Текст книги "Черная кровь ноября"
Автор книги: Ашира Хаан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
Настасья схватила отца за рукав, оправдываясь:
– И не увидит никто, заходи в избу.
Кузьма тяжело поднялся на крыльцо, долго обметал веником снег с валенок. Войдя в избу, остановился на пороге, как чужой.
Не говоря ни слова и взглядывая испуганно то на мужа, то на отца, Настасья прошла на середину избы.
– Откуда, дедко? – оторвался от газеты Елизар. – Садись погрейся.
Он избегал глядеть ему в лицо. Было стыдно и больно видеть нищего, будто сам виноват был в его беде.
– Не признаешь, зятек! – горько укорил его Кузьма, все еще стоя на пороге.
Елизар бросил газету, вскочил с лавки.
– Да ты ли это, Кузьма Матвеич?
– Я самый. Проведать вот зашел. Примешь гостя, ай нет?
Елизар шагнул навстречу ему, схватил в обе ладони холодную негнущуюся руку.
– Гостям я завсегда рад, Кузьма Матвеич. Раздевайся скорее!
Помог ему снять пальто и шарф, обнял за плечи, повел к столу.
– Проходи садись. А ты, Настя, ставь живее самовар да беги в магазин!
Стараясь не греметь посудой, Настасья напряженно вслушивалась в разговор мужа с отцом и взглядывала на них украдкой, смахивая слезы со щек.
Отец хоть и состарился, но время не согнуло его. Как прежде, сидел прямо, развернув костлявые плечи и выпятив широкую грудь.
– Вот она, жизнь какая, Елизар Никитич! – говорил он, горестно покачивая острым носом. – От родной дочери милостыню сейчас принял. Что в песне прежде певалося, то ныне со мною и сталося…
– Обозналась она просто… – смущенно и угрюмо оправдывался Елизар.
Оба сидели рядышком на диване и беседовали вполголоса, положив локти на колени и даже не глядя друг на друга, будто соседи давнишние покурить сошлись. И говорили оба не о том, о чем надо. Один безучастно выспрашивал, а другой нехотя рассказывал, что видел в дороге, какие проезжал города, почем на станциях продукты…
Настасья успела сходить в магазин и забежать попутно на ферму, а они все сидели на диване и все так же разговаривали, не глядя друг на друга.
– Когда приехал? – спрашивал тихонько Елизар.
– Сей ночи. Посидел до свету на станции, а утром к Афонину Мишке чемодан снес да сюда вот и наладился…
– Попутчиков до Курьевки не случилось разве?
– Правду сказать, не искал я…
Настасья поставила на стол сковороду с жареной свининой, нарезала хлеба, подала рюмки и присела в сторонке на лавку.
Она и жалела отца и боялась, что в колхозе будут хуже относиться теперь и к мужу, и к ней, оттого что приняли они бывшего кулака. С робостью глянув на мужа, сказала отцу сухо:
– Садись поешь.
Елизар пропустил тестя за стол вперед себя, разлил с клекотом вино в рюмки.
– Ну со свиданием, Кузьма Матвеич! Давненько не виделись мы с тобой.
– В аккурат двадцать годов! – поднял Кузьма ходуном ходившей рукой рюмку и, боясь расплескать вино, быстро сунул ее под усы. Ел он не торопясь, но споро. После второй рюмки усталые глаза его ожили, а тонкий нос накалился.
– Хотелось и старухе повидать вас, да померла третьего году. – Заговорил он окрепшим голосом. – Вроде писал я вам про нее…
– Получили мы письмо это, – налил по третьей рюмке Елизар, – и про сыновей ты писал тоже…
– Сыновья у меня при деле! – с гордостью принялся раздваивать Кузьма сивую бороду на обе стороны. – В войну за храбрость награждены были неодинова Советской властью. Сейчас на должностях оба. Петр, тот в партии состоит, директором мукомольного завода назначен. Фома – десятником в леспромхозе, еще до войны техникум окончил. Как уезжали из дома, звали оба с собой. Ну, я так рассудил: оно, хоть и вышло от власти прощение мне, а кто ж его знает, как дальше дело пойдет… Чтобы помехи сынам никакой по службе из-за нас не было, отказались мы со старухой ехать с ними. Да и дом оставлять жалко было. Он у меня, пожалуй, получше был твоего-то! А как померла старуха, ничего мне стало не надо, продал все, да и поехал сюда, благо запрету нет. Может, думаю, дадут мне довековать здесь на родной сторонке…
– Ужели ты, Кузьма Матвеич, – прищурился на него зелеными глазами Елизар, – до сей поры слову Советской власти не веришь?
– Как можно не верить! – усмехнулся в бороду Кузьма. – Уж я-то знаю, насколько оно крепкое…
– Раз так, чего же боишься?
Старик вскинул на Елизара покрасневшие глаза.
– Слову нашей Советской власти верю я, зятек. А вот мне будут ли верить?
Нагнув крутолобую голову, Елизар спросил:
– Где жить думаешь?
– В Степахино, зятек, уйду. Звал меня к себе Афонин Михаил…
– Живи у меня! – приказал Елизар. – Нечего по чужим людям таскаться. И места, и хлеба хватит у нас…
Настасья встрепенулась испуганно.
– В колхозе-то, Елизарушка, что скажут?! Бригадир ведь ты! Да и мне опять глаза колоть начнут.
И заплакала:
– Али мало я тут натерпелась?! Да и ты из-за меня тоже сам-то…
– В уме ли ты, Настя? – осек жену Елизар. – Это тебе не тридцатый год! И отец у тебя не кулак сейчас, а труженик Советской власти. Да рази ж можно к отцу так сейчас относиться?
Стукнул кулаком по столу.
– Ежели замечу, что отца обижать будешь, гляди у меня! Ты мой характер знаешь.
По бороде Кузьмы текли слезы.
– Эх, дочка, дочка! – тряс он лысой головой. – Ведь родная кровь ты мне…
Полез из-за стола, сшибая чашки и рюмки, бухнулся на колени перед Елизаром.
– Спасибо, зятек, что зла не помнишь, призрел старика…
4
Сдав Найду колхозному конюху, Роман Иванович пошел в правление. Со стыдом вспоминая свой вчерашний телефонный разговор с Боевым, он и представить себе не мог, с какими глазами явится сейчас к нему. Разве положено партийному руководителю кричать на людей, да еще угрожать при этом? Теперь вот попробуй упрекнуть Боева в грубости и администрировании! «А я, скажет, у райкома учусь!»
Хоть и не изменил Роман Иванович после разговора с Додоновым своего мнения, хоть и решил про себя твердо – освобождать Боева от руководства, а думал сейчас о Савеле Ивановиче с невольной жалостью: «Трудно старику будет сразу не у дела остаться и ненужность свою почувствовать. Коли освобождать, надо сразу же какую-то работу ему подыскивать. Заместителем поставить? Руки свяжет новому председателю. Бригадиром? Кто его знает, согласится ли. А и согласится – не будет от него в бригаде толку. Ни одно распоряжение нового руководителя без критики не примет из самолюбия. И как тут быть? Отмахнуться от старика? Что ни говори, полжизни ведь отдал колхозу! Да будь сейчас отец мой жив, как раз бы, может, на месте Савела Ивановича и оказался в том же самом положении. А разобраться ежели, один ли Боев во всех бедах колхоза виноват?»
Трудно было Роману Ивановичу поднимать руку на старика еще и по другой причине: влюбился он в его дочку без памяти. Да кабы уверен был, что и она его любит, а то…
Шел сейчас и думал со страхом: «Вдруг и глядеть на меня Маруся не станет от обиды за отца? Хоть и коммунистка она, положим, а кто ее знает? Не у всякого коммуниста любовь с партийным уставом уживается!»
Вконец измученный и расстроенный всеми этими мыслями, даже обозлился на нее:
«И надо же, черт побери, случиться такому! Будто кроме Курьевки нигде и баб хороших не водится, будто кроме Боевой Маруси, хоть в той же Курьевке, и невест больше нет?! Да раньше эту самую Маруську Боеву он, Ромка Синицын, и за девчонку не считал, внимания даже на этот чертополох не обращал никакого. Худая-прехудая была, рыжая, веснушчатая, черноногая, в синяках от драк и в царапинах вся. Мальчишек и тех обижала, до того отчаянная росла. Сколько раз, бывало, приходилось Ромке младших братишек своих от нее оборонять!»
Но лишь вспомнил приезд свой в Курьевку, после окончания техникума, и сразу сами собой распались от светлой улыбки сердито сжатые губы.
Как увидел он тогда Марусю, заробел перед ней сразу. Девятилетку она Степахинскую как раз окончила, готовилась в вуз поступать. И вовсе оказалась не рыжая, а золотая, и не худющая, а кругленькая, и не черная от загара и грязи, а белошеяя, белорукая, белоногая, словно и загар стеснялся приставать к ней. А как опалила при встрече глазами, будто огнем синим, не заметил Ромка на лице у ней ни одной веснушки. Осмелев немного, заговорил было о чем-то, – высмеяла с первых же слов; попробовал раз вечерком под локоток взять – так осадила, что еле опомнился. Но от встреч не отказывалась и разговоров не избегала. Не часто, правда, и встречались, немного и сказать успели друг другу, не успели и в чувствах своих разобраться, как началась война.
А когда вернулся Роман Иванович с фронта, не застал он в Курьевке Маруси. Учиться уехала в педагогический институт. И не думалось больше о ней. С глаз долой, говорят, из сердца вон. Знал только, что окончила она институт, где-то в районе работала не один год, замужем неудачно была, а потом прошел вдруг слух, что домой приехала и в Курьевской семилетке историю преподает.
Не искал Роман Иванович встреч с ней, да ведь только гора с горой не сходится: зашел он как-то по делу в Дом культуры, не зная, что там со всего района учителя съехались на совещание, и налетела там на него в коридоре, спеша к выходу, какая-то рыжая учителка в беличьей дошке и серой пуховой шапочке.
– Извините! – смутилась она, а как глянула в лицо Роману Ивановичу, густо загорелась румянцем. Хоть и узнал он сразу синие распахнутые настежь глаза, а растерялся тоже, не нашелся что сказать. И она ничего не сказала, мимо прошла.
Второй раз увиделись они в тот же день в столовой и опять случайно. В первые минуты говорили, как чужие. О прошлом и не поминали. Да, собственно, и поминать нечего было. А недели через две, встретившись на каком-то собрании, обрадовались друг другу, словно старые хорошие знакомые. Вечером погуляли даже, в кино сходили…
С тех пор и начала изнурять Романа Ивановича тоска по ней, с тех пор и схватил за сердце отчаянный страх, не уплыло бы от него это рыжее синеглазое счастье.
…Шел уже двенадцатый час дня, а в правлении почему-то все еще толпилось столько людей, что, пока Роман Иванович раздевался и приглядывался, его никто не заметил даже.
За столом председателя честно трудились в синем дыму оба ветеринара – большеголовый, с квадратными плечами, участковый ветеринар Епишкин и курносый, встрепанный Девятов, из района. Между ними сидел еще третий кто-то, пожилой, худощавый, с черными жидкими усиками. Роман Иванович с трудом признал в нем Зобова, старшего зоотехника из области, у которого учился когда-то и к которому до сих пор хранил почтительное уважение и доброе чувство. Жалея бывшего учителя, думал: «Старик ведь, больной, видать, а все еще по колхозам мотается, не сидится ему на месте!»
Все трое, должно быть, успели побывать на фермах и сейчас, по разговору судя, писали акт и обсуждали план блокады и уничтожения бруцеллеза.
Сам Боев, вытесненный приезжими из-за стола, сидел в сторонке, у окна. Толпясь около него, колхозники робко совали в руки ему какие-то бумажки; одни он сердито возвращал, другие подписывал, низко опуская на глаза рыжевато-седые брови. Время от времени утиный нос Савела Ивановича неприязненно поворачивался к приезжим, как бы говоря: «Плануйте там, плануйте, ваше дело – плановать! А я вот, ужо, погляжу, стоит ли из этих планов огород городить!»
Встретили Романа Ивановича не очень приветливо. Увидев его, Савел Иванович недобро сощурил глаза и поджал губы. Ни слова не сказав, подал с неохотой короткопалую руку. А Зобов начал вдруг журить своего бывшего ученика:
– Так, так, сударь, изменили, значит, профессии своей? А я-то думал, окончите институт после техникума, практиком большим станете, а то и ученым…
– Что делать, Петр Поликарпович! – несколько смущенно оправдывался перед ним Роман Иванович. – Не всем же учеными быть! Надо же кому-то и людей организовывать, воспитывать, на дело поднимать. Да ведь я тоже зоотехником года четыре после войны работал, в «Красном партизане»…
– Знаю, знаю, – перебил его Зобов, – за всеми вами слежу. И о том известно мне, что сбежали вы, сударь, оттуда на партийную работу как раз в то время, когда с животноводством в районе вашем особенно худо стало. Да-с!
– Поэтому и взяли меня тогда в райком! – мягко возразил Зобову Роман Иванович.
Тот усмехнулся, покрутил жилистой старческой шеей, словно галстук душил его.
– А что может, сударь, сделать партийный работник хотя бы вот в данном случае? Тут ведь не разговоры нужны, не агитация, а оперативная помощь специалиста. Да-с!
И положил на край стола лист бумаги и карандаш, строго приказав своему бывшему студенту:
– Вот извольте-ка, товарищ секретарь, составить рацион кормления скота. И колхозу конкретно поможете, и для вас самих польза будет. В райкоме сидя, забыли, поди, как это делается…
Оба ветеринара улыбнулись и с затаенным торжествующим выжиданием уставились на Романа Ивановича, а Боев, головы не поворачивая, съязвил полушутя:
– К лицу ли, Петр Поликарпович, зональному секретарю на такие мелочи размениваться! Его дело руководить, командовать, покрикивать на нас…
Потирая холодной рукой лоб, чтобы остудить себя несколько, Роман Иванович спокойно осадил его:
– Я, Савел Иванович, хоть и зоотехник, но по нынешней должности своей обязан в первую очередь не скотиной, а людьми заниматься. Петру Поликарповичу, может, и простительно не знать этого, а уж вам-то нет! Кормов доставать надо спешно, а не рацион из гнилой соломы сочинять.
– Вы много нам их отвалили, кормов-то? – сердито поднял нос Савел Иванович.
– А сами вы пробовали поискать?
– Поискать! – усмехнулся Савел Иванович. – Да их во всем районе, кормов лишних, днем с огнем не найдешь.
– К соседям съездили бы, а может, в другую область…
Савел Иванович покраснел и надулся, Зобов демонстративно принялся составлять кормовой рацион, а оба ветеринара, склонившись над бумагой, разом заскрипели перьями.
Роман Иванович сходил в бухгалтерию навести кое-какие справки, а когда вернулся, все четверо уже сидели в раздумье над картой земель колхоза, разложенной на столе.
– Вот взгляните, Савел Иванович, и вы тоже, конечно, товарищ секретарь! – застучал вдруг Зобов длинными ногтями по карте. – Больных коров мы предлагаем пасти летом вот здесь и здесь. За время пастьбы помещение, где они сейчас находятся, надо будет переоборудовать и дезинфицировать. А новое для молодняка необходимо строить вот тут, в лесу. Больной скот изолируете на будущую зиму вот здесь. И года через два-три, я ручаюсь за это, болезнь в стаде будет ликвидирована полностью.
План был простым и единственно возможным. Но Роман Иванович с горечью подумал, что останется этот план на бумаге, если будет опять председателем Боев.
Савел Иванович, как бы утверждая его в этой мысли, проворчал угрюмо, отходя к окну:
– Плановать легко! А вот откуда мы на новый коровник денег возьмем? Да и кто за этим планом наблюдать станет? Кабы вы нам зоотехника прислали, тогда другое дело…
Оба ветеринара горестно задумались, а Зобов беспомощно развел руками:
– Где его сейчас, зоотехника, возьмешь? Нету лишних в области!
И покосился на Романа Ивановича:
– К тому же бегут некоторые со своих должностей…
Дверь широко отворилась вдруг. Через порог тяжело шагнул бледный, испуганный Левушкин. Не видя ничего со свету, он водил из стороны в сторону головой, как сыч, ища вытаращенными глазами председателя.
– Что там опять у вас? – так и привскочил навстречу ему Боев.
– Беда, Савел Иванович! Вилами чуть не запорола Настька Кузовлева…
– И чего вы с ней не поделили! – снова садясь, уже спокойно сказал Савел Иванович. – Напугал ты меня, Василий Игнатьич. Я думал, со скотиной что случилось…
– Ограбили среди бела дня! – чуть не плача, закричал Левушкин. – И все она! Подговорила баб увезти сено мое.
– Куда?
– На ферму.
– Да говори ты толком! – рассердился Савел Иванович. – За что же вилами она тебя?
– Али ты не знаешь, Савел Иванович, какая она бешеная? Ведь целый воз хапнула! Взаймы, говорит. Ишь ты какая!
Роман Иванович встрепенулся вдруг обрадованно:
– Василий Игнатьевич, а ты и вправду сено это взаймы колхозу дай.
– Так что же это получается, товарищи! – будто не слыша, обиженно заморгал глазами Левушкин. – За мое же добро да мне же и под ребро…
– Ну уж и под ребро, – усомнился Савел Иванович. – Это она постращала только. А насчет добра, не твое оно это добро, ежели разобраться. Ты где косил его? В Зарудном? Кабы сразу я об этом узнал, не видать бы тебе этого сена. А ты по ночам его тайком накосил, на колхозной пустоши…
– Под снег ушла все равно там вся трава!
– Да потому и ушла, что кинулись многие, как и ты, для своих коров косить, а для колхозных скосить пустошь эту времени не хватило…
– Выходит, Савел Иванович, не будет мне от вас никакой защиты! – горько вздохнул Левушкин.
– Нет, Василий Игнатьич, в этом деле ты на меня не облокотишься.
– Стало быть, что же? У суда придется мне защиту искать!
Савел Иванович глянул быстро на Романа Ивановича, потом перевел отяжелевший сразу взгляд на Левушкина.
– Мы вот тут разберемся, по каким таким причинам у нас падеж на фермах. Может, обоих судить придется – и тебя, и Настасью Кузовлеву. А сейчас иди на ферму да народ собирай. Приезжие товарищи поучат вас порядку – как за скотом ходить.
Глядя перед собой остекленевшими в испуге и злости глазами, Левушкин недвижно, словно замороженный, стоял так долго, что о нем успели позабыть. И лишь когда стукнула дверь, все подняли головы и вдруг заметили пустое место там, где он стоял.
– Не удавился бы! – безучастно пожалел его Боев.
Роман Иванович круто встал.
– Одного понять не могу я, Савел Иванович, почему терпите вы его на этой должности до сих пор?
– Снять недолго, – даже глаз не оторвал от бумаги Боев и спросил вызывающе: – А кого поставишь? Одни не хотят, другие не могут…
– Да любую доярку ставь, и то больше толку будет, чем от Левушкина. Я вот вам сейчас найду кого поставить, раз сами не можете.
Уже застегивая крючки на обдерганной шинели, Роман Иванович сказал всем:
– На совещании, значит, встретимся.
– Мне туда незачем! – отмахнулся Боев. – Ежели дело у тебя ко мне какое, говори сейчас, а то домой уйду я. К двум собраниям готовиться надо, хошь пополам разорвись.
– На совещании доярок ты обязан быть! – потребовал Роман Иванович. – Может, что и подскажут люди тебе…
– Подсказчиков много у нас, да толку от этих подсказок мало, – заворчал Боев и уступил нехотя: – Ладно. Приду.
5
Все на фермах возмущало Романа Ивановича – и заморенный скот, и духота, и грязь, и выцветшие прошлогодние обязательства в красных рамках, прибитые, словно в издевку, на покосившихся воротах коровника.
Но еще горше возмутили его придавленность и тупая покорность в лицах людей. Доярки сами, видать, больше всех испугались того, что натворили утром. Одни, завидев начальство из райкома, попрятались по углам, другие каменно молчали при встрече, третьи не поднимали виноватых глаз. Даже бедовая Настасья Кузовлева и та, ожидая кары, встретила Романа Ивановича с помертвевшим лицом.
– Нечего мне говорить с вами, товарищ Синицын, – ответила она тихо и обреченно на все его расспросы, – судите, коли виновата…
– Да никто вас не собирается судить, Настасья Кузьминична, – пытался ее успокоить Роман Иванович, – я только узнать хотел, зачем было вилами Левушкина стращать, коли его и правление могло к порядку привести…
Настасью передернуло всю от этих слов.
– Нам от Савела Ивановича веры нет, и мы к нему жаловаться не пойдем! – с ненавистью выдохнула она. – Савел Иванович не нам, а Левушкину верит, потому как тот партийный. А кабы он нам верил, не голодала бы скотина сейчас и падежа не случилось бы…
– Это как же так?
– А вот так!
Настасья отвернулась и пошла прочь, не желая больше говорить, но, раздумав, остановилась.
– Травы и картошки у нас, товарищ Синицын, в прошлом году столько под снег ушло, что всей скотине хватило бы до самого лета.
– А Савел Иванович при чем тут? Что он мог сделать?
– Кабы послушался нас, мог бы. Говорили ведь мы ему: раз в колхозе рабочих рук не хватает, пусть колхозники на сеноуборке не за трудодни, а за сено работают, тогда у них интересу больше будет: по ночам косить станут, старухи и те на покос выйдут, травинки не оставят нескошенной. И картошку убирать советовали так же. Нет, не послушался, старый черт! Оставил колхоз без кормов. А откуда у нас бруцеллез взялся? Приняли в прошлом году переселенца из другой области. Привел он оттуда корову дойную. Я Левушкину тогда же сказала: «Василий Игнатьевич, проверить надо корову, не больна ли чем. Ведь в общем стаде гулять будет». – «Это я, говорит, без тебя знаю, не суйся не в свое дело». Выпили они с новоселом, да, видно, договорились не проверять корову, лишние хлопоты, дескать, только. Так и гуляла она все лето в стаде. Осенью корова эта скинула. Послед ее зарыли сразу. Узнали мы, Левушкин с хозяином опять пьют. А потом слышим, продал вскоре хозяин свою буренку. И взяло нас тут сомнение, не болела ли она бруцеллезом, раз абортировала. Пошла я к Савелу Ивановичу, сказала обо всем. Он мне и говорит: «Ежели ты, Настасья, доказать ничего не можешь, а нам установить сейчас тоже ничего нельзя, то и языком тебе зря трепать нечего». Заплакала я, да и ушла от него, как оплеванная. А коров на бруцеллез так и не проверяли. На авось понадеялись. А оно вот и пришло несчастье!
Вспоминая, что бывал он в Курьевке редко, да и то наскоком – руководителям «накачку» дать или факты свежие Додонову для доклада добыть, – Роман Иванович повинился перед Настасьей в досаде: «Не углядел я вовремя, что у вас тут в колхозе творится!»
И спросил, будто советуясь:
– А что если вам, Настасья Кузьминична, ферму на себя взять?
Настасья попятилась от него, широко открыв глаза. Наткнулась спиной на загородку.
– Спасибо, хоть вы мне верите, Роман Иванович, – всхлипнула она, вытирая на щеках незваные слезы, – да только не стану я ферму принимать. Подумают люди, за должность бьюсь. А мне должности не надо, я за колхоз бьюсь, за справедливость…
– Знаю! – перебил ее Роман Иванович. – Потому и пришел к вам…
Еще во время разговора с Настасьей заметил он в стороне девчонку в ребячьей ушанке. Пряталась вначале девчонка эта за корову, а сейчас осмелела и с любопытством разглядывала его из-за своего укрытия.
– Чья ты? – подошел к ней Роман Иванович. – Что-то я первый раз тебя здесь вижу.
– А вы к нам почаще ездите, тогда всех знать будете! – не растерялась девчонка, блеснув мелкими зубами.
– Это верно! – согласился Роман Иванович, угадав наконец ее по родительским чертам: острому подбородку, быстрым глазам и смешливости. – Неужели Клюева? Старшая или младшая?
– Младшая.
– Нина?! – удивился Роман Иванович. – Да когда же ты успела вырасти?
– Пришлось поспешить, товарищ Синицын.
– А школу окончила?
– Нет. Девять классов только.
– Жалко. Почему же учиться бросила?
– Мама у меня захворала, – потускнела сразу Нина, – вот и пришлось коров от нее принять.
Роман Иванович вспомнил сразу отца Нины – кудрявого, смешливого пастуха Сашку Клюева, который в шутку величал себя коровьим полковником. Погиб в войну веселый пастух, оставив жену с двумя маленькими девчонками. Как они одни войну пережили, как на ноги без отца поднялись, без расспросов догадался Роман Иванович по болезненно-бледному лицу и худобе девчонки.
– Трудно, поди, здесь?
– Привыкла. Вначале, верно, тяжело было. К вечеру не знаешь, куда руки девать, до того устанут. За день сколько воды перетаскаешь да корму перетрясешь. Встаешь до свету, а ложишься ночью. И подмены никакой нету.
– А вы бы у правления подмены себе требовали!
– Тут у нас, товарищ Синицын, – оглянулась Нина кругом, – слова лишнего не скажи, не то что требовать. Рот разинешь, а тебе трудодень спишут.
Ничего не ответил девчонке Роман Иванович, только брови в одну скобку свел да потемнел весь.
Пошел из коровника на свиноферму к Ефиму Кузину. Может, скажет он, что происходит в колхозе.
Ефим встретил гостя хмуро, настороженно. Ковыляя на протезе, повел показывать поросят. Хоть и отличалась свиноферма заметно чистотой и порядком, но и в ней было так душно и сыро, что свинарки обтирали мокрые стены тряпками. Еще в прошлом году советовал Роман Иванович поставить здесь вентиляционные трубы, но все осталось по-старому. Пожалел, конечно, Савел Иванович денег на их устройство.
– Я бы и сам трубы эти сделал, плотничать я умею, да тесу мне не дают, – досадовал Ефим.
В другое время проторчал бы Роман Иванович на свиноферме часа два, но сегодня заглянул только мельком в стайки, где «навалом» спали чистые, гладкие поросята, и пошел вон.
Снимая в дежурке резиновые сапоги, с жестким укором заглянул Ефиму в лицо.
– Как же это вы, коммунисты, колхоз довели до такого состояния?
Ефим отвернулся в сторону и виновато заморгал желтыми ресницами.
– А что мы сделать можем? – после тяжелого раздумья поднял он голову. – Чего не постановим – не слушает нас Боев. В райком на него писать? Вы и без нас знаете, что заменить его некем. Потому и отпадают у нас руки, у коммунистов.
Роман Иванович бросил в угол сапоги, встал.
– Так ли уж некем Боева заменить! А Кузовлев?
– Вот разве что Кузовлев! – оживился несколько Ефим.
Оба вышли на улицу, постояли, помолчали. Зная угрюмый характер Ефима, Роман Иванович и не ждал продолжения разговора. Собираясь уходить, сказал:
– Молодой у вас секретарь, слабоват. Помочь ему надо, Ефим Тихонович. Должен ты выступить завтра на партийном собрании и сказать обо всех ваших делах прямо и честно.
Ефим долго хлопал желтыми ресницами, почесал шею, отвернулся:
– Не буду я выступать.
– Почему?
– Хватит. Навыступался.
И спросил вяло:
– Надолго к нам?
– Пока порядка в колхозе не добьюсь!
– На полгода, значит? – горько пошутил Ефим.
Роман Иванович пошел прочь, сухо говоря:
– Ладно. Поговорю с другими, которые посмелее.
Уж открывая дверь в молокоприемную, увидел, что Ефим все еще стоит у ворот, глядя в землю и теребя круглые желтые усы.
…Доярки и телятницы собрались в тесной молокоприемной и шумно расселись, словно куры на насестах, – кто на подоконник, кто на печку, кто на высокие скамейки, кто на кирпичи, для чего-то сложенные у стены.
Левушкин сидел за столом недовольный и угрюмый. Склонив над тетрадкой шишковатую голову, что-то подсчитывал, то и дело покрикивая раздраженно на девчат. Кабы не было тут начальства, он запретил бы им, наверное, даже смеяться. Кончив подсчеты, встал.
– Будем начинать?
– Нет, – сказал Роман Иванович, – подождем Боева. Пусть и он требования животноводов послушает.
Но Савела Ивановича не было и не было.
– Хоть бы вышли, девчата, встретили его, он ведь и дорогу сюда забыл! – с ядовитой заботой сказала Настасья. – Не заблудился бы!
Все дружно засмеялись. Левушкин вынул карандаш из-за уха и сердито постучал им о стол.
– Чтобы не затягивать время, откроем совещание…
Вошли и столпились у порога подвозчики кормов и скотники. Сразу стало тесно и жарко.
Левушкин заглянул в свою тетрадку, постучал еще раз карандашом.
– Послушаем, что нам скажут приезжие товарищи из области, а также и другие из района.
Доярки внимательно выслушали советы и наставления Зобова, а во время бойкой речи районного ветеринара Девятова начали громко перешептываться:
– Какой симпатичный, девушки!
– С кудерьками…
– И носик такой аккуратный…
Левушкин покосился на них и грозно кашлянул.
– Мы должны сказать спасибо приезжим товарищам, – строго и подобострастно заговорил он, вставая, – за то, что они раскрыли нам наши причины и учат, как следовает поступать…
– Пить поменьше надо! – закричали враз изо всех углов.
Левушкин растерянно заложил карандаш за ухо и одернул рубаху.
– Прошу прекратить неуместные выкрики! – пригрозил он. – За срыв собрания, поимейте в виду, отвечать придется.
Когда явился Боев и молча прошел к столу, Роман Иванович взял слово.
– Очень правильные советы дали вам здесь специалисты, но как применить советы эти, если в колхозе нет кормов? Давайте, дорогие товарищи, вместе думать, где взять корм… Район дал колхозу концентратов, но мало.
И, глянув на Левушкина, подмигнул весело собранию.
– Сказывали тут мне, хорошую инициативу проявил у вас Василий Игнатьевич. Дал колхозу воз сена взаймы…
Молокоприемная дрогнула от хохота. Левушкин расстегнул ворот рубахи и, не поднимая глаза, принялся вытирать платком багровое лицо и шею.
А Роман Иванович горячо призвал:
– Эту инициативу, товарищи, надо поддержать! Сами поможем своему колхозу. Другого выхода у нас нет. Каждый может и сена дать, и картошки. Спасать надо скотину.
– Правильно, Роман Иванович! – закричали со всех сторон.
– Тогда мы на колхозном собрании так и поставим этот вопрос, а кто желает, может и не ждать собрания, везти корм прямо на ферму и сдавать по весу. Верно, Савел Иванович?
– Дело это незаконное! – строго предупредил Савел Иванович. – И я своего согласия на подобное нарушение не могу дать, пока не решит собрание…
– А скот морить – это законно? – закричала гневно худенькая доярка с острым носиком и светлыми кудряшками. – Пока собрания ждем, сдохнет еще не одна корова…
Савела Ивановича вперебой спрашивали:
– Долго ли над скотом будете измываться?
– Когда солому вовремя подвозить будут?
– Да неужто вил нигде купить нельзя? Работать стало нечем.
– А почему подменных доярок у нас нету? Без отдыха всю зиму работаем!
Смело глядя в глаза Боеву, Нина Клюева укорила его:
– Несправедливо поступаете, Савел Иванович! Дочку Левушкина на три дня в город отпустили, а она там две недели гуляет. Хоть бы предупредила нас, а то коровы ее без призора тут…
– Записывайте все требования, – вырвал из блокнота лист и подал его Боеву Роман Иванович. Сам же стал объяснять дояркам, сколько теперь по новому закону будут они получать дополнительной оплаты. Подсчитал даже вслух для примера Настасье Кузовлевой ее возможный заработок.
– Кабы так! – недоверчиво вздохнула остроносенькая доярка. – А то работаем, работаем и не знаем за что…
– Нам тут ничего не рассказывают… – пожаловалась от двери толстуха Анфиса Гущина.
Савел Иванович покосился на Левушкина.
– Поручено было Василию Игнатьевичу разъяснить вам решения сентябрьского Пленума…
– Да когда ему разъяснять, Савел Иванович! – жалостливо сказала Анфиса. – Он и так у нас переутомленный сильно…
Убитый смехом, Левушкин даже глаз не поднимал, ломая в руках огрызок карандаша.
6
От темна до темна работала все эти дни Парасковья. А сегодня и совсем припозднилась: спешила домой со страхом, помня пьяные укоры мужа: «За орденом все гонишься? Здесь его не схватишь, хоть надорвись! Савелке Боеву, тому любо, конечно, на таких дураках, как ты, ездить. Вы ему заработали один орден в войну, теперь он другой хочет себе повесить. Давай жми, жми… А дома у тебя скотина вон с голоду ревет, в избе ты грязь развела, парень твой ходит без призора, оборвался весь…»
