Текст книги "Черная кровь ноября"
Автор книги: Ашира Хаан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)
Справа зачернел знакомый ельник, а слева столпились на лугу зеленокосые белоногие березки, из-за которых проглянули вдруг сизые крыши колхозных домов.
Все, все до боли памятно, дорого, мило! Сколько раз долгими ночами снилась ты, родимая сторонка! Увезут хоть за пять морей, хоть на край земли, а и туда унесешь ее в сердце своем, и оттуда увидишь твои горбатые поля, нескончаемые лесные гривы, каждый твой домик, каждую скворечню. Не с тебя ли, с маленькой деревушки, где родился и рос, начинается с детства чувство Родины, любовь ко всей своей стране с тысячами городов и сел!
Открыл солдат Кузовлев скрипучие ворота околицы и остановился. И сюда, видать, дошла война: палисадники где покосились, где упали, крыши изб ощерились старой дранкой, на мостике обвалились перила, у крылечка вылетела ступенька да так и валяется в канаве, колодец зияет без крыши черной ямой…
Мужиков нет – починить некому, а у баб руки не те, да и некогда им заниматься этим. Вон и на улице даже одни ребятишки да курицы. Нет, постой, кто-то у Зориных тюкает топором около дома. Не старик ли? Он и есть.
Не мог пройти Кузовлев мимо, хоть ноги так и несли его домой.
– Здорово, Тимофей Ильич!
Старик поднял голову, долго стоял, не говоря ни слова, потом бросил топор и пошел навстречу.
– Ты ли, Елизар?
– Я, дедко.
Ткнулся Тимофей белой бородой Кузовлеву в щеку, прослезился.
– Руки-то нету, что ли?
– Есть, да перебита. В лангете, вишь, лежит.
Отвернулся в сторону старик, опустил низко голову.
– Олешка вот у меня не вернется уж!
– Писали мне, дедко. Шибко я жалел его.
– И от Мишки письма давно нет, – вытер Тимофей глаза рукавом. – Поди, не жив тоже.
Вздохнули, замолчали оба.
– Мои-то как тут живут? – уважая чужое горе, спросил Кузовлев погодя.
Тимофей почесал грудь, не сразу ответил:
– Старики хоть и плохи шибко, да живы пока, а Настасья на скотном работает…
– Дома сейчас Настя-то?
– На ферме, поди.
Вот и отчий дом. Еще больше почернел и покосился он за эти годы. До самой крыши вытянулись молодые тополя, посаженные перед войной. Зашлось у солдата сердце, когда ступил он на родной порог.
Никто не ждал его дома. Высокий старик с лысой трясущейся головой встретил сына чужими глазами. Вытирая руки о фартук, вышла с кухни посмотреть на незнакомого человека мать, седая и полусогнутая. Кузовлев молча смотрел на ее жилистую шею и словно измятое глубокими морщинами лицо.
«Видно, и я переменился, раз отец с матерью не узнают!» – горько подумалось ему. Да и как было узнать им своего сына в усатом худом солдате, одетом в старую госпитальную шинель?!
Нет, ошибся солдат Кузовлев, думая, что окаменело в нем за эти годы сердце: все поплыло у него вдруг перед глазами, и мешок выпал из рук.
– Здравствуй… мама!
Простучали на крыльце ступеньки, взвизгнула сзади дверь. Не успел и оглянуться Кузовлев, как повис кто-то на нем с плачем, уткнувшись лицом в шинель. Только по крутым плечам да по дорогой родинке на шее и узнал жену: когда-то досиня черные волосы ее стали чужими, серыми от седины…
5
Рана у Федора Орешина оказалась легкой. Недели через три он явился из медсанбата в свою часть, прошел с ней до Кенигсберга и опять был ранен, на этот раз тяжело. С загипсованной ногой увезли его в глубокий тыл.
И случилось так, что попал он в госпиталь неподалеку от станции, до которой ехал домой Кузовлев.
Но не знал Орешин адреса Кузовлева, а помнил только область, откуда тот был родом. Потому и в голову ему не пришло разыскивать здесь своего боевого товарища.
Война огненным валом давно уже катилась по вражеской земле и, видать, заканчивалась. Но Федор Орешин все еще жил фронтовыми думами и чувствами, пока не повернуло их в другую сторону одно событие.
В палату пришли раз в воскресенье шефы – две девушки из ближнего колхоза «Рассвет». Надев халаты, они несмело ходили от одной койки к другой, тихонько разговаривая с тяжелоранеными. Каждому из них девушки доставали из плетеной корзинки бумажные свертки со свежими продуктами, оставляя их на тумбочках. Среди раненых было много колхозников, и они жадно начали спрашивать девушек, как идет в колхозе сев, хороши ли нынче озимые, много ли вернулось с фронта людей…
Орешин внимательно прислушивался к разговору, хотя и мало понимал в колхозных делах. Его особенно поразило, что в колхозе сеют вручную. Оказывается, некому починить сеялки. В МТС не хватает тракторов, некоторые из них поломались, а запасных частей нет, и поэтому в колхозе пашут на лошадях.
– Кто же у вас пашет? – спросил Орешин у худенькой рыжей девушки с быстрыми светло-карими глазами.
– Мы и пашем… – смущаясь и робея, сказала она.
– А сеет кто?
– Да опять же мы, – засмеялась девушка. – Старикам одним не управиться, так мы у них выучились и сеем.
Она все запахивала обветренными руками халат, очевидно, стараясь скрыть под ним полинявшее, заношенное платье.
Туфли у ней тоже были старые, уже стоптанные, а худые чулки заштопаны и зашиты в нескольких местах.
Подумав, что девушка, собираясь сюда, надела, наверное, все лучшее, Орешин вздохнул и молча сел на койку. Что-то сдавило ему горло, мешая дышать.
А она стояла рядом и весело рассказывала, как училась пахать и сеять, потом с гордостью заявила, что их комсомольское звено получило самый высокий урожай по району.
– Как вас зовут? – спросил Орешин, невольно улыбнувшись.
– Марусей.
К ней подошла толстенькая кудрявая подружка, они попрощались вскоре со всеми и ушли.
В палате долго молчали все, потом кто-то сказал восхищенно:
– Геройские девчата!
А рябой солдат, перекатывая на подушке круглую бритую голову, чтобы видеть лица соседей, заговорил:
– Трудно им. Мы, мужики, лежим вот тут, нас, кормят, одевают, ухаживают за нами, как за малыми ребятами. А они, девчата эти, да бабы одни почти в поле бьются…
Задумчиво глядя в окно, улыбнулся вдруг светлой, необычной на суровом лице, нежной улыбкой.
– Без Маруси мы, братцы, пропали бы! Она нам и оружие делает, и шинель шьет, и хлебом кормит… Меня, раненого, санитарка из боя вынесла. И всего-то ей лет двадцать, курносенькая такая, волосы, как лен. Спрашиваю: «Как тебя, милая, зовут, чтобы знать, кто мне жизнь спас?» – «Марусей. А ты, – говорит, – молчи и лежи тут, а я за другими пойду». Ну, отвезли меня в медсанбат. Там попал я в руки хирургу. Лица его не разглядел под маской, только вижу – женщина. Глаза большущие такие, строгие… Быстро она со мной управилась, да так ловко, что я диву дался. А медсестра мне и говорит: «Нечему удивляться. Наша Мария Петровна, – говорит, – восемьсот операций уже сделала. Вот она у нас какая!» Ну, приехал я сюда, в госпиталь, и опять в Марусины руки попал. Няня Маруся вымыла меня, в кровать уложила. Другая, Мария Тихоновна, осколок мне из ноги достала…
– Нет, братцы, без Маруси мы никуда! Ей бы, этой самой Марусе нашей, памятник поставить! Про нее бы песню сложить да спеть, чтобы за сердце брала! Жалею вот, бесталанный я, не умею ни складывать песен, ни петь!..
Но песня про Марусю нашлась, хотя и не такая, о какой мечтал рябой солдат, но душевная. Ее запели тихонько в углу два пожилых солдата. В палате все призадумались, притуманились сразу, вспоминая кто жену, кто невесту.
И вот уже запела вся палата, каждый встречал в песне свою любимую.
Здравствуй, милая Маруся,
Здравствуй, светик дорогой,
Мы приехали, Маруся,
С Красной Армии домой.
А ты думала, Маруся,
Что погиб я на войне,
Что зарыты мои кости
В чужедальней стороне…
Долго не спал Орешин в эту ночь. А утром пошел к начальнику отделения.
– Прошу, товарищ майор, в колхоз часика на три отпустить, тут совсем рядом. По ремонту хочу помочь. Я осторожно…
Майор, грузный старик с белой щетинистой бородой, молча посмотрел у Орешина ногу.
– И чего мне только с вами делать? Одиннадцатого сегодня отпускаю: кого – в колхоз, кого – на завод, кому, видите ли, доклад в цехе нужно читать, кому – ремонтом заниматься… Еле ходит, а туда же! Ох, подведете вы меня под трибунал!
И закричал сердито:
– Идите, да чтобы к ужину быть здесь!
Дорогу в колхоз указала Орешину женщина, ехавшая мимо госпиталя в телеге.
– Это в Курьевку, что ли? Прямо проселком так и ступайте, потом направо.
Орешин пошел проселком.
Ослабевший от свежего воздуха и ходьбы, он добрался до колхоза часа через два. Отдохнув минут десять у околицы на траве, пошел переулком, приглядываясь, у кого бы спросить, как найти председателя. И вдруг остановился, словно его толкнули в грудь. На задворках грузный черный старик в полосатой рубахе, босиком тащил по земле за ручки плуг. Ему помогали две женщины, взявшись за постромки, – одна молодая, с высоко подоткнутым подолом, другая постарше, с темными руками и лицом, словно пропеченная на горячем солнце.
Подняв плуг за ручки и воткнув его в землю, старик хрипло скомандовал:
– Ну, бабы, берись дружнее.
Женщины перекинули постромки через плечо и потянули за собой плуг, увязая в земле босыми ногами.
Когда Орешин подошел к изгороди, они тянули плуг уже обратно. Колесо его невыносимо взвизгивало и скрежетало, старик покрикивал на женщин, мелко семеня за плугом по рыхлой борозде…
– Провались оно пропадом! – злобно проговорила пожилая женщина, напрягаясь так, что жилы на шее у нее вздулись и лицо побагровело.
– Стой! – неистово закричал Орешин.
Все трое остановились и с молчаливым удивлением, даже с испугом, уставились на него.
– Вы… что это делаете?
Старик опустил ручки плуга и неторопливо подошел к Орешину, приглядываясь к нему круглыми ястребиными глазами.
– Участочек свой подымаем, товарищ военный. Лопатой проковыряешься тут неделю… А время-то не ждет, рассаду высаживать пора, да и картошки тоже хочется ткнуть маленько…
Бледнея от возмущения и внутренней боли, Орешин выкатил на него и без того большие глаза.
– Но почему же… на себе? Ведь это же, как бы сказать… позорный факт. Ведь люди же вы! Лошадей у вас в колхозе нет, что ли?
Губы его прыгали, руками он судорожно вцепился в верхнюю жердь изгороди.
Старик опасливо покосился было на Орешина, потом улыбнулся виновато, с жалостью глядя ему в лицо.
– Вы не принимайте близко к сердцу, товарищ военный. Все едино ведь, что лопатой, что плугом: и тут, и там хрип гнешь. Стыдно, конечно, а что же сделать? Лошади-то все на севе заняты. Не дают их…
Орешин перебил его сердито:
– Где у вас председатель?
Повернувшись вправо, старик долго всматривался туда из-под руки.
– Бригадир вон стоит, а председатель в город уехал…
– Не тот, что в военном – бригадир-то?
– Он, он самый….
Одернув гимнастерку, Орешин сказал грозно:
– Сейчас мы с ним поговорим. По-своему. По-солдатски.
Высокий солдат с подвязанной рукой стоял спиной к Орешину около покосившегося навеса и наблюдал, как долговязый парень запрягает лошадь в плуг.
– Пошевеливайся, – учил его солдат. – Не на гулянку едешь. Войлок-то под седелку подложил? А то холку у лошади собьешь. Подпругу крепче подтяни.
Парень молча и быстро исполнял, что ему говорил солдат. Он уже хотел ехать, как солдат опять остановил его.
– Не так я тебя учил постромки завязывать. Завяжи как следует.
Помолчав, спросил:
– Куда сначала поедешь-то?
– За овражек, – сиплым голосом отвечал парень.
– Поезжай. Я приду потом, посмотрю.
Заслышав сзади шаги Орешина, солдат оглянулся.
Как только глянул Орешин на широкое крутолобое лицо с зеленоватыми глазами, так и остановился в удивлении.
– Кузовлев!
Солдат развел руки, радостно улыбаясь.
– Товарищ сержант! Федор Александрович! Каким ветром?
Они обнялись и расцеловались. Минут пять наперебой расспрашивали друг друга, не успевая отвечать.
Когда первый пыл встречи прошел, Орешин дернул Кузовлева за рукав.
– Садись. Не думал я, что при первой же встрече нам, Елизар Никитич, придется ссориться…
– А что? – встревожился тот, усаживаясь на бревно.
– Как ты мог допустить такой безобразный факт, чтобы колхозники свой огород на себе пахали? Как, спрашиваю?
– Где? – вскинулся Кузовлев.
Орешин молча махнул рукой в сторону задворок.
Обеспокоенно взглянув туда, Кузовлев нахмурился.
– Назар Гущин это. Ведь экий мужик для себя жадный, И кто его заставляет?!
Орешин насмешливо покосился на Кузовлева.
– А ты ему лошадь дал, чтобы огород вспахать?
Еще больше нахмурившись, Кузовлев упрямо сказал:
– Лошадей никому не дам, пока колхозную землю не запашем. А Назар Гущин этот не в колхозе дохода ищет, а на приусадебном участке…
– Разве колхозу вред, ежели колхозник дополнительно получит с приусадебного участка?
– Самый настоящий… – не сдавался Кузовлев. – Займутся люди своими участками, а колхозную работу упустят.
– Нет, ты меня не убедил, – вставая, сказал сержант. – Я ведь хоть и заводской человек, а колхозный Устав читывал. Приусадебный участок колхознику для подспорья даден, как бы сказать, для сочетания личных интересов с колхозными… Вот. Поэтому должен ты помочь колхозникам вспахать участок. А в это время они пускай на колхозную работу идут.
Кузовлев молча жевал соломинку, тяжело раздумывая.
– Ладно, выделю завтра трех лошадей с полдня. Погляжу, что будет.
– Тогда пойди к Гущину и скажи, чтобы не мучился зря и людей не волновал.
Кузовлев сердито махнул рукой.
– Успеется. Его, старого дурака, и поучить не грех.
Одергивая гимнастерку, Орешин глухо сказал:
– Пойдите сейчас к Гущину и скажите, что завтра будет лошадь. И прекратите этот позор сейчас же.
– Есть прекратить позор, товарищ сержант. Разрешите идти?
– Идите.
Вернувшись минут через десять, Кузовлев застал командира в глубоком раздумье.
– До того я осерчал, товарищ сержант, на этого упрямого старика, что плуг из борозды у него выбросил, а постромки, те аж на крышу закинул…
Орешин посмеялся, но ничего не сказал больше.
– Ну, теперь, товарищ сержант, в гости ко мне прошу, – хлопнул его Кузовлев по плечу. – Пообедаем, со свиданием выпьем маленько…
– Спасибо, – улыбнулся Орешин. – В другой раз не откажусь. А сейчас не за этим пришел. Девчата ваши вчера были у нас, сказывали, что сеялки в колхозе стоят. Хочу взглянуть, нельзя ли что-нибудь сделать…
– С сеялками беда, это верно! – пожаловался Кузовлев. – Кабы не болела рука, сам бы отремонтировал. Одну хотя бы наладить, а то ведь по старинке, из лукошка сеем…
И махнул здоровой рукой в поле, где два старика, неподалеку от дороги, неторопливо, как аисты, вышагивали по пашне босиком, в засученных по колени штанах и с лукошками через плечо. Забрав горсть зерна, они щелкали им о лукошко, отчего зерна дождем разлетались в стороны. Грачи и галки преследовали севцов по пятам, подбирая даровую добычу.
Поодаль сеяла из лукошка женщина, так же медленно шагая по пашне и мерно взмахивая рукой. Орешин подумал было, не Маруся ли это, но ошибся: женщина была пожилая, небольшого роста, черноволосая.
За севцами, важно выступая, поехали с боронами ребятишки в отцовских кепках и в выцветших рубашонках. Подражая взрослым, они грубо кричали на лошадей, но те уже знали истинную силу маленьких хозяев и даже ухом не вели от их криков.
– Показывай сеялки, – встал Орешин. Оба пошли под навес, где валялись разные поломанные машины, побуревшие от ржавчины. Крыша над ними светилась дырами. Видать, не раз на машины лил дождь. Были тут и сеялки. Колеса их успели уже обрасти травой.
Осмотрев сеялки, Орешин сел на чурбан и спросил:
– Тебя, Елизар Никитич, учили в армии, как нужно материальную часть содержать?
– Это ты к чему?
– Да вот по машинам вижу: не задержалась в твоей голове эта наука.
– Я здесь без году неделя.
Орешин сердито закричал:
– Если бы ты знал и видел, как эти машины делают, тебя бы сейчас совесть загрызла. А ты сияешь, как медаль.
Но Кузовлев уже не сиял.
Они, безусловно, поссорились бы, но Орешин вдруг повеселел и встал:
– Не серчай, служба. Ну-ка, помоги мне!
И они начали выкатывать сеялки из-под навеса, уже полушутя ругая друг друга:
– Держи крепче, черт косорукий!
– Сам-то попроворней ходи, колченогий.
Осмотрев все неисправные сеялки, Орешин решил, что две из них можно наладить сейчас, если для них снять недостающие годные части с остальных. У Кузовлева нашелся гаечный ключ и молоток. Хотя Орешина от слабости мучила одышка, а больная нога его «скулила» так, что не раз приходилось садиться отдыхать, все же одну сеялку направил он довольно быстро.
– Ну и мастерина же ты, Федор Александрович! – дивился Кузовлев, оглядывая и проверяя готовую машину.
Зато с ремонтом другой сеялки получилась заминка: нечем было заменить одну негодную деталь, которой Орешин при первом осмотре не заметил. Совершенно расстроенный, он долго вертел ее в руках, что-то соображая, потом приказал:
– Разогревай горн. Попробуем сварить…
В маленькой прокопченной кузнице было сумрачно и прохладно, пахло застоявшейся гарью, железом, землей. Посреди кузницы на толстом низком чурбане стояла наковальня, на другом чурбане, врытом в землю, укреплены были слесарные тиски.
Растроганно перебирая руками немудрый инструмент, валявшийся в беспорядке около наковальни, Орешин улыбнулся светло и грустно. И такая огромная тоска по родному заводу прилила вдруг к сердцу, что, когда зашумел и застрелял искрами горн, слезы закипали у Орешина на глазах.
– Настрадался и я, дружок, по работе, по земле, – ласково заворчал в потемках Кузовлев. – Как приехал, неделю по полям ходил, наглядеться никак не мог.
Сварив сломанную деталь, Орешин не утерпел, отковал еще одну. Пока он опиливал, подгонял и ставил ее на машину, Кузовлев успел распорядиться, чтобы обе сеялки везли в поле.
Обедать однополчане пошли усталые, но довольные. Настасья – жена Кузовлева, высокая и статная, брови дугой, когда-то очень красивая, должно быть, молодо ходила по избе, накрывая стол и счастливыми глазами взглядывая на мужа. Видно было, что на душе у ней праздник. Да и в доме выглядело все праздничным: на полу пестрели всеми цветами новые половики, около зеркала висело ярко вышитое полотенце, старенькие, но чистые занавески белели на всех окнах. На столе лежал свежевыпеченный хлеб.
– Угощать-то больше нечем, – виновато улыбнулась Настасья, ставя на стол яичницу. Отперев облупившийся посудный шкаф, она осторожно вынула пузатый графин, на дне которого поблескивала водка.
Поставив графин перед мужем, села поодаль на лавку, жадно прислушиваясь к разговору.
Однополчане выпили по рюмке за встречу, помянули с грустью лейтенанта Суркова.
– Трудно, поди, жили тут? – спросил Настасью Орешин, глянув на ее побелевшие виски, на горестные морщины около губ и под глазами.
Спросил и пожалел: лицо Настасьи некрасиво сморщилось от плача, она молча отвернулась и вытерла слезы концом платка.
– Я, Федор Александрович, думал, что разруха у них тут полная, – заговорил вместо нее Кузовлев, отодвигая пустую рюмку. – А приехал и вижу: хоть и поослабили хозяйство, а скот сохранили, да и сеют ненамного меньше, чем до войны. Недаром на фронте-то мы нужды в хлебе не видели! А без колхозов что стали бы делать?
Вздохнул сердито:
– Тяжело, конечно, им, женщинам, тут без нас! Да и обносились совсем. Купить-то нечего стало…
– Кончилась бы только война, всего опять наработаем, – уверенно, снова повеселев, сказала Настасья и заторопилась. – На ферму идти мне нужно. До свидания.
Она подала Орешину жесткую руку.
– Чуяли мы на фронте вашу помощь, – растроганно сказал Орешин. – Спасибо.
Не мешкая, однополчане пошли в поле взглянуть, как работают сеялки. На широком, свежезабороненном участке белели вдалеке платки и рубахи севщиков. Кто-то ехал оттуда на сеялке к дороге. Оба сели в ожидании на траву, около канавки.
– О чем же ты запечалился, Федор Александрович? – спросил Кузовлев, видя, что сержант глядит в сторону.
– Домой, на завод скорее надо… – сердито заговорил Орешин. – Теперь уж, поди, и без меня довоюют. Завтра же буду просить о выписке…
– Куда ты с такой ногой? Лечись знай.
– А землю ты чем обрабатывать будешь? – закричал вдруг Орешин, выкатывая на Кузовлева злые глаза. – Думаешь, скоро машины наладимся выпускать? Ведь ежели по одной только сеялке каждому колхозу дать, сколько же их сейчас нужно?.. А если еще по молотилке, по жнейке? Нам хлеба сейчас больше сеять надо, народ-то натерпелся за войну. А без машин хозяйство быстро не поднимешь…
– Это верно. Трактором-то вон у нас один массив только обрабатывать успевают. Мало их сейчас, тракторов-то. Да и другие машины поломались все.
К дороге подходила лошадь, запряженная в сеялку. Уверенно держа в руках вожжи, на сеялке сидела девушка в клетчатом платочке, красной майке и кирзовых мужских сапогах.
– Елизар Никитич! – еще издали закричала она. – Семена кончаются. Скажи, чтобы везли скорее, а то стоять будем…
И чем ближе подъезжала, тем больше убеждался Орешин, что это Маруся.
– Сеялки-то хорошо работают? – поднялся навстречу ей Кузовлев.
– Тпру!
Она ловко спрыгнула на землю, взяла лошадь под уздцы.
– Хорошо идут. Теперь мы, Елизар Никитич, по сельсовету раньше всех кончим…
Увидев Орешина, сразу узнала его.
– Ой, какое вам спасибо! – слышал он ее ликующий голос. Она уже влезла снова на сеялку и чмокала губами, дергая вожжи.
И пока красная майка девушки не превратилась в маленький огонек, Орешин все стоял и смотрел в конец поля.
– Савела Боева дочка, председателя нашего… – говорил сзади Кузовлев. – Звеньевая она тут у нас, и участок этот ихний, комсомольский…
Орешин обеспокоенно взглянул на часы.
– Пора мне, Елизар Никитич.
– Не торопись. Я тебя на лошадке доставлю.
– Нет уж, – запротестовал Орешин. – Ты лучше на ней Гущину огород вспаши.
– Дался тебе этот Гущин… – недовольно бурчал Кузовлев, идя за ним.
Вместе дошли до овражка, за которым молодые ребята пахали пар. Около дороги, понурив голову, стояла запряженная в плуг лошадь. Молодой парень, долговязый, с желтыми кудрями, тот самый, которого Орешин видел утром, стоял около плуга и устало вытирал пот с лица. Увидев Кузовлева, он бросил цигарку и затоптал ее ногой.
– Отца-то у него на фронте убили, – говорил о парне Кузовлев, испытующе наблюдая за ним. – Первый год пашет. Оно бы и рановато еще, да что сделаешь?
Подошел к борозде, поковырял носком сапога шоколадную землю, взял ее в руки, растер, потом смерил пальцем толщину пласта.
Недовольно спросил парня:
– Давно, Ленька, куришь?
Ленька густо вспыхнул и, избегая взгляда бригадира, сумрачным басом ответил:
– С год.
– Курить-то выучился, а пахать не умеешь, – сердито сказал ему Кузовлев. – Видишь, ил-то наверх выворачиваешь?! Надо пустить помельче. Да и борозду прямей держи, а то прополз, как червяк…
– Пошел я, Елизар Никитич, – сказал Орешин. – Не хочу начальника нашего в госпитале подводить. Прощай, друг!
– Ну, прощай, Федор. Спасибо за помощь. Не забывай боевых дружков. Пиши. А то жить приезжай сюда, коли в городе надоест…
– Не забуду, – улыбнулся Орешин. – Вот как только новую машину колхозу дадут, так и знай – Федор Орешин прислал.
– Ежели на то пошло, и меня не раз вспомянешь, – хитро засмеялся Кузовлев. – Возьмешь в руки хлеб, помни – Кузовлев его вырастил.
– Во-во! Это правильно. Выходит, не обойтись нам друг без друга.
Они крепко обнялись и расцеловались. Вытирая кулаком замутившийся глаз, Кузовлев быстро пошел к плугу.
– Н-ну, трогай!.. – сердито закричал он на лошадь и ровно, не качаясь, пошел за плугом. Земля послушно ложилась вправо от него широким черным пластом. Борозда была прямой, как полет стрелы.
– Чувствуешь? – спросил Орешин Леньку.
Ленька улыбнулся, тоже восхищенно глядя пахарю вслед.
– Ага.
– То-то! Учись.
Подмигнул Леньке и неторопливо зашагал по дороге.
Пройдя метров сто, оглянулся. Пахарь с конем поднялся уже на вершину холма, резко означившись на вечернем небе. Видно было, как черный конь, мерно поматывая головой, твердо опускает на землю тяжелые копыта, а за ним шагает солдат Кузовлев. Свежий ветер пузырем вздул у него на спине гимнастерку, растрепал и взвил черным вихрем гриву коня…
Сержант приложил руки ко рту трубкой и крикнул:
– До свида-а-ания!
Остановившись, Кузовлев снял пилотку и замахал ею над головой. Чуть слышно ветром донесло оттуда:
– Счастливого пути-и-и!
