии представлены отрывки из посвященного ей трактата Хуань Куаня «Ян те лунь».


[Закрыть]. Внешне участники дискуссии обсуждали сугубо конкретный вопрос – судьбу государственных монополий на соль, железо и вино. Однако в действительности в ходе полемики затрагивались более широкие проблемы – средства финансирования государственной казны и в связи с этим ориентация экономической политики, субординация различных отраслей народного хозяйства, или, другими словами, какой вид материального производства следует считать основным занятием членов общества; методы государственного управления и в связи с этим средства, обеспечивающие нормальное функционирование всех элементов общественной структуры; какими должны быть основные контуры внешней политики.

Для рассуждений конфуцианцев было характерно неприятие государственной монополии. Свою позицию они аргументировали ссылками на необходимость всемерно развивать «основное занятие» – земледелие и ограничить неблагоприятное влияние увлечения «второстепенным занятием» – торговлей. Самым парадоксальным было то, что их предложения, по существу, вели к поощрению торговли. В этой связи следует сказать, что ханьские мыслители сознавали важность существования различных видов производственной деятельности. Сыма Цянь, например, полагал, что разделение труда, появление разнообразных профессий порождено естественными причинами[12]12
  См. с. 100-101.


[Закрыть]. Отдавая дань традиционному мнению о приоритете земледелия и ткачества над торговлей и ремеслом, он вместе с тем отмечал, что заслуживают поощрения и те люди, которые занимаются недостойными с общепринятой точки зрения занятиями, ибо они «честно отдавались одному делу»[13]13
  См. с. 107. Однако далеко не все мыслители ханьского периода занимали в этом вопросе подобные позиции.


[Закрыть].

Оппоненты конфуцианцев – легисты в ходе упоминавшейся дискуссии настаивали на регулировании государством экономической жизни страны и поэтому считали необходимым сохранить монополию на соль и железо, а также контроль над перевозками товаров. Свою точку зрения они мотивировали необходимостью пополнения государственной казны.

Противоположные мнения высказывали участники дискуссии и относительно характера внутренней и внешней политики: конфуцианцы выступали против «опоры» на законы, за применение «гуманных» методов управления, подвергали критике увлечение военными акциями, осуждая в этой связи стремление циньских императоров к чрезмерным территориальным захватам[14]14
  См. с. 178-182.


[Закрыть], а легисты считали, что создание сильного централизованного государства возможно лишь путем использования законов, одновременно они призывали к созданию мощной армии и расширению территории Китая, т. е. другими словами к внешней экспансии.

В сущности, «дискуссия о соли и железе» представляла собой продолжение спора, начатого еще при Цинях, на тему о том, что должно лежать в основе регуляции всех общественных отношений – мораль, сила нравственного убеждения или закон, система наказаний. Согласно представлениям конфуцианцев, только принципы морали – гуманность («человеколюбие», «человечность»), справедливость, долг, а также ритуал и музыка могут обеспечить стабильность государства[15]15
  См. с. 188-190.


[Закрыть], социальный статус человека определяется его нравственным обликом, а не материальным положением[16]16
  См. с. 185.


[Закрыть].

Следует подчеркнуть, что в суждениях конфуцианцев были верно подмечены негативные аспекты общественно-исторической концепции легистов, выразившиеся в апологии насилия и обусловленном этим чрезмерным акцентом на наказаниях, вере в чудодейственную силу законов, увлечении поборами с народа, агрессивной внешней политике[17]17
  См. с. 165.


[Закрыть]. Хуань Куань приводит, в частности, такое высказывание одного из конфуцианцев: «Шанский Ян отринул истинный путь... отбросил силу дэ и положился на физическую силу, сделал суровыми законы и многочисленными наказания, ввел в обычай жестокость и бесчеловечность»[18]18
  См. с. 168-169. Конфуцианцы усматривали в наказаниях даже причину стихийных бедствий – засух и наводнений (см. с. 190-191 настоящего издания).


[Закрыть]. В принципе вывод конфуцианцев сводился к тому, что тяжкие законы и суровые наказания явились одной из причин падения династии Цинь.

Вместе с тем размышлениям последователей учения Конфуция были присущи слабые стороны. Они не понимали, что создание сильного, централизованного государства требовало развития законодательного начала, жесткой организации власти. Выразители конфуцианских умонастроений не учитывали требований реальной исторической ситуации – ведь до династии Цинь Китай представлял собой конгломерат слабо связанных между собой нескольких самостоятельных владений (царств). Заслуга императора Цинь Ши-хуана состояла в том, что он уловил тенденцию эпохи, его деятельность по своей исторической направленности выражала объективные потребности момента. Другое дело, что придерживавшийся программных требований легизма император Цинь Ши-хуан, реализуя эти потребности, прибегал к методам деспотического самовластия, что выражалось в подавлении инакомыслящих в среде образованных людей, и ограничениям в развитии культуры, агрессивным войнам, политике внешней экспансии.

Рациональное зерно в теоретических конструкциях легистов заключалось в том, что отстаивалась мысль о важной роли экономических факторов в жизни общества и одновременно о необходимости установления определенных правовых норм для регуляции социальных и межличностных отношений. Вместо этого конфуцианцы предлагали на роль регулятора силу общественного мнения, традиции. Можно сказать поэтому, что в этом вопросе легисты смотрели вперед, а конфуцианцы – назад. Вместе с тем достоинство конфуцианской концепции состояло в требовании соблюдения членами общества ряда общеобязательных норм морали, нравственного совершенствования личности.

Следует обратить внимание на то, что полемика между конфуцианцами и легистами по вопросу о выборе наиболее адекватных эпохе методов социального управления, принципов внутренней и внешней политики неизбежно приводила к постановке более общей проблемы – о допустимости изменений методов правления, доставшихся от прошлого.

Легисты были критично настроены по отношению к древности. Они отстаивали идею целесообразности и необходимости модификации форм социальной жизни и управления ею: «Если непременно следовать древности и ничего не менять, продолжать прежнее и ничего не переиначивать, – это привело бы к тому, что утонченная форма и природная сущность не знали бы перемен, а примитивные повозки все еще существовали бы»[19]19
  См. с. 186.


[Закрыть].

Конфуцианцы усматривали образцы для подражания именно в легендарной древности. Она выступала у них средоточием всех совершенных методов управления, временем великих деяний непревзойденных героев Фу-си, Шэнь-нуна, Яо, Юя и др., Ши-хуана и его советников, в частности, за то, что они не обращали внимания на законы прежних царей, не считались с путем совершенномудрых[20]20
  См. с. 187.


[Закрыть].

Наиболее конформистски настроенным был Ян Сюн, живший в конце правления Ранней Хань. Он полагал, что только следование учению Конфуция, причем «не запятнанному» позднейшими искажениями, позволит идти по правильному пути. Ян Сюн настаивал на соблюдении всех положений этико-политической доктрины конфуцианства, как ее формы, так и содержания, утверждая, что в ней ничего нельзя менять, ибо Конфуций действовал по «велению Неба»[21]21
  См. с. 214.


[Закрыть].

Вместе с тем и среди конфуцианцев были сторонники признания необходимости внесения определенных изменений в методы государственного управления. Они руководствовались при этом следующим правилом: «Мудрый изменяет, сообразуясь со временем; умный создает в соответствии с веком»[22]22
  См. с. 175.


[Закрыть].

В ходе «дискуссии о соли и железе» ни одной из участвовавших сторон не удалось опровергнуть точку зрения своих оппонентов. Более того, несмотря на внешне чрезвычайно резкий тон полемики, сама дискуссия свидетельствовала о начавшемся в то время (Ранняя Хань) процессе сближения конфуцианства и легизма, процессе, который постепенно приводит к соединению этих некогда враждовавших идейно-философских школ.

Следует отметить, что уже у Лу Цзя, убежденного конфуцианца, была заметна тенденция к заимствованию отдельных элементов легизма. Он высказывал, в частности, мнение о необходимости существования в обществе законов[23]23
  См. с. 85.


[Закрыть]. В его трактате содержалось выдержанное в благожелательном духе упоминание о законах Чжоу-гуна, а также одобрение деятельности Гао Яо по введению наказаний[24]24
  См. с. 81.


[Закрыть]. Вместе с тем (явно не без влияния традиционной для конфуцианства точки зрения) Лу Цзя отнюдь не возлагал на применение законов больших надежд. Он ссылался на примеры из истории Китая, которые свидетельствовали об отрицательном воздействии на общественные нравы, на социальный порядок злоупотреблений законами[25]25
  См. с. 83, 85.


[Закрыть].

Симпатии Лу Цзя были, конечно, на стороне этико-политической доктрины конфуцианства. Это выражалось и в апологетической оценке конфуцианства как такового, и в восхвалении отдельных, но основополагающих его принципов, и в восторженном описании «деяний» следовавших им правителей, исторических (реально существовавших) или мифических персонажей и, наконец, в культе мифических совершенно мудрых правителей, таких, как Фу-си, Яо, Шунь, Юй и др.[26]26
  См. с. 81-83, 85-89.


[Закрыть].

Несмотря на всевозможные оговорки, на аналогичных, в сущности, позициях находились Дун Чжуншу, Бань Гу, Ван Фу, Сюнь Юэ и другие представители конфуцианской школы.

Таким образом, соединение конфуцианства и легизма осуществлялось на основе первого – путем заимствования им отдельных положений второго, прежде всего о необходимости использования в социальном управлении законов. Отдавая предпочтение этико-политическим принципам, конфуцианцы в то же время не могли не сознавать, что управлять империей без законов невозможно.

* * *

Примечательной особенностью философской мысли ханьского Китая было формирование так называемого ортодоксального конфуцианства, связанного с именем Дун Чжуншу, которого часто называют «Конфуцием эпохи Хань». Его социальным идеалом было общество, существовавшее в легендарной древности. Он призывал к неукоснительному соблюдению заветов трех «великих династий» (Ся, Шан, Чжоу), касающихся «принципов управления и основ нравственности». Изменения могут затрагивать лишь формы их осуществления, но ни в коем случае не содержание. Образцом социального управления являлись для Дун Чжуншу нормы, изложенные в летописи «Чунь цю». Следует выяснить, писал он, ошибки прежних правителей, чтобы не повторять их в будущем.

Главная заслуга Дун Чжуншу перед конфуцианством состояла в создании своеобразной религиозно-философской системы[27]27
  По мнению А. А. Петрова, «Дун Чжун-шу был одним из основателей ханьской конфуцианской теологии и сыграл большую роль в создании конфуцианской государственной религии» (см.: Китай. М.-Л., 1940, с. 261).


[Закрыть]. Он подчинил учение о полярных силах ян и инь и пяти первоэлементах природы задаче обоснования концепции, носившей теологический характер.

Как известно из истории китайской философии, согласно представлениям древней школы инь-ян, функционирование природы зависит от активности двух сил – инь и ян. Сначала во всем мире было лишь одно ци. Со временем ци разделяется: легкое ци начинает отделяться от тяжелого. Легким и чистым ци было ян, тяжелым и грязным – инь. В результате первое образовало небо и второе – землю. Так, инь и ян были представлены как две вещи, противоположные по природе: например, мужчина – это ян, женщина – это инь, солнце – это ян, луна – это инь и т. д. Эти два рода ци – инь и ян – производят все вещи. Что касается пяти первоэлементов, то они служили выражением основных элементов природы[28]28
  По словам Ф. С. Быкова, именно через первоэлементы в древнекитайской мысли проявлялось «единство безграничного многообразия вещей в мире» (см.: Зарождение политической и философской мысли в Китае. М., 1966, с. 49).


[Закрыть].

Это учение в наивной форме выражало натуралистическое представление древних китайцев об окружающем их внешнем мире. В ханьский период формулы «И цзина» и его комментариев, понятия и положения школы натурфилософов стали применяться конфуцианскими идеологами для обоснования своей этико-политической доктрины. От интересных и оригинальных исканий и стремлений философов-неконфуцианцев прежних веков в них мало что осталось. Учение об инь и ян и пяти первоэлементах было подчинено проповеди всеединой воли всеповелевающего Неба и совершенномудрых правителей, «говорящих от его имени». Рассуждения о натуралистической и космогонической сущности этих сил сознательно растворялись в догматических построениях, касающихся их небесной этической природы.

Основоположником подобного подхода явился именно Дун Чжуншу, в сочинениях которого он проявился наиболее ярко. Согласно его концепции, среди вещей, производимых Небом и Землей, человек является высшим, ибо фактически он – копия Неба (или небесного провидения). Его голова кругла, потому что Небо имеет круглую форму; его волосы являются символом звезд, уши – символом солнца и луны; он может дышать ртом и носом, что символизирует ветер и воздух; он обладает знаниями и разумом – это символ мудрости Неба; наличие пяти внутренних органов говорит о пяти первоэлементах; его глаза могут быть открыты и закрыты – это символ света и темноты; то, что его нрав может быть «горячим» и «холодным», символизирует зиму и лето; он бывает счастливым и печальным – это символ ян и инь. Короче говоря, человек – совершенная копия Неба, он наследует от него свою природу, писал Дун Чжуншу. Интересно отметить, что символическое видение мира – было одной из характерных черт средневекового мышления и в Европе, для которого природа была не чем иным, как аллегорией религиозной идеи, отражавшей и в то же время защищавшей тогдашнюю авторитарно-иерархическую систему общественного устройства.

Дун Чжуншу был сторонником строгой регламентации социальных отношений. Субординация людей в социальной иерархии предписана Небом в соответствии с именами, которые оно им дает[29]29
  См. с. 119.


[Закрыть] (имя выступало как синоним принадлежности к определенной социальной группе). Естественно, что наверху этой лестницы находится правитель, власть которого носит священный характер, ибо она дарована Небом; что же касается народа, то он занимает в иерархии самое низшее место, поскольку «темен». Социальные симпатии ханьского конфуцианства очевидны[30]30
  См. с. 119, 123.


[Закрыть].

Отношения между отцом и сыном, мужем и женой, монархом и подданными, учил Дун Чжуншу, находятся в соответствии с дихотомией инь – ян. Небо выше Земли, и, следовательно, ян выше инь, отец, муж и монарх выше сына, жены и подданного. Правитель любого ранга является светлой силой ян, подданные же, т. е. народ, – темной силой инь, проповедовал Дун Чжуншу. Жена по отношению к мужу, сын – к отцу, младший брат – к старшему, крестьяне по отношению к правителю являются инь, которое не может существовать вне воли ян и его опеки. Подданные являются инь и не могут существовать без ян – без власти правителя над собой. Благодаря «велению Неба» взаимоотношение инь и ян вечно и постоянно.

Согласно социальной этике Дун Чжуншу, предназначение сына, жены и подданного состояло лишь в том, чтобы быть послушными и почтительными по отношению к отцу, мужу и монарху. Будучи копией или изображением Неба, человек, естественно, имеет близкую связь с ним. Его поведение – доброе или дурное – воздействует на Небо. Если страной правит добродетельный император, то на Небе появляются добрые предзнаменования; когда же власть находится в руках «плохого» императора, об этом «говорят» дурные предзнаменования – кометы, затмения солнца и луны. Социально-политический кризис в стране свидетельствует о непочтительном по отношению к Небу поведении правителя; поскольку в данном случае наносится ущерб устоям монархии, усилиями «благородных» министров подобный правитель должен быть заменен другим – достойным «веления Неба», для того чтобы ни в коем случае не было нарушено вечное, безраздельное правление «сынов Неба».

Концепция сознательного вмешательства Неба как верховного существа в человеческую жизнь и проповедь небесного воздаяния сочетались у Дун Чжуншу с идеей небесного происхождения императорской власти – основатель новой династии правил только потому, что получил небесный мандат. По справедливому замечанию Ю. Л. Кроля, «политической предпосылкой этой теории была потребность оправдать смену династий (а вместе с тем и приход к власти царствующей династии) и в то же время подчеркнуть сверхъестественное, "небесное происхождение" государственной власти, законность правления нынешней династии»[31]31
  Кроль Ю. Л. Сыма Цянь – историк. М., 1970, с. 123.


[Закрыть].

Говоря о наличии в учении Дун Чжуншу религиозно-философского элемента, следует иметь в виду, что ни он, ни его последователи не были теологами в том смысле, в каком это принято говорить применительно к Европе (правда, некоторые исследователи, в частности в самом Китае, поступают подобным образом, ставя знак равенства между взглядами Дун Чжуншу и Августина). Дун Чжуншу говорил не о боге, а о Небе, которое имеет у него два значения. Как пишет китайский ученый Ли Цзэхоу, «персонифицированное Небо (воля Неба, веление Неба) проявляет себя, опираясь на природное небо (инь и ян, четыре времени года, пять первоэлементов). Предыдущее (персонифицированное Небо) исходит из религии, последующее – из науки (к примеру, астрономии). Предыдущее обладает повелевающим, волевым, целеполагающим характером мистического плана, последующее носит механистический или полумеханистический характер»[32]32
  Ли Цзэхоу. Об истории древнекитайской мысли. Пекин, 1985, с. 145.


[Закрыть]. По словам другого исследователя творчества Дун Чжуншу, Цзин Чунфэна[33]33
  Эту точку зрения Цзин Чунфэн высказал автору статьи в личной беседе.


[Закрыть], тот не занимался обсуждением собственно религиозных вопросов, религиозную окраску приобретала у него трактовка некоторых философских проблем.

Кроме того, необходимо иметь в виду, что классические книги, на которые опиралось конфуцианство, существенно отличались от «священных книг» христианства, того же Нового завета. Они представляли собой только описание исторических событий, свод морально-этических поучений, собрание мифов и т. п.

Канонизация учения Дун Чжуншу заняла более двух столетий. В сущности, живший в I в. до н. э. Лю Сян придавал инь и ян такое же значение, как и его предшественник. Правитель есть ян, а народ есть инь. Ян – признак знатности, благородства, инь – низкого положения, таков путь Неба, проповедовал он.

Во второй половине I в. до н. э. приобрел известность Ян Сюн – конфуцианский философ, астроном и филолог. Он был поборником включения «И цзина», его терминологии и формул в сферу конфуцианского учения путем модификации их содержания. Больше того, именно Ян Сюн в целях распространения своих взглядов показывал осуждаемый конфуцианством пример «инициативы творчества». Вместо того чтобы по традиции «передавать старину», Ян Сюн составил собственную гадательную книгу, в которой применил новые формы комбинации черт: в добавление к черте целой и черте, разделенной надвое, как в «И цзине», еще и линию, разделенную на три части. В основе мироздания, по его мнению, лежит «великое сокровенное» (тайсюань). Над всем же бытием стоит Небо, наделенное антропоморфическими свойствами, всесильное и всеповелевающее. Небо, видящее даже то, что сокрыто от совершенномудрых, совпадает с «сокровенным», которое взвешивает достоинства людей[34]34
  См. с. 219.


[Закрыть]. Недостойного высокопоставленного Небо «опускает вниз», а достойного низкопоставленного «поднимает вверх», отнятое у недостойного богача «сокровенное» передает нравственно совершенному и верноподданному неимущему. Следовательно, как и у Дун Чжуншу, у Ян Сюна положение человека в обществе зависит от «веления Неба». Однако было бы неправильно не видеть в его суждениях признание возможности социальной мобильности, что объективно вело к отрицанию вечного характера существовавшей при его жизни социально-иерархической системы. Подобное обстоятельство можно объяснить, по-видимому, тем, что он был советником «выскочки» Ван Мана.

Следует подчеркнуть, что признание учения Дун Чжуншу в качестве официальной идеологии натолкнулось на решительное противодействие в среде самих же конфуцианцев. Благодаря поддержке императора У-ди ему удалось добиться признания своей интерпретации классических текстов – так называемой школы «новых», или «современных текстов» (цзинь вэнь) – государственной доктриной и введения в 136 г. до н. э. экзаменов на ученую степень, дававших право на занятие государственных должностей. От экзаменовавшихся требовалось знание пяти классических книг, составлявших «У цзин» – «Пятикнижие». Оно включало в себя «Ши цзин» («Книга песен») – древнейший памятник песенного народного творчества; «Шу цзин», или «Шань шу» («Книга истории», или «Книга документов») – исторический памятник, освещающий древнейший и древний периоды китайской истории примерно с XXIV по XVIII в. до н. э.; «Ли цзи» («Книга установлений», или «Книга обрядов») – книга морально-этического и обрядового характера; «И цзин» («Книга перемен») – текст философского содержания, возникший на основе гадательной практики; и, наконец, «Чунь цю» («Вёсны и осени») – летопись древнекитайского царства Лу.