Текст книги "Академия Зеркал (СИ)"

Автор книги: Астерия Ярц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 42 страниц)

– Боги…

От увиденного закружилась голова. Элина крепко зажмурилась, но перед глазами так и маячил красный-красный-красный. Вся спина пестрила рванными полосами, из которых сочилась потревоженная вновь кровь. От белоснежной кожи не осталось и следа. Раны наслаивались друг на друга и, казалось, даже обнажали позвонки. Кнут, розги, ремень – что угодно, но с какой же силой, с какой ненавистью надо бить? Точно больной ублюдок. Неужели такое с ним сотворил собственный отец?

– Ладно. Сначала раны, потом разговоры. Я начинаю, – а к ней обратилась совершенно другим тоном. – Держи его крепко. Предупреждаю.

Зачем-то Элина сильнее сжала пальцы, но, побоявшись, сразу расслабила. Голая кожа обжигала, скользила от пота. Сейчас переусердствует и оставит новые синяки – ему и так хватило.

Аделина отбросила ненужные больше ножницы в сторону, убрала мешающие волосы в небрежный хвост и принялась растирать ладони. Где-то в памяти всплыл образ Досифея и Ангела. Неужели сейчас повторится лечение? И верно, Аделина приподняла руки. На кончиках пальцев загорелись полупрозрачные нити и потянулись к краям одной из ран.

Процесс пошёл, но крайне медленно. Чтобы сшить одну полосу, уходило минут по пять, но зато после не оставалось даже шрама.

С каждым новым стежком, с каждым успешным исцелением, Севериану становилось хуже. Он не мог сидеть прямо, горбился, заламывал пальцы и мелко трясся. Казалось, ещё немного и от него ничего не останется – потеряет сознание и рухнет. Вместо этого он в какой-то момент попытался вскочить и вырваться, сбежать от пытки.

– Держи ты его! – зло вскричала Аделина.

Как только представляла хиленькой Элине зажать здорового парня? Но под уставшим измученным взглядом стало стыдно говорить такое вслух. Сама ведь согласилась помогать! Поэтому она навалилась всем телом, вложила всю силу, лишь бы удержать того на месте.

– Север, тебе же хуже будет! – взмолилась Аделина. – Потерпи, прошу!

И похоже, он услышал. Напор ослаб, и в глазах мелькнуло понимание. Недолго Элина всматривалась в чужое лицо, выискивая ответы. Севериан уложил голову ей на плечо, прячась, обхватил крепко руками и задал тихий, уже бессмысленный вопрос:

– Можно, я?..

В ответ она лишь легонько погладила, пальцами прошлась по острым рёбрам и тоже приобняла. Так они и просидели до самого конца, поддались, вцепились друг в друга.

Всеми силами Элина старалась не думать, в каком положении сейчас находится и что вообще творит. Получалось с трудом. Горячее дыхание обжигало ухо, обнажённое и измождённое тело прижималось к её. Она не знала, чей стук сердца слышит. Никогда ещё в жизни Элина не была так близка к кому-то, и вся ситуация приводила в смятение. Ей нравилось. Голодной до прикосновений ей нравилось ощущать живого человека рядом, нравилось делиться и получать, нравилось чувствовать себя нужной. Но как вообще может думать об этом сейчас? Севериану плохо, и объятия эти не более чем средство, чем способ выстоять. Не зря Аделина то и дело бросала косые, настороженные взгляды.

Лишь по истечению часа лечение завершилось. За окном смеркалось, и отбой уже пробил. Аделина моментально повалилась на подушки, опустила вконец затёкшие руки и громко выдохнула. Вид у неё сделался не лучше, чем у больного – столь же вымученный, будто пробежала, по меньшей мере, марафон.

– Ну, вот. Жить будешь. А теперь давай, рассказывай. Что на этот раз не так?

Севериан выпустил Элину из объятий и отодвинулся, давая прийти в себя и заново вспомнить, как дышать. Так и должно было быть. Нечего придумывать и мечтать. Но потеря столь редкого тепла заставила поёжиться. Даже руки потянулись обратно. Испугавшись этих странных мыслей и порывов, Элина сползла на пол и сделала вид, что очень заинтересовалась собственными коленями.

– А то, что наследник у него негодный и неправильный, возражать и перечить смеет, – за глумливыми словами горела ненависть. – Когда я попал в лазарет с якобы Скарядием, он учинил скандал сначала в Братстве Целителей, затем наведался к самим Защитникам и Путевикам. Твердил, что не мог потомок Чернобога подхватить эту гадость! А когда так и оказалось, и меня отпустили, отплатил за то, что выставил его дураком. Опять вспоминал брата, и тут уже я не выдержал… Если бы не ты, не знаю, что со мной стало.

Аделина приподнялась и обняла, вцепилась в него мёртвой хваткой. Её трясло не то от злости, не то от собственной беспомощности. Они искали утешение друг в друге, поддержку и заверения: «Я здесь. Ты не один». Когда Аделина отстранилась, то вновь попыталась строить из себя сильную и недвижимую. Да только слишком быстро захотела улизнуть:

– Я покурить. А ты ложись здесь. Измагард сам прискочит, никуда не отпущу. Эля, проследи.

Так они вдруг остались вдвоём. Повисла тишина, в которой и чужое дыхание было слышно, и свист ветра за окном. Севериан поднялся и заглянул в шкаф Аделины, похоже ища во что переодеться. Перебирая варианты, он то и дело хмыкал, видимо представляя, как бы смотрелся вот в этом узеньком золотом платьице или в бархатном халате. Остановился в итоге на голубой оверсайз футболке, которая не пойми как завалялась среди экстравагантных нарядов. Элина благоразумно отвернулась, стоило ему начать переодеваться и потянуться к ширинке брюк – только это осталось увидеть и, считай, сегодня узнала со всех возможных сторон. Мысль о том, что она уже может уйти и лечь спать, как-то не закралась. Сказала Аделина сторожить, значит, будет сторожить. Да и как будто им двоим не надо столько всего обсудить – найти бы только верные слова. Севериан залез под одеяло и выжидающе уставился – того гляди прожжёт затылок. Что, вопросы тебе подавай? Сам напросился.

– Уже не болит совсем?

Ожидал он, очевидно, другого и от того теперь потерялся, глупо моргая. Однако быстро собрался и, прищурившись устало, ответил:

– Ещё есть немного. Фантомная боль. Даже опытные целители не всегда могут без неё, что уж говорить о нашей Деле.

– Понятно.

Вновь повисла тишина. Элина не знала, как подступиться. Не хотелось лезть в глубоко личное – сама не раз сталкивалась. Но в то же время не давало покоя пресловутое любопытство. Знать его ближе, больше – могла ли?

Но Севериан, не выдержав, заговорил сам, выложил как на духу:

– Ты, наверно, думаешь, до чего жесток мой отец… Что ж, так и есть. Он ужасно консервативен, предан роду, во имя традиций сам возляжет на алтарь. Чего говорить о нас с братом? Мы постоянно прятались, лишь бы не попасться на глаза, забирались то в кладовую, да даже в усыпальницу. Но на занятиях некуда было прятаться, и отец отыгрывался: «Кем вы станете?», «Хотите опозорить наш род?». Учёба вдалбливалась наказаниями. Почему-то он был уверен, раз с ним поступали так, это верно, и на нас тоже подействует. Но не подействовало. Лишь взрастило такую ненависть!.. Мы сплотились против него, защищали друг друга, прикрывали.

Слово одно за другим соскальзывало с губ. Он уже не мог остановиться. Он задыхался, желая успеть сказать всё-всё-всё, пока осознание не ударило в голову – что и кому говорит.

– Но Евсею всё равно доставалось куда больше, ведь он старший, он наследник и замена отца в будущем. Одно время мы оба молились Богам с просьбой поскорее вырасти. Евсей клялся, что когда станет главой, прекратит эту глупую жестокость и глупые традиции, ведь Чернобог, каким бы злодеем не расписывали в летописях, потомков своих любил. Евсей обещал, что никто отныне не будет решать за нас, делать больно и давить своей силой. И я верил. Невыносимо стало, когда он уехал в академию. Некому было меня спасать, подставляться под наказания. Тогда я впервые услышал Далемира. С ним не было уже так страшно и одиноко, он постоянно что-то рассказывал и шутил, заполнял пустоту. Как-то я смог продержаться до академии – моей спасительной бухты. И прошлый год был самым лучшим: я нашёл друзей, брат рядом, никаких кнутов и пощёчин…

Севериан рвано вздохнул. Голос давно надломился – недалеко до слёз, но усилием воли заставлял продолжать:

– А потом Евсей сбежал, ослушался прямого приказа. Бросил меня. В ту ночь мир мой рухнул, детский наивный мир, где я ещё верил и мечтал. Отец едва не убил меня и маму, всех кто попал под руку. Но опомнился быстро, вспомнил, что сына у него два. Может, лучше было и правда умереть, чем терпеть всё это? Зато Евсей счастлив и свободен, ушёл к неключам и теперь рисует там свои картины. Да только отец медленно его убивает. В праве главы рода подчинять потомков, а те, кто пойдут против – медленно зачахнут и породнятся с землёй. Даже закон на его стороне, и как всё исправить, я уже просто не понимаю!

Наконец, выговорившись и отведя душу, он примолк. Видно, всё это долго копилось внутри, гложило, а сейчас вылилось единым потоком. И даже близким не получалось открыться полностью, а ей, почти незнакомке, оказалось проще. Элина сама будто погрузилась в весь тот ужас, что ему довелось пережить, и до сих пор приходилось. Каждый ведёт свою борьбу.

Лишь бы не потерять обретённое доверие, до того хрупкое и пугливое, она решила выменять тайну на тайну, откровение на откровение. Так её учили в детстве – за всё нужно платить.

– Хотела бы я сказать, что не понимаю, о чём ты. Хотя мои родители и не сравнятся с твоими. Они не из элиты или какого дворянского рода – обычные работяги, поймавшие успех и заработавшие миллионы. Но именно поэтому всеми силами стараются пустить людям пыль в глаза, а я для них самый главный подопытный кролик.

Элина обернулась и встретилась взглядом с Северианом. Тот повернулся на бок и слушал так внимательно, как ни один ребёнок любимую сказку.

– Когда была маленькой, мама считала меня за красивенькую куклу. Знаешь, когда можно примерять платья и делать причёски, похвастаться подружкам, а потом закинуть на дальнюю полку. Над кроватью сколько себя помню висел список с запретами. Нельзя перечить родителям, нельзя вести себя плохо, нельзя бездельничать, нельзя кричать и злиться. Если плакала, меня запирали в комнате, если жаловались учителя – папа брался за ремень. Наверно, когда-то я этого боялась, но сейчас уже привыкла. Они хотели вылепить свою мечту, но чем старше я становилось, тем больше не соответствовала. Я не умная и не гений, от химии с биологией только болит голова, я не красавица и не актриса, завалила все кастинги какие только можно. Я – это просто я.

Щеки болели от притворной улыбки – её лучшего щита. Крутя кольцо на пальце, она боялась продолжать, и всё же заставила себя:

– Но зачем-то мне всегда хотелось им угодить, прыгнуть выше головы, доказать что-то. Может, думала, что смогу получить хоть каплю любви? Но сделала только хуже – лишилась самого дорогого. У меня был друг, один настоящий друг за всю жизнь – Женя. Он играл в группе басистом, подрабатывал в кафе и совсем не думал о будущем. Родители сразу пытались запретить нам общаться. До этого их ничего не волновало, но стоило только кому-то проявить ко мне доброту – надо всё испортить! А я…Я не лучше. В ночь, когда Жени не стало, я не брала трубку. Мы встречали деловых партнёров и делали вид идеальной семьи. Если бы только я сбежала, если бы ответила, кто знает… Мне столько надо было сказать ему. Вот бы увидеться с ним ещё раз, всего на минуточку, и не мяться больше, не бояться, что подумает.

Осталось последнее. Самое глупое и стыдно. Элина вскинула левую руку вверх и задрала рукав кофты.

– Эти шрамы, ты их заметил, я знаю. Они старые, от злости и беспомощности. Но Женя отучил меня, и пусть сорвалась один раз, всего один раз, когда его не стало – до того ритуала, клянусь, я этого не делала.

Севериан протянул ладонь и осторожно обхватил запястье. Большим пальцем провёл по самому старому и самому серьёзному шраму – именно тогда родители нашли её. Им, как всегда, не было дела.

Теперь оба смотрели друг на друга иначе: приобщённые откровениями и новой близостью. Оказывается, за неприступным фасадом, скрывался живой чувствующий человек. Элина искренне улыбнулась. Кто знал, что Севериан мог быть таким? Наедине он менялся.

– Знаешь, то, что произошло на озере…

Но от одного упоминание его скривило:

– Не порти момент!

– Но…

– Давай забудем хотя бы сегодня.

Она хотела возразить, однако, увидела насколько уставшим и сонным тот был. Русые пряди непривычно обрамляли лицо, и Элина буквально чувствовала, как руки чешутся заправить их. Непонятное странное желание, заставило отдёрнуть ладони и спрятать под коленками, лишь бы не натворить глупостей. Смешинки во взгляде Севериана разгорелись сильнее.

– Хорошо, что ты здесь, – пробормотал он, прежде чем покориться теплу и безопасности.

Элина ещё долго наблюдала за безмятежным лицом, за высоко вздымавшейся грудью, и как никогда захотела поверить в Богов и помолиться им: «Пусть у него всё будет хорошо».

Когда Аделина вернулась, двое уже крепко спали.

Глава 13. «Трусливый подвиг»

В среду выпал снег. Первый и от того такой долгожданный. И пусть за окном ноябрь, это прибавляло радости.

На сегодня оставалось ещё два урока у Григория Марковича. После литературных дебатов на тему: «Был ли Печорин достойным человеком» и неожиданного диктанта по русскому языку, все восприняли уроки любви к себе как заслуженную передышку.

– Сегодня мы затронем два знакомых всем чувства: любовь и ненависть. Полные противоположности, верно? Тем не менее очень важные для целостности личности. На свете просто не существует человека, кто любил бы всё вокруг или наоборот ненавидел. Хотя найдутся некоторые, что будут утверждать: «Нет, нет, я миролюбец, я принимаю всех и вся какими те есть». Но попахивает, правда? Попахивает наглой ложью и большими проблемами, ведь создали для себя кучу запретов и не дают спокойно жить. Мы с вами такими ни за что не будем. Давайте поделимся тем, что каждый ненавидит вот прямо до дрожи. Никого не осуждаем, помним? Я начну первым. Не буду говорить про Канцелярию и учительскую бумажную волокиту – эти вещи должны исчезнуть с лица земли навсегда, вы и так знаете! Вместо этого скажу вот что: я ненавижу скучных людей, без искорок, таких как Артемий Трофимыч, забывший всякие страсти и мечты; ненавижу красный цвет и павлиньи перья для шляп; ненавижу эти семь минут перед сном, когда проживаешь весь день заново! Это простые вещи, обыденные, но они тоже часть меня. Я не могу перестроиться и любить их, но и не говорю, что если что-то меня бесит, то и других должно. Все мы разные, и вкусы у нас разные. Мы – это мы, какими бы ни были. Но теперь давайте вы. С первого ряда и до конца.

Один за другим ребята следовали примеру Григория Марковича. Тот лишь кивал, хвалил и никак не комментировал предметы их ненависти.

– Ненавижу ситуации, в которых ничего не могу сделать и никак помочь. Ненавижу тучи и грозы, сыпучие тени, острую еду, муравьёв и складки на одежде. А ещё закостенелость и консервативность Трёх Орденов, а Канцелярии особенно, – сказала Аделина.

– Ненавижу опаздывающих и тех, кто подрывает дисциплину, слетающие сроки и изменения в планах, старые пьесы в репертуаре и бездарных актёров. Ненавижу исправлять за других ошибки. Согласовывать декорации и бегать перед Виолеттой Демидовной, лишь бы не лишиться места и ставить то, что нравиться ей, а не мне, – Аврелий выложил подноготную театралов как на духу.

– Не люблю правила и запреты, чужие указы: что мне делать и как. Сплетников, подлиз, тех, кто только и думает о себе и наживе. Критиков, открывающих рот лишь бы поспорить, а не понять искусство. Девчонок, кричащих под моими окнами и оставляющих подарки и письма под дверью…Отстаньте уже, неясно что ли с первого раза! – учителю пришлось останавливать распалившегося Измагарда, что вскочил из-за парты.

– Для меня самое не любимое: люди, не понимающие очевидных вещей и не желающие даже этого исправлять. Ненавижу бессмысленные книги и знания; пыль и сломанные вещи, беспорядок и не заправленную кровать. Ненавижу законы, созданные не для того чтобы защищать, а для того чтобы угодить. Ненавижу правила Рода, жертвы ради сохранения статуса, ненавижу… – Севериан осёкся, но Элина готова была поклясться, что тот хотел сказать: «отца».

– Зима, грубая ткань, алкоголь, драки, – коротко и совсем не заинтересованно перечислила Авелин, загибая пальцы.

Подошёл черёд Элины. Ладошки вспотели, а она вновь и вновь прокручивала слова. Под всеми этими взглядами скоро остановится сердце.

– Мне не нравятся, – сделала вдох, как перед прыжком в воду, – ранние подъёмы и морозы, больно бьющая по ушам музыка и расстроенная гитара. Ещё, наверно, бестактность. Неожиданности и подарки. Люди, забывшие, что значит быть людьми.

Выслушав их внимательно и вдумчиво, Григорий Маркович продолжил:

– Молодцы, спасибо за честность. Видите, сколько всего мы таим внутри. Разве это не прекрасно? Ненависть – одно из сильнейших чувств. Порой она становится лучшей мотивацией, целью. Но и губит многих, поглощая и вытесняя из мыслей всё другое. Хотя есть кое-что, постоянно борющееся с ненавистью. Любовь, да. Как думаете, что сильнее? Проверим? Давайте теперь поделимся тем, что мы любим. Только без влюблённостей и признаний! Начну опять я… Я люблю учить и общаться с вами, ребята, узнавая намного больше, чем то, чему учу. Люблю показы мод, особенно те, что устраивают мои друзья у неключей. Люблю уходить с работы пораньше, чтобы заглянуть в «Эпатаж». В общем жить люблю, людей и себя.

Такому отношению оставалось только завидовать. О любви ученики говорили менее уверенно и открыто. Любовь сокровенней ненависти, уязвимей под чужими глазами.

– Свободу люблю! Никаких указав, я сам себе хозяин, – горячечно воскликнул Измагард.

– Друзей и брата, – Севериан не думал долго.

– Маму и бабушку, их ужасную стряпню, – от Кирилла никто не ожидал откровений.

Элина долго думала, а когда подошла очередь, вся извелась. На ум пришло лишь одно слово:

– Музыку.

Прозвенел звонок, и из классной комнаты они спустились в зал с зеркалами. Григорий Маркович заканчивал свою мысль по дороге.

– Любовью обязательно надо делиться, не скрывать и не хранить как зеницу ока. Своими чувства мы делаем мир лучше. Сколько стихов и песен написано, книг, картин, кино. Наши чувства и есть искусство. Поэтому не надо бояться любви, это то же самое, как если бояться себя.

Элина заметила, что зеркал стало меньше, и, словно читая мысли, учитель произнёс:

– На следующей неделе у нас будет последнее занятие с этими малышками. Заслушаем тех, кто остался и тех, кому есть что сказать вновь. А дальше…Вы даже не представляете, что ждёт нас дальше!

На сеанс личной терапии претендовали немногие. Самые смелые выступили ещё на первых занятиях, и сейчас пришёл черёд для тихонь и лентяев, оттягивающих момент, чем дальше, тем лучше. Элину брал мандраж от одной лишь мысли, и она понадеялась, что возможно про неё забудут, или случится апокалипсис. Тогда не придётся позориться в очередной раз. Но ведь ещё есть целая неделя, чтобы извести себя до полусмерти, и заучить речь, чтобы не заикаться по-глупому.

И так, подходили они к зеркалу, вставшему посреди зала, высившемуся во весь рост, но отражавшему только одного.

– Я не знаю, что делать. И ты мне не помощник, конечно, но раз чтобы получить оценку, нужно стоять здесь и изливать душу, я не причём, – Элина внимательно вслушивалась в речь Кирилла. Он непривычно решительно вышел вперёд, встал и, сняв очки, вгляделся в собственное отражение. – Предположим, дома у меня осталась семья – единственные близкие люди, которые любят меня просто за то, что есть у них. И предположим, что увидеться с ними вновь я смогу только через восемь лет, в лучшем случае через пять. Если вернусь домой, то просто умру. И всё что у меня осталось это звонить им, писать, ждать посылки. Так объясни мне, почему если я потерянный, меня лишают семьи и любви? Разве главный постулат этого глупого мирка не любовь к себе, любовь к другим? Так почему же если мы все здесь равны и одинаковы, всегда найдётся тот, кто равнее других, у кого жизнь слаще?

Григорий Маркович никак не поменялся в лице, мыслей не выдал. В отличие ото всех остальных. Поднялся такой гул, словно вместо людей собралась воронья стая. Выдержав паузу, учитель сначала усмирил их, а затем обратился прямо:

– Знаешь, Кирилл, всё не так просто. Ведь это не мы придумываем правила, и не мы раздаём наказания. Таково решение Богов. Быть потерянным непросто, конечно, но эти жертвы во благо. Рано или поздно жить с неключами тебе стало бы невыносимо. Хотел бы ты причинить близким боль? Не совладать с собой, сделать что-то непоправимое? Быть несчастным оставшуюся жизнь? Всё же наше место здесь, от этого не сбежать. Поэтому попробуй видеть и хорошие стороны. Принять.

«Смириться» – повисло в воздухе.

Натянутая улыбка Кирилла отдавала горечью. Он покивал головой, поняв намёк, и не стал даже спорить, просто отвернулся и ушёл в привычный угол. Иначе возмущённое отражение легко бы выдало настоящие чувства.

Пока ещё не стихли смешки и шепотки, его место занял Измагард. Он-то как раз был из числа лентяев, оттягивающих момент до последнего. Хотя, глядя на заострившие лицо решимость и серьёзность, никто не упрекнул бы в халатности. Поначалу он молчал. Избавившись от очков, долго вглядывался в голубые глаза отражения, не то собираясь с мыслями, не то правда пытаясь найти что-то новое. А когда заговорил, все уже с предвкушением смотрели на него одного.

– Я не боюсь говорить, слова всегда найдутся. Но будут ли они искренними и верными – вот настоящий вопрос. Люди мне завидуют, и их можно понять: богатый, умный, красивый, так ведь? Чем не мечта? Но они видят лишь фасад, глянцевую обложку журнала, в то время как на деле нет во мне чего-то хорошего. Моя семья меня ненавидит. И, наверно, их можно понять, но каждый раз слыша чужие истории о том, как мамы и папы их хвалят, обнимают и поддерживают, я завидую. Мои братья на службе у Безмолвных воинов. Мои братья всегда на стороне отца и ни разу не оспаривали его решений. Ни разу за всю жизнь! А я мало того, что одеваюсь и веду себя как посмешище, бегаю от любой девчонки, так ещё и не боюсь Откатов. Что бы ни делал, как бы ни пытался, я не смогу быть как они. Не смогу одеваться во всё чёрное, завести нелюбимую жену, заниматься «преумножением богатств семейного дела», и ненавидеть и себя, и мир вокруг. Нет. А настоящий я им противен – неправильный, вечно «слишком». Но это уже не важно. Не то что бы я смирился, но понял, что не стоит пытаться исправлять то, чего никогда не исправить. Настоящую семью я нашёл здесь, в Академии. Любящую, принимающую меня любым. Большего и не надо.

Всем стала слышна дрожь в его голосе. Не выдержав на словах о «настоящей семье», подскочил Севериан и крепко-крепко обнял. Вслед за ним вышли и Аврелий с Аделиной, по-своему поддерживающие: Аделина стала что-то нашептывать на ухо, а Аврелий просто был рядом.

Григорий Маркович с умилением наблюдал за открывшейся картиной, но не мог не вмешаться, вновь став учителем и вспомнив тему недавней лекции:

– Вот прекрасный пример, дорогие мои. Дарите любовь и получите вдвое больше. Помогайте и однажды помогут уже вам самим. А ненавидьте и останетесь ни с чем. Как гласит золотое правило нравственности: «Относись к другому так, как хочешь, чтобы относились к тебе». Ваше право следовать ему или нет. Но не отрицайте, что все мы связаны, и каждый оставляет в другом нечто хорошее или плохое. Росток сомнений, уверенность, любовь к звёздам. Вы и есть сила, подумайте, что только можете сотворить.

***

Привычно отправившись после занятий к Смотрителю, Элина с завистью наблюдала за шумными веселящимися компаниями. Вот бы ей тоже так по-детски радоваться. Те обкидывались снежками, громко смеялись, все успели промокнуть до нитки, но светились счастьем. Словно жизнь у них – глупое подростковое кино. Потуже затянув шарф, Элина достала фонарь из сторожки и неизменным маршрутом прошлась вдоль барьера. Всё как обычно – тихо да гладко. Смотритель нашёлся возле третьего столпа, крутил внутренний механизм чем-то похожим на гаечный ключ. Что удивительно, он был не один. Рядом, запрокинув голову, стоял тот, кого она меньше всего ожидала встретить. Кирилл.

– Привет, – неловко махнула рукой. – Ты чего здесь?

Тот оторвался от созерцания неба и быстро переменился в лице. Выглядел он потрёпанно: на холоде таком и без шапки, без рукавичек, да и меховая накидка куда-то подевалась. Сложив руки на груди, Кирилл подошёл чуть ближе, но вместо ответа огрызнулся:

– Просто. Разрешение что ли нужно?

«Просто, так просто» – подумала Элина и, обогнув его, присела рядом со Смотрителем, пытаясь вникнуть в работу. Спросила:

– Это что из-за нечистых так?

Смотритель указал на административное здание.

– А, из-за Канцелярских. Опять пришли, значит.

На этот раз он кивнул. Когда же научилась понимать без слов? Целый месяц наедине не прошёл даром. Кирилл на всё это смотрел, вытаращив глаза, а потом вдруг рассмеялся заливисто.

– Ты что серьёзно? Настолько поехала головой, никому не нужная, что решила с ним говорить? Это же просто железяка без мозгов.

– Тебе-то откуда знать? – тут же ощетинилась Элина. – Если просто гуляешь, так и гуляй иди. Не мешай людям работать.

Чем чаще она ходила в патрули, тем очевидней становилось это непонятное пренебрежение. Никто не хотел видеть в Смотрителе живое, разумное существо. Его создали ведающие, но разве люди не создают людей? В чём тогда проблема?

Кирилл осёкся, но после, наконец, собрался с духом и выпалил то, ради чего слонялся вокруг:

– Мне нужна твоя помощь.

– Моя? Не шутишь?

– Это и в твоих интересах, – перешёл в защиту. – Всё из-за Лили с Вадимом. Я ведь предупреждал, что после драки они станут только хуже и совсем с цепи сорвутся.

Сама Элина не заметила таких больших изменений. Конечно, пару раз Лиля поджидала после уроков и угрожала в своей излюбленной манере, но с возвращением Севериана совсем потеряла голову и не могла ни о чём другом думать, кроме как декабрьском бале. Она едва не обезьянкой висла на чужой шее и всячески старалась намекнуть, кого выбрать в пару.

Да и к тому же все знали, что «одарённая четвёрка» больше не играла в милосердие. Акция помоги новенькой закончилась, толком и не начавшись.

Ночь откровений должна была сблизить их с Северианом. Элина так думала. По крайней мере, надеялась. Но ни разу больше они не столкнулись лицом к лицу. Про обсуждение всего-всего: про Чернобога и Яромира, про обряды и озеро можно было забыть навсегда. Стоило только завидеть её, Севериан тут же вскакивал и спешно убегал или просто делал вид такой занятой и уставший, что вот-вот умрёт. Она злилась, но поделать ничего не могла. В самом деле, не поджидать же его и не устраивать засаду с наручниками и приговором: «Подлец и обманщик, искуситель девичьих сердец!».

Так всё и вернулось на круги своя. Для чего только море всколыхнулось, подняв её на поверхность, дав глотнуть воздуха, а затем безжалостно вновь вернуло на дно?

– Они отняли у меня одну вещь. Важную вещь. Сегодня, прямо после урока, – теперь Элина поняла, почему Кирилл стоял и мёрз. – Я обязан вернуть её, чего бы это ни стоило! Ты их вообще не боишься, раз дала отпор. Тебе ведь запросто будет помочь?

Сам по себе вырвался нервный смешок. Вот это у неё репутация, загляденье! Знал бы Кирилл, с кем хочет связаться. Тогда с ней рядом был Яромир и вера в то, что поступает правильно. А на самом деле она ведь простая трусиха и слабачка. На Осенинах это стало ясно, как божий день.

– Из всех возможных вариантов, ты выбрал меня? Не проще друзей попросить?

Он закатил глаза:

– Каких? Тех, что вместе с Вадимом отпинают где-нибудь за общагой? Тебе ли не знать.

И откуда такая уверенность? Почувствовал одну из своих – неудачницу? И ведь даже не поспоришь. Несмотря на все неприятные слова, она уже купилась. «Помоги ближнему своему». Не зря ведь Григорий Маркович хотел заставить их следовать золотому правилу.

– У меня отработки ещё час. А после я, в принципе, свободна.

Но Кирилл решил всё иначе, не стал терять времени зря, разгорячившись и позабыв о холоде. Пока Элина помогала Смотрителю: подавала инструменты, показала пару брешей – подозрительных мест в барьере, Кирилл ходил за ними и объяснял на коленке придуманную «операцию по спасению». Прямо перед самым ужином они должны пробраться в комнаты Лилианы и Вадима и – всего лишь то! – обыскать. Туда и обратно. Никто и не заметит. Звучало так легко, а на деле имело кучу нюансов. Где будут их соседи? Как рассчитать, когда придут? Где взять ключи от дверей? Список казался бесконечным, и им бы надо подождать несколько денёчков, обмозговать, подготовиться получше, но нет – Кирилл не мог ждать. Стоило заикнуться, и он зверел на глазах. Здесь и сейчас. Элина уже жалела, что согласилась.

Смотритель, ставший невольным слушателем, никак не выказал недовольства и не влепил заранее ещё по наказанию сверху. А, напротив, даже потворствовал, отпустив на полчаса раньше. Такое случалось всего раз, когда Элина простыла и весь патруль шмыгала носом. Поэтому больше она удивилась тому, по какой причине отпустили. А вот Кирилл от такого выпал в осадок и отказывался верить, хоть и произошло это на его глазах.

– И чего он такой странный? При мне только первоклашек успевал отправлять к Трофимычу, а тут – ангел воплоти.

– Наверно, просто нужно нормально к нему относиться?

Чем ближе они подходили к общежитию, тем сильнее росла нервозность. Правильно ли поступает? Почему просто не может сказать «нет», не влипать в очередные неприятности. Если их поймают, что сделают? Выгонят из академии? До конца учебы влепят наказаний? Привяжут к позорному столбу и забросают помидорами? Ни одной радужной перспективы.

Пройдя мимо Сипухи, которая стала ещё ворчливее из-за снега и натасканной с улицы грязи, они разместились в общей гостиной. Здесь собирались все три класса, общались и учились. Стояло несколько столов, кресел и диванов, но наибольшей популярностью пользовались места у камина – нужно было либо успевать вперёд других, либо договариваться. Людей собралось много. Пусть им привычно в ноябре встречать снега и вьюги, но воспоминания об осеннем тепле ещё жили в сердце, от чего «зиму» эту встречали тёплыми свитерами, пледами и горячим чаем. Гвалт стоял такой, что можно не переживать, если кто-то решит подслушать – просто невозможно. Сев за самый отдалённый столик в углу, Кирилл ещё раз подытожил:

– Они всегда следуют одному графику. После занятий идут на дополнительные, потом сюда, развлекаются до ужина, общаются, со всеми идут в столовую и до отбоя сидят на собрании «сборища богатых детишек». Как раз в этот промежуток мы и пойдём. Соседка Лили на ужинах не задерживается, у неё какая-то диета или вроде того, поэтому разобраться надо быстро. У Вадима проще, его сосед тоже член общества и вернётся с ним. Как увидим, что они встают – бежим на второй этаж. Комнаты 227 и 309. Запомнила?