Текст книги "Черная кровь ноября"
Автор книги: Ашира Хаан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)
– Почему стоим?
Даже не оборачиваясь, парень объяснил сердито:
– Паровоз ногу чешет.
– Нашел время! – столь же сердито возмутился я. – Мог бы и на ходу почесать…
– Пятку-то? – удивился парень. – Попробуйте сами…
Подурачив еще малость друг друга, мы рассмеялись оба. Я поинтересовался:
– Куда едете?
– До Степахина.
– Так мы же земляки! Раменский, поди?
– Нет, из Курьевки. Окончил вот зоотехникум, отдыхать еду…
– Из Курьевки? А чей же вы?
Очень уж знакомое что-то было в узком лице его с прямыми толстыми бровями и горбинкой на носу. Я так и встрепенулся в смутной догадке:
– Ромка Синицын?!
Парень широко открыл на меня недоумевающие глаза и вдруг просветлел доверчивой, ребячьей улыбкой.
– Здравствуйте, Алексей Тимофеевич! Гляжу на вас: порода-то, вроде, зоринская, а вот не признал сразу. Да ведь как уехали, так и не бывали дома-то…
И протянул мне загорелую крепкую руку:
– Сейчас я в купе к вам переберусь…
Пока шумно возился он со своим багажом за стенкой, у меня никак не выходил из памяти драчливый мальчишка с большой встрепанной головой на тонкой шее и облупленным розовым носом, весь черный от загара и грязи, в изодранной, перепачканной ягодами рубашонке.
Мог ли я думать, что встречу его нынче зоотехником? Вот те и Ромка!
Мне до того не терпелось услышать о своих стариках и о Курьевке, что я чуть сам не побежал в купе к нему. Но Роман скоро явился и, кинув пузатый желтый баул на полку, сел к окну, напротив меня.
Не иначе, был он в техникуме ярым физкультурником: корпус держит прямо, плечи развернуты, а мускулы на руках так и перекатываются под рубахой мячиками.
Часа два донимал я его расспросами. В середине разговора, нарочно зевнув, спросил с заколотившимся сердцем о Параше Дареновой.
– Ничего живет, – взаправду зевнул замученный Роман. – С мужем ей, правда, не повезло, за воровство его посадили. Да он уж и срок отбыл, только домой почему-то не едет. Может, людей стыдится или еще что. На Севере сейчас где-то работает…
– Пишет ей?
– Пишет. Давно к себе зовет, да не едет она…
Безотчетно я обрадовался этому вначале, но шевельнулась вдруг во мне давно заглохшая обида. Ведь когда-то и на мой зов не приехала Параша!
Мне даже стало жалко ее мужа: «А может, любит он ее так же, как я когда-то любил, и ждет ее который уж год напрасно, как я ждал когда-то?»
Отвернувшись к окну, сказал зло Роману:
– Кабы любила мужа, на край света небось поехала бы за ним, не посмотрела бы, что за воровство судился…
Роман тряхнул темным чубом, резко отбросив его со лба.
– Зачем ей к нему ехать? За побоями? Думаете, Семка перевоспитался там? Как же!
Взглянул на меня исподлобья и усмехнулся:
– Любовь тут ни при чем. Про любовь только в кино показывают да в книжках пишут.
Желая переменить разговор, я спросил:
– Куда же тебя назначили работать?
Он сразу встрепенулся и заговорил обиженно:
– Хотелось мне, Алексей Тимофеевич, в свой колхоз попасть, да не удалось. В другой район, бюрократы, посылают…
– Там, видно, зоотехники нужней…
– Да ведь в Курьевку наверняка зоотехника пришлют.
– А почему тебе именно в Курьевку хочется? На мамины лепешки?
– Нет, не потому, Алексей Тимофеевич, – тихо заговорил он, уставясь перед собой глазами в невидимую точку. – У меня ведь в Курьевке отца в коллективизацию зарубили кулаки. Слышали, поди? Так вот я и решил: буду работать в Курьевке, дело батькино продолжать…
Мне было стыдно за свой бестактный вопрос. А Роман, все больше восхищая меня молодой, чистой горячностью, говорил:
– Андрею Ивановичу вон сколько разных должностей предлагали, а он никуда не поехал, так в Курьевке и остался. «Пока, – говорит, – колхоз не поставлю на ноги, не тронусь отсюда. Я, – говорит, – слово такое над могилой Ивана Михайловича дал».
Помолчав, Роман двинул опять сердито бровями.
– Нет, я своего добьюсь! В области откажут – самому Калинину напишу. – Поглядел в окно и стал снимать с полки баул. – Подъезжаем, собирайтесь, – И с чувством гордости сказал: – Вам теперь и не узнать, поди, Курьевки-то!
Я пожал плечами.
– А что там измениться могло? Разве что березы выше стали да три-четыре новые избы в деревне прибавилось…
– Ну, не скажите! – обиделся Роман. – Я как приеду, бывало, на каникулы, всякий раз перемену вижу.
– Например?
Но нам не удалось договорить.
Промелькнула за окном знакомая водокачка, две лошади около станции, запряженные в таратайки.
Уж не нас ли кто приехал встречать?
Я кинулся к окну и сразу увидел на перроне отца.
Сердце у меня дрогнуло от жалости и радости: прежде осанистый, высокий, русобородый, отец поседел за время нашей разлуки и заметно ссутулился. В порыжевшем картузе, вылинявшей ситцевой рубахе и высоких старых сапогах, он как-то особенно близок и дорог был мне по старой памяти. Должно быть, приехал сюда прямо с поля. Жадно шаря глазами по окнам вагонов, он взглянул раз в мою сторону, но взгляд его даже не задержался на мне. Рядом с отцом стояли Василий с Михаилом и тоже глядели в окна вагонов и на выходящих пассажиров. Первым нашел меня глазами Василий и поднял обрадованно кепку над головой.
– Дядя Тимофей! – закричал у меня над ухом Роман. – Мы здесь.
Тогда взглянул в нашу сторону и отец. Вздрогнув, он уставился на меня и все глядел, глядел, не узнавая.
К окну подбежал нарядный кудрявый Михаил в синем костюме и ярком галстуке.
– Давай чемодан-то сюда, Алешка!
Я сунул ему в окно чемодан, а сам заторопился к выходу, расталкивая людей.
Мы молча обнялись с отцом, и я почуял, как теплая слеза его упала мне на шею.
4
Да уезжал ли я в самом деле из родного дома?
Только в юности, вот в этой же самой светелке просыпался я с таким радостным ощущением праздничности!
Все, все здесь и сейчас было, как в юности: за окном перешептывались, словно кумушки, старые березы, а в их зелени синими лоскутьями трепыхалось майское небо, на полу лежало, струясь, солнечное кружево, неистовый петушиный крик бился в стекла с улицы…
Недоставало лишь ласковой материнской ругани: «Да идешь ли ты, облом эдакий, завтракать-то! Второй раз тебя бужу. Вот возьму сейчас вицу…»
Но явилось и это. Проскрипели три ветхие ступеньки в светелку (мать и раньше боялась подниматься выше).
– Алешенька, вставай завтракать! Второй раз кличу…
Только нынче она уже не называла меня «обломом» и не грозила, как бывало, вицей.
Я вскочил и проворно сбежал вниз умываться. Большеухий дедовский рукомойник висел в сенях на том же гвозде и на той же конопляной веревке. Еще в детстве отбил я у него нечаянно краешек железным ковшиком и теперь, вспоминая, как мать отшлепала меня за это, с невольной опаской стал наливать в памятный рукомойник тем же ковшиком воду из кадки.
До чего ж хорошо поутру ополоснуть горячее лицо студеной водой и крепко утереться жестким домотканым полотенцем!
Прыгая через ступеньку, я вернулся в светелку, мигом оделся и вытащил со дна чемодана этюдник, складной мольберт и холст. Решил идти сразу после завтрака в лес, писать. Уже укладывая снова в чемодан книги, задержал в руках толстую клеенчатую тетрадь, в которой начал вести эти записки.
Что с ними делать?
Открыл первую страницу и тут же, сидя на корточках около чемодана, перечитал, заново переживая все, чем так волновался, горел и мучился в последнее время. Вспорхнуло испуганно и отлетело разом ощущение юности и праздничности.
Вздохнув, я грустно удивился вслух:
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
И уже совсем невесело усмехнулся над собой:
«Притомился мой розовый конь, спотыкаться стал. Чует, что хозяин поводья опустил и не знает сам, куда едет».
За окном неслись в синеве друг за дружкой растрепанные ветром облака, рваные, лохматые, как мои чувства…
На лесенке опять заскрипели ступеньки.
– Алешенька, да будешь ли вставать-то! Третий раз уж тебя кличу…
Я сбежал вслед за матерью вниз, в избу. За столом никого не было. На самовар уже смело садились мухи, но над яичницей, слава богу, они только еще кружились, не решаясь приземляться.
– Ушел в поле отец-то, – говорила мать, гремя посудой, – посевы глядеть. Он у нас инспектор по качеству! А за Михаилом чуть свет Андрей Иванович приходил. Плотину на ручье плануют делать.
И, гордясь сыном, похвастала:
– Хвалит Андрей Иванович Михаила-то! Всяку машину, говорит, чинить может. Знамо дело, инженер!
Мать какой была, такой и осталась: сухонькой, верткой, неугомонной. Только морщин около глаз прибавилось, она все глядела на меня испытующе, стараясь понять, Что со мной сталось. Не раз ловил я на себе ее участливый, скорбящий взгляд. Все матери таковы: непутевых детей они любят и жалеют больше.
– А Василий где?
– По хозяйству занялся! – с такой же гордостью, как и о Михаиле, начала рассказывать она о старшем сыне. – Как приехал, с первого же дня всю постройку оглядел, да отцу-то и говорит: «Дом у тебя, батько, совсем скособочился, надо его поднять, да камни под углы подложить. Нижние-то венцы вон гнить уж начали!» Третьего дни лошадь попросил у Андрея Ивановича да из выгона и привез камней-то. А сегодня опять с утра около дома хлопочет…
Я взглянул в окно. Василий, заправив под угол дома два бревна и положив на концы их старую дверь от хлева, с упоением кидал на нее лопатой землю. Полное розовое лицо его блестело от пота, а светлый чуб потемнел и прилип ко лбу. Ничего не замечая кругом, Василий счастливо улыбался и, когда отдыхал, опершись на лопату, о чем-то беседовал сам с собой. Натосковался, видно, по дому да по крестьянскому труду.
В городе он мало изменился с виду. Сними с него городскую одежду – от колхозника не отличишь. Но стал общительнее, разговорчивее, газеты читает и любит о политике потолковать. Это, пожалуй, самая заметная перемена в нем. На заводе он в ряду лучших стахановцев, а вот скупость мужицкая осталась у него. Вчера Михаил дал отцу триста рублей, за что Василий долго ругал брата.
– Куда ему столько? – возмущался он. – Теперь вот и мне три сотни отвалить надо. Хватило бы и двух.
– Крохобор! – язвил Михаил. – Свои деньги считать любишь, а чужие нет. Посчитал бы, сколько отец на нас тратит. По городским-то ценам обед отцовский стоит не меньше сотни. Вот и разложи на всех. Живем тут, как в санатории.
Василий надулся, поскреб в затылке, не сказал больше ничего.
Вот уж кто действительно изменился, так это Михаил! Он и раньше любил пофорсить, а теперь прямо щеголем стал: костюм на нем с иголочки, рубашки шелковые, туфли лаковые, галстуки один другого цветастее. Для форсу и очки носит в роговой оправе с простыми стеклами. И говорит по-ученому, иной раз такие слова ввертывает, что и сам их толком не понимает. Опять же для того, чтобы пыль в глаза пустить.
Но что хорошо в нем и чему я завидую – он всюду дома и всегда на людях, во все вмешивается самоуверенно и всем хочет помочь. Недели не прошло, как приехал, а уж и лекцию колхозникам прочел о международном положении, на которую собралось народу с пяти деревень; и двигатель нефтяной отремонтировал на току, и драмкружок успел сколотить, пьесу хочет поставить. Подумаешь, режиссер какой! Надул, между прочим, в уши учителке, что она от рождения актриса.
В окне появилась мокрая голова Василия.
– Сними, Алешка, самовар со стола! Сейчас дом поднимать буду…
Не успел я поставить самовар на пол и сесть снова за яичницу, как за окном качнулись и начали оседать избы, березы, скворечницы…
Мать, охнув, схватилась за дверной косяк. А Василий на улице уже возился с камнями. Подложил их, кряхтя, под углы и стал сбрасывать землю с настила. Дом скрипнул и тихо опустился на новый фундамент.
– Экой мужик хозяйственный! – радовалась мать, глядя на Василия в окно.
Ворвался в избу с улицы Михаил, на ходу снимая шляпу и пиджак. Уже сидя на лавке в одних трусиках, заторопил мать:
– Давай мне, Соломонида Дормидонтовна, штаны какие-нибудь похуже и сапоги…
– Зачем тебе, блажной?
– Разве не слышишь, в доску бьют? Всем колхозом плотину сейчас будем делать.
Влез в старые отцовские штаны, обул сапоги с загнувшимися носами.
Потом схватил меня за плечо.
– Пошли, Алешка! Покажись хоть народу-то, а то сидишь третий день за печкой, как старый кот.
Мать и меня обрядила в какое-то отцовское старье.
– Оре вуар, маман! – помахал ей рукой Михаил.
Следом за ним и я вышел на крыльцо. Василий, бросив работу, насмешливо оглядел нас.
– Куда собралась, интеллигенция?
– Плотину строить, – шагнул к нему с крыльца Михаил. – А ты чего тут ковыряешься?
– Ручки замараете! – не унимался Василий. – Надели бы перчатки, а то вот варежки могу дать…
– Ты мне лучше орудие труда отдай! – потянулся Михаил к лопате.
Как и раньше, они не переставали ссориться и шутя и всерьез.
– Погоди, погоди! – ухватился за ручку лопаты Василий. – Она мне сегодня нужна. Я вот с домом управлюсь да пойду яблони в саду окапывать.
– Подумаешь, важность какая! – ловко отбирая у брата лопату, сказал Михаил. – Ты этой лопатой индивидуальное хозяйство укрепляешь, а она мне для общественного дела нужна.
Василий растерянно умолк и, плюнув с досады, стал закуривать. И пока разминал папиросу, надумал, что ответить:
– Раз ты считаешь, что отцу помогать зазорно… – начал было он, как Михаил перебил его:
– Сначала колхозу, а потом ему.
– Много ты ему помог! – озлился Василий. – Дом поднять и то ума не хватает. Инженер липовый! Учат вас, дураков, на нашу шею. Про рычаги какие-то мне третьего дни говорил… А я вон взял два бревна да и вывесил…
– Вывесил! – передразнил его Михаил. – Тут и дела-то на два часа, а ты второй день возишься. Бревна-то подлинней выбрать надо было, тогда не пришлось бы полдня землю кидать. Чем длиннее плечо у рычага, тем усилия меньше требуется в точке приложения силы. Это любой школьник знает! А еще на курсы ходишь!
Подавив брата ученостью, Михаил сунул мне в руки отвоеванную лопату.
– Валяйте! – обиженно махнул вслед нам рукой Василий. – Мы хоть и темные, а проживем не хуже вас…
«А вдруг Параша там? – думал я, шагая неуверенно за Михаилом. – Как-то мы с ней встретимся?»
Еще издали услышали мы людской говор и смех, а когда подошли ближе к ручью, увидели там всю деревню. Мужчины с топорами и пилами сидели на берегу и курили, а женщины с лопатами пестрым хороводом толпились внизу, у самого ручья.
Нас встретили добрыми шутками и смехом:
– Ой, бабоньки, помощники-то какие идут к нам!
– Михаил Тимофеевич, пишись в бабью бригаду!
– Алеша, иди и ты к нам.
– Нет, мы его бабам не отдадим, он холостой…
– Верно, девки, женим его в Курьевке, нечего ему в городе невест искать.
Рассыпая на ходу соленые шутки, Михаил спустился с берега и тут же исчез в толпе. Я потоптался на берегу, подошел к колхозникам и, смущаясь общего внимания, негромко поздоровался.
Мне дружно ответили и, расступившись, пропустили в середину.
Кто-то душевно сказал сзади:
– Вот хоть и ученый, а не сторонится народа-то. Помогать, гляди-ко, пришел! Оно, конечно, раз из нашего брата…
Другой ответил ему:
– Разные тоже бывают и из нашего брата. Иной попадет из грязи в князи, так до его носа-то и кочергой не достанешь.
– У Зориных ребята простые. Хошь и Михаила взять, к примеру. Инженер, высшую науку прошел, а завсегда с мужиками.
– А что инженер? – резонно возразил тонкий голос. – На художника-то еще потруднее выучиться…
Я с волнением вглядывался в знакомые с детства, но сильно постаревшие, бородатые лица. Молодых же совсем не узнавал, а только угадывал по сходству с их родителями, чьи они. Меня стали спрашивать про Москву, про метро, про стереокино, кто-то полюбопытствовал, долго ли я учился и могу ли нарисовать человека, чтобы как живой был.
Андрей Иванович вежливо молчал, приглядываясь ко мне. Я сразу угадал его по тому уважению, с каким люди обращались к нему, и по спокойному, вдумчивому взгляду рыжих глаз. Усы и волосы его, подстриженные по-городскому, тоже указывали, что хозяин их часто навещал районный центр, где была, наверное, единственная на весь район парикмахерская.
Подошел Роман с большой лопатой на плече и рассмешил всех, громко и весело сказав:
– Привет стахановцам «Курьевстроя»!
Савел Боев, сидевший рядом с Андреем Ивановичем, заворчал вдруг:
– Давно бы плотину эту надо было сделать. Портки пополоскать негде, за версту с бельем бабы ходят на канаву. Да и огороды поливать нечем. Покойный Иван Михайлович, бывало, еще при единоличности заботу об этом имел, уговорил-таки мужиков запруду устроить. Конечно, разрыли ее тогда кулаки, потому как им для своей мельницы воды не хватало. Вот они, бревна-то от старой запруды, и сейчас еще торчат… Так ведь с того времени, братцы, сколько годов прошло, а мы только сегодня за ум хватились. Сами о себе подумать не хотим…
– Верно, Савел Иванович, – поддержал его, отдувая светлые усы, Ефим Кузин. – Кабы наше правление заботу имело, давно бы с плотиной были. Сейчас не старое время, уговаривать нас не надо. Только в чугунную доску брякни, – все явятся.
Сразу нахмурясь, Андрей Иванович надвинул кепку на глаза, встал.
– Давайте, товарищи, начинать! Где у нас начальник строительства?
Несколько голосов закричало сразу:
– Михаил Тимофеич.
Прибежал Михаил, развертывая на ходу чертеж.
– Бригадир плотников, ко мне!
Ефим Кузин, только что собравшийся курить, торопливо заложил за ухо цигарку и протолкался к нему.
– Тут я, товарищ начальник.
– Гляди сюда, на чертеж. Длина сруба – сорок метров, высота – два метра, ширина плотины – полтора, затворы двойные…
– Понимаю. А широк ли будет лоток?
– Один метр.
– Узковат, Михаил Тимофеич. В половодье через верх вода пойдет.
– Подумаешь, Днепр! – хохотал Михаил. – Ну, делай полтора, на всякий случай.
Савела Ивановича он назначил руководителем земляных работ.
Скоро мы остались на берегу вдвоем с Романом.
– А вы что переминаетесь с ноги на ногу? – напустился на нас Михаил. – Ты, Алешка, поскольку квалификации не имеешь, иди землю копать. А ты, Роман, по своей части: лошадьми командуй…
На дно будущей запруды уже начали спускаться первые подводы. Бабы ожили и дружно, играючи, принялись нагружать их землей. Я тоже сбежал вниз, пристроился к ним и, захваченный общим воодушевлением, стал яростно копать вязкую землю.
Подводы подъезжали теперь уже одна за другой. Некогда было даже оглянуться. Я только и видел перед собой чью-то высветленную, словно серебряную, лопату, которая всякий раз врезалась в землю вместе и рядом с моей, а на лопате ногу в маленьком сапоге и круглое колено, белевшее сквозь порванный чулок.
Кругом, не смолкая, журчал возбуждающий говор, весело плескался смех, звенели, сшибаясь, лопаты.
Раньше в деревне так самозабвенно и празднично работали только на «по́мочах», похваляясь друг перед дружкой умением и силой. Не «помочи» ли вначале и открыли мужику-единоличнику ни с чем не сравнимую радость и силу коллективного труда?
– Роман, давай подводы! – поднялся вдруг со всех сторон крик. – Что они у тебя, возчики-то, как вареные?
Тут я впервые разогнулся, чтобы вздохнуть поглубже и вытереть пот с лица. И как только поднял голову, поймали и схватили меня за сердце горящие жадной радостью глаза. Только по ним и узнал я тоненькую остроплечую Параньку в этой круглолицей, плотной и загорелой женщине в голубом платочке и вышитой белой кофте.
– Алеша, здравствуй!
Голос погрубел у ней, но был по тембру все тот же, Паранькин.
– Здравствуй, Параня. Давно не виделись мы с тобой.
– А я вас видела вчера, когда с Михаилом во дворе вы сидели… – торопливо заговорила она, все глядя на меня счастливыми, широко распахнутыми глазами.
Нас поталкивали со всех сторон, а мы все стояли на месте и не могли наглядеться друг на друга.
– Парашка, не отбивай у нас ребят! – смеясь, закричали девчата.
– Заходите ужо в гости, Алексей Тимофеевич. В соседях ведь когда-то бывали!
В людской толчее мы встретились еще несколько раз, но уже не говорили ничего, а только улыбались друг другу.
Сигнал на обед.
Когда я вышел, пошатываясь, на берег, сам удивился, сколько сделали люди за каких-нибудь четыре часа. Дно будущей запруды стало широченной канавой, словно осело на целый метр. Плотники клали в сруб уже пятый ряд бревен. Тут же Ефим Кузин с Романом ладили тесовые затворы.
Бабы дивились и ахали на берегу:
– Гляньте-ко, народом-то что можно сделать, а?!
Михаил в грязных сапогах ходил с лопатой по белым щепкам около сруба и спорил с плотниками. Неторопливо за ним вышагивал Андрей Иванович, надвинув кепку на острый нос. Увидев меня, Михаил замахал рукой:
– Алешка, пошли обедать!
Он был весело сердит, ворошил то и дело мокрые кудри пятерней и жаловался мне:
– Я ему говорю, черту длинному: «Давай маленькую гидроэлектростанцию делать. Здание сейчас построим, а оборудование я помогу достать». Главное – воду можно будет подвести из озера, на случай летнего перепада. Поэтому и водохранилище требуется делать больше. «Нет, – говорит, – не по силам еще нам это дело. У нас вон, – говорит, – скотный двор сгнил, да и сенокос подходит!».
– А может, он и прав?
– Чего ты понимаешь! – отмахнулся от меня Михаил. – Тут рискнуть надо, зато электроэнергия в Курьевке будет. И мельницу можно ставить, и ток механизировать, и в избы свет дать…
Отец с Василием были уже дома, сидели на лавках у накрытого стола, ждали нас обедать.
Озабоченно скребя темя, отец тоже ругался:
– Все делают неладно! Проворонили с весны удобрение, не успели со станции в срок вывезти. Ну, конечно, его другим колхозам и продали. А того правленцы наши не понимают, что с самой коллективизации землю мы досыта не кормили ни разу. Откуда же хорошего хлеба ждать! Вот как годика через три истощает вконец земля-то, хватим тогда голоду…
– Ты бы на правлении вопрос этот, батько, ставил, – упрекнул отца Василий. – А то шуршишь за печкой, как таракан…
Отец сверкнул на него глазами и сказал расстроенно:
– Думаешь, больно слушают нас, стариков-то!..
Не доев кашу, он выскочил из-за стола.
– Гречиху-то пересеять бы надо, вымерзла с весны. А они в правлении и не чешутся…
Уже из сеней закричал:
– Соломонида, сколько тебе раз говорено было: не давай курам овса!
– Шелапутный какой-то стал! – вздохнула у окна мать, провожая отца долгим взглядом.
5
Я до того уставал на «Курьевстрое», что Михаилу приходилось по утрам стаскивать меня с постели за ноги. Делал он это всегда с удовольствием. Но раз убежал на плотину до завтрака, забыв о своей обязанности, и в светелку поднялся ко мне отец. Покряхтывая от ломоты во всем теле, я стал одеваться. Он заворчал на меня ласково:
– Остался бы, Алексей, дома сегодня. Не принудиловку отбываешь! Потешил охоту и хватит…
Все эти дни он особенно заботливо, бережно относился ко мне и, чувствовалось, искал случая поговорить со мной. Я все оттягивал этот неизбежный и тягостный для нас разговор, но в этот раз избежать его было уже невозможно.
– Надорвешься еще, смотри, с отвычки-то! – продолжал отец. – Право слово, не ходи!
– Как же можно! – запротестовал я, торопливо обуваясь. – Еще скажут, что сбежал, белоручка, не выдержал. Да и самому интересно мне. Воду сегодня пускать будем!
Отец присел на порожек, умышленно отрезав мне выход. Стал расспрашивать, хорошо ли живу в городе, не бедствую ли деньгами, здоров ли. Как бы между прочим, поинтересовался:
– Жениться-то не думаешь разве?
– Не до того все как-то! – отговорился я. – Пока не думаю.
Насупив клочковатые брови, отец недовольно шевельнул седой бородой.
– Годов-то, парень, тебе немало. А без семьи – не жизнь. Только кукушка гнезда не вьет. Так это, говорят, божье наказание ей.
Полез в карман за кисетом, вытянув босую ногу со сплюснутыми обувью пальцами, и заговорил осторожно, неуверенно:
– Конечно, человек ты теперь городской, образованный, тебе вроде и баба нужна ученая. А только я тебе, милый сын, скажу – ученые-то бабы вольнее да привередливее, вертят своими мужиками как хотят. Ей хоть убейся на работе, а наряд подавай. Тебе жену попроще надо!
Подождал, не скажу ли я чего, но, так и не дождавшись, еще неувереннее, тише заключил:
– И ходить далеко не требуется. Чем Парашка, к примеру, не невеста тебе? Баба из себя видная, ни лицом, ни фигурой не уступит городской. Да одень ее по-городскому, так и не узнаешь, что колхозница. И работящая, и толк в ней есть. По всему району вон прославилась нынче как самолучшая картофелеводка. Мужик иной того не достигнет, чего она добилась…
Очевидно, желая предупредить мои возражения, заторопился:
– Ну, не девка она, верно. Так ведь и ты не молодец! А что замужем, так на это нонеча не глядят, лишь бы люба была. Да ведь и муж-то зашлялся у ней где-то. Сколько же его ждать? А баба в самом соку! Брал бы вот ее да и вез с собой. Коли на обзаведенье помощь нужна, за этим дело не станет. И Васька с Мишкой помогут…
Я догадался, что все домашние уже знали от Параши, наверное, о наших прежних отношениях с ней и держали семейный совет. Понял и другое. Отец наивно решил искупить разом непрощенную вину свою передо мной: уговорить меня жениться на Параше, выделить нам из хозяйства долю и с миром отправить нас в город, чего я и хотел когда-то.
И трогательно, и смешно, и горько было услышать от него все это сейчас.
Но, увы, нет дорог
К невозвратному!
Никогда не взойдет
Солнце с запада!
Разве может отец вернуть мне молодость, которую сам же отравил, выгнав меня из дома? А Параша может разве первую чистую любовь мою к ней вернуть, которую сама же задушила, обманув меня и избрав другого?
Мне казалось в эту минуту, что я обездолен навек и что только они виноваты в этом, да и во всех моих неудачах. От глухой обиды и от жалости к себе я не мог даже говорить и, сев на постель, отвернулся к окну. А что мне было говорить? Да и зачем?
Отец понял, что ему лучше сейчас уйти. Он поднялся, убито говоря:
– Раньше хоть богу можно было у попа на исповеди грехи свои спихнуть, а ноне на кого их взвалишь?!
Тихонько прикрыл дверь за собой и долго не спускался вниз, не то прислушиваясь, не то раздумывая.
Я не стал завтракать и по взвозу спустился на улицу, торопясь к запруде. Хоть и знал, что еще третьего дня Параша уехала в Москву, на Выставку, а невольно поискал глазами в людской пестроте голубой платок.
Плотники уже ставили на место затворы, последние подводы с землей поднимались друг за дружкой на берег, бабы и ребятишки торопливо подбирали и уносили от сруба щепки.
Мы втроем – Андрей Иванович, Роман и я – пошли вверх по ручью, к перемычке. Развалив наскоро лопатами тонкую земляную стенку, вернулись, не торопясь, обратно. Сначала вода лениво разливалась вширь, потом вдруг мутный вал ее погнался за нами по широкому сухому дну запруды. Мы все трое, резко побежали от него со смехом, но убежать не могли и выскочили, задыхаясь, на берег. Вал прокатился дальше. С плотины долетал до нас радостный крик. Подняв лопаты, мы тоже закричали восторженно, ликующе, как мальчишки.
На плотине открылся митинг. Савел Боев снял с головы фуражку, влез на камень и пригладил рыжий пух на голове.
– Так что, дорогие товарищи, поздравляю вас от имени правления и партийной ячейки с трудовой победой…
Переждав хлопки, заговорил растроганно:
– Надо бы нам, дорогие товарищи колхозники, о Синицыне Иване Михайловиче, первом председателе нашем, память иметь. Много он старался для улучшения нашей жизни, за то и погубили его враги. И плотину эту он первый зачал в Курьевке строить. Так что давайте звать ее Синицынской!
– Правильно, Савел Иванович, поддерживаем! – отозвались дружно со всех сторон.
Андрей Иванович встал рядом с ним и объявил благодарность строителям, а Михаилу и мне – особо, «за активную добровольную помощь колхозу». Михаил принял благодарность как должное, спокойно, глазом не моргнув. Я же взволновался чуть не до слез: не баловала меня жизнь славой.
В этот день, устав от впечатлений, я сразу после ужина ушел в светелку.
Вечер был так тих, что березы за окном стояли не шевелясь. По темнеющему небу медленно и безмолвно катились лиловыми валами тучи и, предвещая сильный ветер, густо наливались у горизонта вишнево-кровавым цветом.
Зашла в светелку мать, будто бы поправить мне постель, спросила участливо:
– Что ты, Алешенька, невеселый такой? Не заболел ли?
– Нет, мама, я ничего…
Наверное, она знала о нашем разговоре с отцом. Уходя, вздохнула:
– Видно, Алешенька, вчерашний-то день не вернешь.
И, желая, должно быть, утешить меня, сказала:
– У Андрея Ивановича вон тоже не заладилась жизнь-то! Баба у него такая хорошая, обходительная и на лицо красивая. А ребят не носит. Иной бы на его месте давно другую нашел, а он жалеет ее, любит. А без детей тоже не житье. С тоски, видно, и попивать начал последнее время. Слушок был, к Параше будто бы похаживал, да не верю я…
У меня перевернулось все внутри от этих слов, не знаю почему.
А мать попросила:
– Уж ты бы, Алешенька, поласковее к отцу-то был. Ему тоже несладко, мается… – и затворила за собой дверь.
Из избы, негромко разговаривая, вышли покурить на крылечко братья и отец. Сидевший у себя на завалинке Назар Гущин не утерпел, подошел к нашим побеседовать. Потом явился Кузовлев. Возвращаясь с фермы, завернули «на огонек» Андрей Иванович с Романом…
Я сразу расхотел спать, прислушиваясь к их разговору.
Сумрачно и глухо Кузовлев сказал вдруг:
– По всему видать, братцы, не миновать нам войны! Гитлер чуть не всю Европу забрал. А замашки у него такие, что на этом он не остановится…
– У нас же с ним договор о ненападении! – строго напомнил Михаил.
Как простуженный, Назар Гущин засипел:
– Омманет он нас, помяни мое слово! Ему бы только наш хлеб для войска получить, а потом и договор по боку.
Михаил уверенно возразил:
– Ситуация не позволит. Сейчас Гитлеру не до нас: против него Америка с Англией стоят…
А Кузовлев хохотнул язвительно:
– То-то, что стоят! Еще, того гляди, сговорятся с Гитлером да на Советский Союз и двинут.
Подал свой голос и Василий:
– Накладут немцы и англичанам, и американцам, будь здоров!
– Ну что ж, – услышал я спокойный голос Андрея Ивановича, – воевать так воевать. Бивали мы и немцев.
– Пусть только сунутся! – задорно отозвался Роман. – Мы им…
Отец оборвал его:
– Больно ты прыток! Я немца знаю, воевал с ним. Его голой рукой не возьмешь.
– А что? У нас разве техники нет? – заершился Роман.
– Только бы жить да радоваться, так ведь не дают, подлецы! – прохрипел Назар. – И чего им от нас надо?
Отец сказал раздумчиво, словно про себя:
– Конечно, русского человека рассердить трудно. Но уж если он осердится, с ним не совладать…
Помолчали все. Потом Трубников зевнул.
– Завтра, Елизар Никитич, заседание правления.
– Насчет чего?
– План сеноуборки утверждать будем. Так что ты по своей бригаде подготовься…
Встал и попрощался.
Мне было видно, как они пошли вместе с Романом, рядом, в ногу, словно солдаты, оба высокие, прямые.
