Текст книги "Черная кровь ноября"
Автор книги: Ашира Хаан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)
– Начинать бы! – несмело сказала из угла Парасковья Даренова.
Савел Иванович шевельнул бровями, стал читать бумаги, строго наказывая Малявину:
– Будешь за старшего. Выезжай завтра. Да гляди, чтобы городские шофера не растрясли корм…
Подписал милостиво бумаги, не спеша спрятал авторучку и так же не спеша полез из-за стола, освобождая место Зорину.
Роман Иванович, сидя на диване рядом с Ефимом Кузиным, все поглядывал украдкой на Марусю, но она жадно перелистывала у окна какую-то книгу и даже головы рыжей не подняла, чертовка.
Вяло выбрали президиум, даже не выбрали, а согласились с предложением Савела Ивановича, чтобы собрание вел сам секретарь Федор Зорин, а протокол писал кладовщик Негожев, благо сидел рядом, у стола. Столь же вяло утвердили повестку дня. Правда, услышав, что будет прием в партию, оживились несколько и начали оглядываться. Помня в лицо всех курьевских коммунистов, Роман Иванович тоже оглядел все собрание, гадая про себя, кого же предстояло принимать в партию, пока не увидел с отрадным удивлением Елизара Кузовлева на табуретке у самого порога.
Должно быть, Елизар Никитич не знал, что вопрос о приеме в партию всегда обсуждается первым: объявление председателя застало его врасплох. Встрепенувшись, он быстро встал и снял шапку.
Зорин громко зачитал заявление Кузовлева, анкету рекомендации, потом спросил собрание:
– Биографию будем слушать?
– И так знаем… – заворчал тихонько Ефим Кузин. – Чего из него душу зря тянуть!
Однако биографию по настоянию Савела Ивановича решили послушать. Так как дофронтовая и послефронтовая жизнь Кузовлева у всех была на виду, Елизар Никитич принялся рассказывать подробно, на каких фронтах, в каких дивизиях и полках он был и в каких боях участвовал…
Савел Иванович перебил его строго:
– Ты вот, Елизар Никитич, в анкете там пишешь, что орденом Красного Знамени награжден. А ни разу у тебя ордена этого не видел никто. Почему его не носишь? Почему неуважение такое к боевой награде выказываешь?
Кузовлев тяжко-тяжко вздохнул и виновато поскреб лобастую голову.
– Перед нашей партией, дорогие товарищи, не хочу я ничего скрывать, – заговорил он с отчаянной смелостью в лице. – Орден этот дуриком я получил, потому и носить его стесняюсь. А за что получил – это и сказать смешно, и утаить грешно…
Облизнув пересохшие губы, Кузовлев тоскливо оглядел собрание и замолчал.
– Так уж давай выкладывай все!.. – сказал кто-то повеселевшим голосом.
Кузовлев прокашлялся, кося глаза в сторону, попросил глухо:
– Только не смейтесь, товарищи. Не до шуток мне тогда было…
– Давай, давай, Елизар Никитич… – ободряли его со всех сторон.
– Что давай? – сердито полез он всей пятерней в затылок. – Было это в сорок втором. Остановились мы раз перед одной деревушкой, окопались. Немец молчит. Ну, мы рады передышке, занялись кто чем – одни ушиваются, другие письма пишут, третьи оружие чистят. А мне в тот день с утра старшина ботинки новые выдал. Не наши, не русские, а должно быть, английские. Они, надо вам сказать, очень даже узкие для нашего брата. Жмут. До того я ноги в них за день намаял, что терпения моего не стало. Сижу, значит, в окопчике, разулся, ботинки эти постылые выкинул, отдыхаю в одних портянках. Только собрался свои старые из мешка достать, взмахнул глазами, а немцы-то рядом! Идут на нас молчком в штыковую. Пьяные, видать: рожи красные у всех. Оглянулся я на своих – никого! Пока я с ботинками возился, отошли все наши. Ну, я тоже винтовку сгреб да на карачках из окопа, а потом встал да как припущу своих догонять. Отбежал эдак метров пятьдесят, пока опамятовался. Взглянул невзначай на ноги: мать честная, в одних онучах бегу! Так всего меня все равно что варом горячим и обдало. В жизнь такого сраму не переживал! Подумать только: бегу от немцев в одних онучах! Ведь это что же, думаю, позор мне на всю Россию. Да ежели не дай бог, думаю, до бабы слух об этом дойдет, так ведь и спать к себе не пустит…
Угрюмо обернувшись на смешки, Кузовлев с неохотой продолжал:
– И тут вспомнил я, что где-то рядом с нами пулеметчики были. Огляделся – верно: бросили, стервецы, пулемет с испугу. А немцы шеренгой по пригорку топают. «Ну, думаю, я вам сейчас тоже крови попорчу за свой конфуз!» Сел к пулемету да и резанул по ним. Уж больно бить удобно их было, все на виду. Дал очереди три. Они – кто убит, кто залег, кто бежать, я знай строчу. Осерчал шибко. Тут, слышу, наши один за другим возвертаются, опомнились, видно. Да и комбат их матом подбодряет. Ну, теперь, думаю, пора мне в свой окоп пробираться, пока никто не видит в сутолоке, да ботинки свои выручать. Тут как раз и пулеметчики вернулись. Я их поругал тихонько, одному даже, каюсь, в зубы ткнул. Шутка в деле: пулемет бросить! За это – очень просто – расстрелять даже могут. Сам же сиганул, как заяц, в свой окоп. Обулся и лежу, притаился. Мечтаю, что теперь никто о моем сраме не узнает. Так нет же, донес по начальству кто-то. Часу не прошло, бежит ко мне старшина: «Кузовлев, к командиру полка!» Верите, сердце так во мне и упало. Теперь, думаю, ославят на весь полк! Ну, являюсь к подполковнику, на «капе». А он мужик был боевой, грозный, ему под горячую руку не попадайся. Семь раз раненный, злой. Докладываю ему по уставу, что так и так, мол, товарищ подполковник, явился по вашему приказанию. А у самого шерсть на спине дыбом от страха. И тут он мне, дорогие товарищи, руку жмет и благодарит за то, что я, дескать, от гибели целую роту спас, что не растерялся и фашистскую психическую атаку сорвал. «Будем, говорит, ходатайствовать о присвоении вам звания Героя Советского Союза». Я и глаза на него вылупил. Но молчу. А он еще раз руку пожал, поблагодарил. Что делать, думаю? Сказать правду, как все произошло – в штрафную не угодить бы. «Служу, говорю, товарищ подполковник, Советскому Союзу!» Как я от него вышел, не помню. Прихожу к своим, ребята спрашивают, зачем вызывали, а мне и признаться стыдно. Сказал, что вздрючку дали за отступление без приказу.
Не знаю, конечно, как там в правительстве насчет меня решали. Посмеялись, поди, надо мной, но в положение все ж таки вошли: звездочку геройскую, спасибо им, не дали мне, чтобы, значит, не конфузить меня лишку. Так я понимаю умом своим.
Ну, а вскоре перед строем и прицепили мне этот орден. Дня два я его, правда, носил, но тут как раз опять в бой мы пошли, начальству некогда следить стало, ношу я орден или нет. Снял я его и в карман положил. Сам же, дорогие товарищи, ни разу орден этот незаслуженный не надевал… Ей-богу!
Слыша добрый смех кругом, Кузовлев тоже улыбнулся измученно и стал вытирать ладонью мокрый лоб.
Не хотел совсем Роман Иванович выступать до конца собрания, а тут не вытерпел, подняло его с места командирское горячее сердце. Сразу и говорить не мог, голос перехватило почему-то.
– Ты… Елизар Никитич… носи этот орден с честью! Он тебе по праву дан. Трус не постыдился бы и в одних портках от немцев убежать… А ты и перед лицом смерти не захотел достоинства своего солдатского ронять, о Родине и чести своей думал…
В доброй светлой тишине Федор Зорин спросил:
– Вопросы к товарищу Кузовлеву еще есть?
– Нету! – взволнованно и звонко крикнул кто-то.
– У меня есть, – поднял руку Савел Иванович. – Уж больно долго что-то, Елизар Никитич, ты к партии шел. Еще когда мы колхозы зачинали, хотел ты, помню я, заявление подавать да с той поры так и не собрался…
– Могу ответить! – с сердцем и обидой поднял голову Кузовлев. – Ведь сам ты, Савел Иванович, меня от партии отвел. Дескать, жена у меня – кулацкая дочка и что ежели хочу я в партии быть, то разойтись должон с ней, а стало быть, и сына бросить. Надолго ты меня обидел тогда. Из-за того не стал я в партию подавать. Должон я сказать вам, дорогие товарищи, что ко мне вечор тесть приехал из высылки. Кулак бывший, то есть Кузьма Матвеич Бесов, всем вам известный. Принял я его к себе, потому как считаю безвредным сейчас. Пусть у меня живет. Не знаю я, Савел Иванович, может, это и сейчас препятствует для вступления моего в партию?
Приняли Кузовлева в партию единогласно, только Савел Иванович поднял за него руку не сразу.
Растерянно тиская пальцами шапку, Елизар Никитич сказал негромко:
– Спасибо… товарищи коммунисты!
И вышел вон с непокрытой головой…
Давно закрылась дверь за ним, а по собранию все еще гулял свежий ветер оживления. Но тут Федор Зорин, сгоняя нехотя улыбку с лица, звякнул о графин железной линейкой.
– Должны мы по второму пункту повестки заслушать товарища Боева. Пусть расскажет, о чем будет колхозному собранию докладывать. А также обсудим после этого, как нам с председателем быть: старого ли оставим или нового будем выдвигать.
Покосившись на Зорина с сердитым недоумением, Савел Иванович пошел к столу. Стал спокойно раскладывать перед собой бумаги, протирать очки…
Разом утих говор и шум. Стало слышно даже, как постукивают ходики на стене.
И пока Савел Иванович читал свой доклад, ни единым словом не перебил его никто, не кашлянул никто, стулом никто не скрипнул.
И после того как сел на место, густой тучей продолжала висеть над собранием тишина.
Чуя в ней грозу и веселея от предстоящей драки, Роман Иванович испытующе оглядел курьевских коммунистов, спрашивая их мысленно:
«А ну, хватит ли у вас храбрости самодержавие в колхозе свергнуть?»
На призывы Зорина выступать в прениях не поднималась ни одна рука. Кто сидел в угрюмом раздумье, опустив голову, кто безучастно отвернулся в сторону, кто прятал опасливо глаза. И только Савел Иванович, вытирая отсыревшую лысину и приглаживая рыжий пух вокруг головы, уверенно поглядывал кругом.
«Подмял он вас всех под себя!» – ругал и корил мысленно курьевских коммунистов Роман Иванович.
Стыдясь, видно, за трусость собрания и сознавая свою вину в этом, Зорин зло тряхнул темно-серым, чугунным чубом.
– Что же, так и будем в молчанку играть?
Кто-то громко вздохнул, скрипнула робко табуретка, в углу разом зажглись две спички. Голубыми облаками оттуда понесло к столу табачный дым.
Зорин подождал еще, рыская светлыми глазами по застывшим лицам, потом с треском открыл новую пачку «Беломора».
– Объявляю перерыв, раз говорить не хотите.
Но и после перерыва никто выступать не захотел. Уже встревоженный, Роман Иванович сам хотел открывать прения, но в это время над оцепеневшим собранием грузно поднялся Ефим Кузин. Худо, видно, спалось ему от дум все эти дни. Даже глаза у него запали, а на потемневшем лице желтой стерней ощетинилась борода.
Размотав шарф, Ефим бросил его на подоконник.
– Я желаю сказать.
И тихо, но требовательно спросил:
– Долго ли мы, товарищи коммунисты, хорониться друг за дружку будем? Правду таить?
Зорин выпрямился и облегченно вздохнул Савел Иванович, нехотя будто, поднял на Ефима голову, все курящие полезли в карманы за папиросами, и только женщины не шелохнулись.
– Возьмем соседей своих в пример, ступинских колхозников, – начал мирно Ефим. – Ихний колхоз тоже отстающим был, как и наш, пока не пришел туда председателем Михайлов Николай Егорович. Он, как известно вам, агрономом в райзо был. И что же видим? Трех месяцев не прошло, как весь народ поднял и все перевернул. Сейчас у них и строительство идет полным ходом, и к севу они хорошо, отлично готовятся, и надои у них высокие… Али земля у нас хуже? Али работать мы ленивы? Нет, живали мы и лучше ступинцев! Так почему же сейчас на месте мы топчемся, когда партия и правительство навстречу нам идут?
Ефим перевел воспаленные глаза на Савела Ивановича и выкрикнул:
– Нету у нас председателя, хоть и тут он сидит. А есть, как бы проще сказать, диктатор… И до того крепко он в кулак нас всех зажал, что мы только в рот ему глядим, а своего рта разинуть не можем. С себя начну. В прошлом году на свиноферме у нас пало пять поросят. Вины моей в том не было, а Савел Иванович под суд меня подвел и требовал даже из партии выключить. Причина ясная – покритиковал я маленько его на собрании. Хорошо, что следователь разобрался с делом и судить меня не стал. Но только с тех пор начал я опасаться на собрании выступать. И Негожеву, кладовщику, рот заткнул Савел Иванович. По ошибке Негожев отпустил севцам мешок ржи обыкновенной вместо семенной. А Савел Иванович вредителем его посчитал. Парасковья Даренова, на что уж боевая баба, а и к ней подобрал ключи, молчать заставил. В порче картошки семенной обвинил. А кабы не Парасковья, погибла бы ведь картошка, без семян бы остались. Парасковья же и спасла ее тем, что вовремя перебрала и высушила… Он, Савел-то Иванович, на партийные собрания для виду ходит только. Чего бы мы, коммунисты, ни подсказали ему, какое бы решение ни вынесли, – все делает по-своему. А с народом и вовсе не советуется. Ну, раз он партийной линии в работе не проводит, у него и авторитета нету. Боятся его, это верно, а добром не слушают. Я так думаю, товарищи коммунисты, нельзя нам Савела Ивановича в председателях больше оставлять…
Ефим задохнулся, закашлялся и сел.
– Я все высказал.
И тут Федор Зорин уже не мог унять собрание, до того расшумелись и раскричались все.
Положив ногу на ногу, Савел Иванович молчал непроницаемо, даже улыбался чему-то, разглядывая с интересом свои новые валенки… Плечом одним только подергивал чуть приметно, когда очень уж горячо начинали припекать критикой. На поддержку ли райкома хитрый старик надеялся, уверен ли был в незаменимости своей, таил ли победоносный план наступления и теперь только часу своего ждал – кто его знает.
Насторожилось обеспокоенно все собрание, когда Федор Зорин слово ему предоставил.
– Чего же ты начальство обходишь? – упрекнул его с видимым благодушием Савел Иванович. – Пусть зональный секретарь товарищ Синицын выскажется. Полезно мне и его критику послушать.
– Не буду я выступать! – отозвался с места Роман Иванович. – И так уж насыпали тебе под самую завязку, а ты еще просишь. Жаден больно на критику!
Смех облетел собрание, забился куда-то в угол, потрепыхался там и скоро смолк.
Поняв, что поддержки от райкома не будет, только на секунду замялся Савел Иванович: поднял растерянно длинные брови и тут же прикрыл ими тревожно блеснувшие глаза. С невыносимой медленностью пошел к столу, причесал бережно рыжий венчик на голове, обвел тяжелым взглядом все собрание… И вдруг сказал спокойно и веско:
– Предлагаю, товарищи, продолжить собрание завтра. Ввиду того, что должен я серьезно обдумать все и подготовиться к ответу. Да и время позднее…
Этого не ожидал никто. Федор Зорин даже забыл, что он председательствует. Не мигая, долго, ошарашенно глядел на огонь лампы. Встрепенувшись, тряхнул чубом.
– Какое ваше мнение будет, товарищи?
Решили продолжить собрание завтра. Разошлись молчком, не прощаясь, не спеша…
9
– Где ночуешь? – хмуро спросил Романа Ивановича Боев, спускаясь с крыльца последним.
– У лесника.
– Ко мне сегодня пойдешь! – приказал он непререкаемо. – Я с тобой говорить должон.
– Ну что ж, побеседуем! – вызывающе согласился Роман Иванович. – Давненько не беседовали мы с тобой, есть что сказать друг другу.
Но до самого дома словом не обмолвились, каждый думая о своем и тяготясь молчанием. Уже в сенях Савел Иванович качнул головой.
– Ну, удивил ты меня ноне, секретарь!
– Я тебя не так еще удивлю! – не шутя пригрозил ему Роман Иванович, обметая ноги. У него и сердце сладко обмирало, что под одной крышей ночевать сегодня будет с Марусей, и знобило его от предстоящего разговора с ней и Савелом Ивановичем.
Беличьей дошки не было еще на вешалке в передней.
«И где это задержалась Маруся после собрания?» – ревниво гадал Роман Иванович.
Вышла из кухни седая полная Августа Петровна, жена Савела Ивановича, зазвенела посудой.
Когда сели ужинать и пить чай, стукнула входная дверь. Не успел Роман Иванович и головы поднять, как явилась, мигом выскочив из дошки, Маруся. Дыша морозом, пылая румянцем, сияя глазами, спросила весело и насмешливо:
– Не поругались еще?
Убежала, не дождавшись ответа, умываться в кухню. Савел Иванович заворчал, опасливо косясь туда:
– Оно выпить бы не мешало со встречей, да нельзя. Скандал подымет.
И тоскливо пожаловался:
– Живу, понимаешь, как в монастыре…
– Где же ты пить ухитряешься? – засмеялся Роман Иванович, дивясь домашнему смирению колхозного самодержца.
– Много ли я пью! – обиделся Савел Иванович. – Сплетни там в райкоме слушаете про меня, а ежели разобраться…
Усаживаясь напротив гостя, Маруся с шутливой жадностью оглядела еду на столе, постучала нетерпеливо ложкой.
– Мама, скорее щей, умираю!
И пожала плечами, глядя то на отца, то на гостя.
– Так давно не виделись и не выпить при встрече! Ну, отца я понимаю, он у нас вообще не пьет, но вы, Роман Иванович, всегда были пьющим. Стесняетесь? Ну, конечно: секретарь райкома! Раз не хотите – одна выпью. Мама, подай графинчик!
Савел Иванович, с трудом скрывая радость, а Роман Иванович – смущение, заулыбались оба, не зная, что сказать. Маруся, не ожидая их, лихо опрокинула рюмку и с упоением принялась за щи.
– Как живешь? – обрадованно завладевая графином, спросил Савел Иванович гостя.
– Плохо! – сознался откровенно Роман Иванович.
– Что так?
– Да жизнь личную никак устроить не могу. Живу, понимаешь, как бирюк.
– Жениться надо! – горячо посоветовал Савел Иванович. – Дивлюсь я на тебя, ей-богу, что не женат ты до сих пор.
– И то думаю, – смиренно согласился с ним Роман Иванович. – Да не решаюсь все. Посватаешься, а вдруг откажут. Срам ведь!
– Не знаю, какая баба тебе ноне откажет! – убеждал его Савел Иванович. – Такого мужа поискать: не пьет, не курит, живет монахом…
– Ну раз так, отдай мне дочку замуж! – потребовал с ужаснувшей его самого смелостью Роман Иванович.
Ошеломленно поставив графин на стол, Савел Иванович прикрылся бровями, что-то соображая.
– Такое дело, Роман Иванович, не со мной решать надо, поскольку… Слышь, Марья, о тебе разговор!
– Я изучу этот вопрос, папа! – спокойно ответила дочь, не поднимая головы от щей.
До сих пор не постигнув ее характера, Савел Иванович и сейчас не мог понять, шутит ли она или правду говорит. Не переставая удивляться, налил рюмки, выругался:
– Черт вас знает, что вы за люди!
Чокнулся с гостем и сердито рассудил:
– Так, так! И дочку у меня отнять хочешь, и с должности меня долой. Ну не разбой ли!
Отдавая матери пустую тарелку, Маруся сказала так же спокойно:
– А с должности пора тебе уходить, папа. Засиделся.
И посоветовала горячо и убежденно:
– Сам откажись! Честно откажись и на партийном, и на колхозном собраниях. В историю войдешь, как Сулла́. Тот добровольно от власти отказался. Десять лет правил Римом, потом вышел раз на площадь и спросил римлян, имеют ли они какие-нибудь претензии к нему. Римляне молчат. Три раза спросил – молчат. Тогда он снял мантию с себя, положил на трибуну все знаки власти и заявил, что отказывается от власти добровольно, потом уехал к себе на виллу. Ученые до сих пор объяснить не могут, почему этот диктатор добровольно от власти отказался. Ведь до него, да и после него от власти никто добровольно не отказывался. Ты откажешься – первый после Суллы́ будешь. Ученые изучать будут твою биографию даже через тысячу лет. Вот, скажут, какой мужественный и честный был человек Савел Боев.
У Савела Ивановича задрожала вилка в руке.
– Грамотна больно. Детишкам сказки эти рассказывай, а не мне. Учить вздумала! Какой я тебе диктатор? Соображать надо, что говоришь.
И потянулся к графину, но дочь опередила его, положив на графин руку.
– Хватит.
Роман Иванович уже забеспокоился, ожидая семейной ссоры. Но ссоры никакой не произошло. Савел Иванович покорно отдал дочери графин с водкой, поворчал, поворчал и утих, жалобно моргая глазами.
…Глядя с трепетом в полуоткрытую дверь горницы, где Маруся взбивала подушки, мерно взмахивая белыми руками, Роман Иванович сказал виновато:
– Ты меня извини, Савел Иванович, что покричал я позавчера на тебя по телефону… Сам понимаешь, расстроился очень…
– На меня все кричат, – обреченно вздохнул Савел Иванович. – Только одну ругань и слышу: райком ругает, исполком ругает, на партийных собраниях ругают, на правлении ругают, домой придешь, и дома ругают. Хоть кожа и задубела у меня, а чувствительно бывает. Возьмешь иной раз, да и выпьешь с горя. Обидно, брат. М-д-да! Сколько годов колхозом руковожу, пекусь о нем с самого начала, с батьком твоим еще начинали мы его, а кроме ругани от людей за это не имею ничего. Спасибо правительству, оценило мой труд, а здесь благодарности ни от кого не дождешься…
И невесело задумался. Что-то горестное было в его ссутулившейся спине и остро выпирающих лопатках. Роман Иванович отвернулся и вздохнул, подумав снова об отце: «Каким бы он был сейчас? Таким же, наверное, как Савел Иванович! А как их, таких, винить будешь? Из нужды, из темноты они вышли, завоевали кровью нам новую жизнь, а она их обогнала. И не все из них успевают за ней».
С глухой обидой в голосе, отвечая на какие-то свои мысли, Савел Иванович посетовал осторожно:
– Раньше жили, как за каменной стеной. А сейчас не знаю, как оно будет…
– Ты, что же, в партию не веришь?
– Эко слово сказал! – осердился Савел Иванович и зашептал встревоженно:
– Не полезли бы чужие к власти-то! Мал еще ты был, а я помню, как после смерти Владимира Ильича партию атаковать начали…
– Известно и мне.
– То-то и оно!
– Так ведь сейчас время-то другое, Савел Иванович. Эксплуататорских классов нет у нас. А чужие к нам полезут со своими порядками – рога им обломаем…
Из горницы вышла Маруся, запахивая халат. Стеля гостю на диване, подозрительно взглянула на обоих.
– Чего шушукаетесь? Слова-то краденые, что ли, у вас?
Роман Иванович смущенно замялся, а Савел Иванович соврал дочери:
– Мы тут о колхозных делах…
– Не люблю шептунов! – вздохнула дочь. – Не приведи бог, муж такой попадется!
На ходу вынимая шпильки и распуская золотыми волнами волосы, пошла в горницу.
– Спокойной ночи!
Оглянувшись, обогрела Романа Ивановича ласковым взглядом. Или это ему показалось только? Долго не мог он уразуметь после ее ухода, чего же допытывался у него Савел Иванович, пока тот не спросил второй раз:
– Кого, говорю, председателем будете ставить?
Начинался тот самый разговор, которого Роман Иванович страшился и ради которого пришел сюда.
Ответил Савелу Ивановичу недоумевая:
– Так ведь сам же ты был на собрании и знаешь, что ни о ком речи там не велось. Завтра наметим, видно, а поглянется ли народу наша кандидатура – это вопрос…
– Народ! – нехорошо, криво усмехнулся Савел Иванович. – Знаю, как это делается, не с мальчишкой разговариваешь. Кого подскажете, того народ и выберет.
– Выберет, если хорошего подскажем.
– Я про то тебя спрашиваю, – потребовал Савел Иванович, – кого же райком ставить председателем решил? Не чужой ведь мне колхоз, потому и пекусь, в чьи руки попадет…
Роман Иванович озадаченно молчал. «Сказать ему правду или нет? Скажешь – кинется сейчас к Додонову за помощью и, кто его знает, окажется вдруг опять в председателях; не скажешь – поднимет шум потом, что установку райкома я скрыл от коммунистов и самочинно ее отменил. Лучше действовать открыто».
Сказал как можно спокойнее:
– Тебя оставить председателем решил райком.
Савел Иванович выпрямился, поднял грозно голову, глаза его блеснули гневной радостью.
– Почему же ты, товарищ Синицын, отпора сегодня критикам не дал? – сначала тихонечко, а потом закричал он свистящим шепотом. – Почему же ты кандидатуру мою позволил дискредитировать? Как это понять? Райком предлагает тебе одно, а ты делаешь другое. Не забывай, что я тоже член райкома. И порядки партийные знаю получше твоего, хоть ты и секретарь…
В горнице зажегся свет, прошуршало платье, зашлепали по полу босые ноги.
Но даже это не остановило Романа Ивановича, он сказал громким, сдавленным шепотом:
– Чего же тебе не понятно? Я против твоей кандидатуры! А почему? Тебе вчера сказали об этом коммунисты и сказали сущую правду. Можешь звонить завтра Додонову и просить у него защиты от критики. И на меня жалуйся…
Дверь горницы скрипнула, приоткрылась, рыжие кудри грозно закачались из стороны в сторону.
– Мне в школу завтра вставать рано, а вы тут диспут развели! Марш спать.
Не глядя друг на друга, оба стали раздеваться. Уже стоя у постели в одних подштанниках, Савел Иванович пригрозил:
– И позвоню. И пожалуюсь.
Роман Иванович из-под одеяла отозвался глухо:
– Имей только одно в виду: если Додонов узнает правду, он тебя защищать не будет и установку свою, неправильную, отменит.
– Ишь ты, умник нашелся! – сердито натянул на себя одеяло Савел Иванович и умолк…
Когда Роман Иванович открыл утром глаза, хозяин сидел уже за столом, вздев на утиный нос очки и щелкая на счетах. Исправлял, должно быть, доклад. За ночь, как показалось Роману Ивановичу, он пожелтел, осунулся, сгорбился даже. Не спал, значит, думал, решал, проверял себя…
Услышав скрип дивана, снял очки, поднял голову.
– Вставай, секретарь, завтракать.
И пока Роман Иванович одевался, молчал, глядя в фиолетовую муть утра за окном.
Вышла из горницы Маруся, поздоровалась, чему-то усмехаясь про себя. Когда сели завтракать, спросила Романа Ивановича просто и неожиданно:
– Где же мы с тобой жить будем?
– У меня… в Степахине, – заикаясь от радости, сказал он.
Маруся передернула плечами.
– Так что же я, по-твоему, школу должна бросить и ехать к тебе?! Нет, переезжай ты сюда. В школьной квартире жить будем! Я тебя зоотехником тут пристрою.
Она встала, оделась, взяла тетрадки. Отец с женихом сидели за столом оцепеневшие, не зная, что делать и говорить.
Уже взявшись за скобку, Маруся спросила насмешливо:
– Может, проводите меня, товарищ Синицын?!
10
С колхозного собрания Роман Иванович вышел в плотном окружении новых правленцев.
– Здорово получилось, ха-ха-ха! – над самым ухом его раскатывался, ликуя, Федор Зорин. – Обвели всех нас колхознички вокруг пальца. Ха-ха-ха!
Все еще сам не свой, Роман Иванович резко оборвал его:
– Ты вот смеешься, а придется тебе перед райкомом отвечать. Кто настроил колхозников на это дело? Ты!
– Ив уме не держал, Роман Иванович, даю честное партийное! – постучал себя в грудь Федор и тоже обозлился вдруг: – А вы, что, думаете, не видят они, колхозники, не понимают, отчего колхоз охромел? Сколько раз просили мы райком подобрать другого председателя! А вы нам помогли? Вы нам подобрали? Ну, так вот и пеняйте на себя теперь. Колхозники взяли да и нашли себе председателя сами.
– Все равно райком будет против! – твердил Роман Иванович.
Но Ефим, поскрипывая сзади протезом, весело уверил всех:
– Ежели народ в одну душу решил, то райком препятствовать не будет, помяните мое слово!
На улице и в переулках все еще журчал говор и смех, скрипел под десятками ног морозный снег, визжали полозья. От конного двора целым обозом проехали с песнями во вторую бригаду доярки и телятницы, а за ними в обгон помчался грузовик со стариками и старухами…
Ни на шаг не отставая от Романа Ивановича, правленцы вместе с ним вошли в контору и сгрудились не дыша у телефона. Стало до того тихо, что всем совершенно явственно слышно было, как телефонистка вызывает райком.
– Слушаю вас! – заговорила вдруг трубка тонким пронзительным голосом Додонова.
– Здравствуйте, Аркадий Филиппович! – Подобрался сразу Роман Иванович по военной привычке.
– Привет! Ну как у вас там? Докладывайте скорее!
Собрание провели?
– Провели, Аркадий Филиппович.
– Как прошло?
– Очень активно, Аркадий Филиппович. Восемнадцать человек выступило. И правлению досталось, и райкому перепало, конечно, рикошетом…
– Ну, ну… Кого же председателем избрали?
– Меня!
Трубка надолго замолчала, продулась несколько раз и сердито удивилась:
– Вы не выпили там, товарищ Синицын?
Правленцы поникли сразу головами, а Роман Иванович упавшим голосом ответил обиженно:
– Я, Аркадий Филиппович, непьющий, как вам известно…
И тут совсем неожиданно трубка залилась таким веселым смехом, что правленцы, просветлев, заулыбались все, а потом и сами захохотали дружно, с облегчением. Даже Роман Иванович взорвался каким-то неестественным междометием:
– Хы! Хы!
– Исправил, значит, свою ошибку? – дивилась трубка сквозь смех. – Ты хоть расскажи, как это случилось!
– По телефону неудобно, Аркадий Филиппович, да и народу много тут…
– Ладно, приедешь – расскажешь. Но я теперь прямо не знаю, что мне с тобой делать! Не бывало, брат, в практике моей такого случая. Погоди, в обком сейчас позвоню, Валеева, может, застану…
И пока трубка висела минут десять на крючке, никто словом не обмолвился. Но вот в ней тихо заскреблось, заверещало, щелкнуло.
– Вы слушаете меня, Роман Иванович?
– Да, да, слушаю! – схватил он трубку.
В этот раз трубка заговорила совсем тихо, и правленцы, стремясь угадать смысл разговора, напряженно уставились Роману Ивановичу в лицо. Но тот сказал вдруг поспешно:
– Сейчас выеду, Аркадий Филиппович!
– Ну, что? – перехватил его растерянный взгляд Федор.
Не отвечая, Роман Иванович стал надевать тулуп. В расстройстве и рукавов не нашел бы, наверное, кабы не помогла ему Парасковья Даренова. Уже на ходу обнадежил всех строгим приказом:
– Правление соберем завтра в шесть. Прошу не опаздывать.
Словно боясь, не убежал бы, правленцы вышли за ним на крыльцо. Справа подпирал его плечом Кузовлев, слева теснил Федор. Роман Иванович покорно шел меж ними, как под конвоем. Деловито, рассудительно Елизар Никитич улещал его:
– Мы тебе, Роман Иванович, дом новый поставим…
– Женим тебя! – горячо подхватила Парасковья.
– Верно! – обрадовался шумно Федор. – Пора тебе семью заводить. Хватит одному скитаться, да еще по чужим углам…
На дороге, как раз напротив правления, ждал кого-то, похожий в сумерках на большого филина, лесник в распущенной ушанке, меховых унтах и в мохнатом полушубке.
– Чего же это у вас, товарищ председатель, делается?! – зычно закричал он, как только увидел Романа Ивановича. – Посылаете машины в город, а встретить их некому. Перемело ведь дорогу!
«И когда он узнать успел, что я председатель!» – радуясь его ругани, улыбнулся про себя Роман Иванович.
А лесник не унимался, махая варежкой в поле:
– Вон они путаются около кургана! Али не видите?
За деревней, далеко-далеко, где-то в сизой мути ползли, чудилось, нащупывая дорогу, большие невидимые улитки, то выпуская, то пугливо пряча светлые длинные рога.
– В овраг бы не затесались! – всполошился Кузовлев. – Запрягу сейчас лошадь да поеду…
Лесник тяжело потоптался на месте и стал надевать варежки.
– Не надо. Сам я сейчас на лыжах добегу туда, прямиком…
– Ну, спасибо, дружок! – виновато поблагодарил его Роман Иванович. – А то заплюхались мы совсем тут с собраниями, из головы вон, что люди в город посланы…
