Текст книги "Последний шанс Империи. Том первый (СИ)"

Автор книги: Арсений Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

Глава 3
ЗАПИСКА, КОТОРУЮ ВЫБРОСЯТ

Утром двадцать шестого сентября воздух над Порт-Артуром был тонкий и сухой – такой бывает здесь, у моря, между двумя сезонами, когда летняя пыль уже устала, а зимняя сырость ещё не взяла своё. Город – Старый и Новый одновременно, со всеми его рикшами, китайскими вывесками, чугунными столбами офицерского собрания и краем рейда, мелькающим между крышами, – выглядел как старая фотографическая пластина, на которую кто-то нечаянно подышал и забыл потом вытереть. Волков шёл по этой пластине к штабу 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии тем спокойным служебным шагом, каким человек идёт, когда заранее знает, что суета на крыльце ничего не прибавит к тому, что лежит уже у генерала на столе.

Двадцать минут – таков был маршрут от Тигрового хвоста до штаба дивизии по карте, которую он выучил за три недели не столько по бумаге, сколько по собственным сапогам: поворот на Пушкинскую, мимо часового у штаба полка, мимо угла, где китайцы торгуют рисом и имбирём, мимо двух сухих лощин с вчерашней дождевой водой на дне, мимо одноэтажного домика с зелёными ставнями, в котором, по словам Семёна, жила вдова какого-то отставного штурмана, дальше прямо до серого здания с двумя крылечками и часовым у дверей.

Реципиент, по всей видимости, ходил этим маршрутом не одну сотню раз: ноги сами выбирали повороты, и это было удобно – голова в это время была свободна, и Волков пользовался ею ровно настолько, чтобы успеть до крыльца ещё раз перебрать всё, что собирался сказать, и всё, чего сказать не имел права.

Тигровый хвост позади.

«Не пророк. Офицер.»

Эту короткую формулу он произнёс про себя один раз у поворота на Пушкинскую и больше повторять не стал, потому что любое повторение делает фразу мягче, а от себя сегодня требовалось не утешение, а узкая, как лезвие ножа, точность.

Месячное донесение по обучению, в которое полковник Некрасов любезно приложил рапорт капитана Гусева, ушло из штаба полка восемнадцатого числа; до штаба дивизии оно шло почти неделю; вчера к вечеру в штаб полка пришла короткая бумажка с приказанием «штабс-капитану 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Волкову прибыть в штаб 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии двадцать шестого сентября к десяти часам утра», и сегодня, без четверти десять, Волков был в трёх кварталах от назначенного крыльца.

Он не торопился.

Он и не имел права торопиться: офицер, опаздывающий к генералу, выглядит дурно; офицер, прибежавший к генералу за сорок минут, выглядит провинившимся.

Десять часов было тем временем, когда подобные дела разбирались скорее всего на ходу, между двумя другими делами, и от того, в какую минуту генерал войдёт в этот разговор – после доклада о складах, или после беседы с инженером, или после второй чашки чая, – зависело многое из того, что он сегодня услышит. Это, по крайней мере, было обстоятельством, которое от него не зависело и о котором, следовательно, не имело смысла думать.

Думать имело смысл о другом.

О том, что ему сегодня предстоит провести разговор, в котором каждое его слово должно быть проверено по трём осям сразу: по уставу, по правдоподобию для штабс-капитана пехотного полка, в делах против неприятеля не бывшего, и по собственному внутреннему счёту того, что он, в сущности, знает и чего знать никак не может.

«Считай, штабс-капитан.»

Первое: о датах – ни слова. Никаких «через четыре месяца», никаких «двадцать седьмого января ночью», никаких намёков на гавань. Любой намёк такого рода – арест в течение недели, в лучшем случае комиссия, в худшем – дознание.

Второе: о Тотлебене – упоминать можно, цитировать нельзя. Сослаться на «как у Тотлебена под Севастополем» – значит сказать вещь, которую любой мало-мальски читающий полковник скажет в собрании за чаем; цитировать страницу – значит признаться, что он держал том в руках в каком-то другом месте и в каком-то другом времени, и доказать обратное ему будет нечем.

Третье: главный аргумент – буры.

Англо-бурская война кончилась полтора года назад, в мае второго года; русский Главный штаб издал по её итогам несколько обзоров; в военных журналах девятьсот второго и девятьсот третьего годов всё ещё спорят, что показала практика трансваальских и оранжевых отрядов, и среди прочего – что человек, лежащий за камнем, в неглубокой норе, в незаметной с пятидесяти шагов ячейке, расходует противника медленнее, но дольше, чем плотный строй на двести шагов. Это знание открыто, легально, ходит по журналам; его мог иметь любой ротный командир, выписывавший «Военный сборник» и «Разведчик»; и оттого сегодня оно – его главный, законный, ненаказуемый аргумент.

Двенадцать минут до крыльца.

Он перешёл на ту сторону Пушкинской, где тень от двухэтажного дома лежала длинной серой полосой, и пошёл по тени: в десять утра по середине улицы было уже солнечно, а пыль на сапогах перед крыльцом штаба дивизии – деталь, которую старший адъютант обязательно заметит и обязательно занесёт себе в собственный, никем не утверждённый список. На углу Пушкинской и Морской его обогнал поручик Крашенинников, наклонил голову ровно настолько, насколько кивают человеку, чья расписка лежит у тебя в бумажнике, и пошёл своей дорогой; Волков кивнул в ответ. Долг был закрыт ещё в понедельник, и за всю эту неделю он стоил ему меньше слов, чем стоят сегодняшние двадцать минут впереди.

Он просто шёл.

Дежурный поручик в передней штаба был молодой, тонкий, с тёмными подстриженными усиками, аккуратным пробором и той ровной казённой вежливостью, которая в этом возрасте ещё совпадает с настроением, а лет через пять начинает совпадать только с уставом. Он принял у Волкова фамилию, проверил по короткому списку на углу стола, кивнул ему на скамейку у стены и сказал:

– Его превосходительство просил подождать. У него сейчас Управление инженерной части.

– Слушаюсь.

Волков сел на скамейку.

В сенях штаба было прохладнее, чем на улице, пахло сапогами, свежей бумагой, остывшим чаем и тем особенным казённым воском, которым здесь натирали полы по субботам. С левой стороны длинного коридора, под низкой дверью, время от времени слышались голоса: один – ровный, тихий, без нажима, второй – отрывистый, по-инженерски короткий. Слов разобрать было нельзя; и, по совести, нельзя было даже стараться.

На стене напротив скамейки висел график занятий чинов штаба на неделю, под ним – выцветшая литография «Севастополь, четвёртый бастион, 1855». Поручик с усиками сел за свой стол и принялся переписывать что-то с одной бумаги на другую – медленно, не спеша. Он не смотрел на Волкова. Волков не смотрел на него. По уставу всё было правильно.

Без семи десять открылась левая дверь, оттуда вышли двое: один – в инженерном кителе, лет пятидесяти, с тяжёлым лицом, нёс под мышкой свёрнутый в трубку чертёж; второй – поменьше, в саже на манжетах, говорил что-то на ходу. Они прошли мимо Волкова и вышли на улицу.

В коридоре стало тихо.

Дверь левого кабинета осталась приоткрытой.

– Штабс-капитан Волков, – произнёс поручик с усиками, не вставая. – Прошу.

– Слушаюсь.

Волков встал, поправил пояс, проверил пуговицы – лёгким, почти автоматическим движением, выученным когда-то совсем для других зданий и совсем других кабинетов, – и пошёл по коридору к приоткрытой двери.

Кабинет был меньше, чем он ожидал.

Не больше четырёх шагов на пять, окно во двор, на подоконнике – два горшка с какой-то засохшей зеленью; шкаф с папками; длинный стол поперёк комнаты, заваленный бумагами; второй стол – небольшой, у стены – с раскрытым на середине томом в тёмно-зелёном переплёте; на стене над письменным столом – карта Квантуна, чуть выцветшая от солнца, с приколотыми булавками; над картой – небольшая чёрная рамка с фотографией двух мальчиков лет десяти и восьми в одинаковых матросских воротниках. За столом сидел человек, который сначала показался Волкову старше, чем тот ожидал, а потом оказался моложе, когда встал.

Невысокий.

Худощавый.

В сером кителе, потёртом на локтях; китель сидел не плотно, как сидит на человеке, который похудел внутри своего мундира за последний год и не успел его переменить.

Борода клинышком, аккуратная, чуть подёрнутая сединой по нижней кромке.

Пенсне на тонкой цепочке, цепочка перекинута за ухо.

Лицо – мягкое, профессорское, как и было сказано во всех воспоминаниях; усталое, как там не было сказано, оттого что писали потом, спустя годы, и помнили его уже мёртвым, а живой человек в живом утре сентября третьего года выглядел иначе: у него были тонкие пальцы, испачканные чернилами в трёх местах – у указательного, у среднего и сбоку у большого, – и Волков почему-то на эти пальцы глянул дольше, чем следовало, ведь это были пальцы, которые сегодня ночью что-то писали, отложили, утром снова писали и опять отложили, и эти чернильные следы делали из «генерал-майора Кондратенко» – Романа Исидоровича Кондратенко, человека, у которого на стене висели два сына в матросских воротниках, а на подоконнике – два горшка засохшей зелени, оттого что поливать её было некому, кроме него, а ему было не до того.

– Штабс-капитан Волков 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка по вашему приказанию прибыл, – произнёс Волков ровным голосом, остановившись в двух шагах от стола.

– Здравствуйте, – отозвался Кондратенко. – Садитесь.

Голос был тот, что Волков ожидал по чужим воспоминаниям, и, как всегда, ожидания не соответствовали: голос был тише, спокойнее и суше, чем ему рисовалось; в нём не было ни «иконного» благородства, ни «инженерной» резкости, ни «военной» командной упругости – это был голос человека, который много лет пишет служебные бумаги и, сам того не замечая, разговаривает уже наполовину их слогом.

Волков сел.

Стул был жёсткий, с прямой спинкой, нарочно неудобный для долгих разговоров; стол – узкий, на нём не было лишнего ни на палец: чернильница, перо, песочница, тонкая стопка бумаг слева, один лист справа отдельно, и в середине – небольшая медная табакерка, явно служившая чем-то вроде пресс-папье, потому что на крышке стоял маленький стакан с очень бледным чаем.

На втором, маленьком столе у стены – раскрытый том.

Тёмно-зелёный переплёт, тиснение по корешку. Волков не повернул головы; он даже не взглянул в ту сторону прямо. Он просто видел его краем глаза и знал, что это.

Тотлебен. «Описание обороны Севастополя».

«Там, ваше превосходительство, всё уже сказано, – подумал он про себя коротко и беззвучно. – И у вас под рукой. Мне остаётся только напомнить.»

Кондратенко посмотрел на Волкова поверх пенсне, потом снял пенсне совсем и протёр стёкла большим клетчатым платком, который он вынул из левого манжета с привычной лёгкостью человека, делающего это раз пятнадцать на дню. На указательном пальце осталась чернильная дорожка от свежего пера.

– Вашу бумагу, – проговорил Кондратенко, – мне передали вчера. Из штаба полковника Некрасова.

– Так точно, ваше превосходительство.

Он надел пенсне обратно, глянул уже сквозь стёкла.

– Полковник Некрасов приложил к месячному донесению по обучению рапорт капитана Гусева. Я его прочитал. Объясните мне, штабс-капитан, в чём суть вашего разногласия с командиром батальона.

Без обращения «Митя».

Без «батенька».

«Штабс-капитан». Это было правильно: так и должно было быть. Чужие имена, домашние тона – это привилегия Некрасова, проводившего в его полку тридцать первый год; здесь Волков – фамилия по списку.

– Разногласия, ваше превосходительство, по существу нет, – сказал Волков. – Капитан Гусев исполняет программу строевой подготовки на сентябрь, утверждённую командиром полка. Я в её исполнении участвую: рота на разводе, рота на церемониальном марше, рота на стрельбе с колена и стоя в назначенные дни. Расхождение касается одного из пунктов общего курса подготовки нижних чинов – пункта о полевой службе и устройстве стрелковых ячеек.

– Капитан Гусев пишет, что вы выкопали роту вместо стрельбы с колена.

– Это написано неточно, ваше превосходительство. Стрельба с колена была в субботу. Окапывание – в понедельник. Это не замена одного другим; это последовательность.

Кондратенко чуть наклонил голову.

– Капитан Гусев – формалист, – обронил он, и в голосе не было ни осуждения, ни одобрения, а была только сухая констатация. – Он считает, что инициатива младшего нарушает равномерность службы.

– Капитан Гусев действует по уставу.

– Это я заметил.

Кондратенко замолчал, подвинул к себе один лист – Волков узнал в нём по характерной полстраничной аккуратности рапорт Гусева, – пробежал его глазами и отодвинул.

– На каком основании, штабс-капитан, – спросил он спокойно, – вы расширили занятия по полевой службе сверх того, что предусмотрено программой батальона.

Вот.

«Считай, штабс-капитан.»

– На основании опыта последних войн, ваше превосходительство.

– Любопытная формула.

Он не улыбнулся; пенсне не снял; только в верхней половине лица появилось то, что у людей этой породы заменяет улыбку – короткое смягчение угла глаз.

– Каких именно войн, штабс-капитан?

– Англо-бурской прежде всего, ваше превосходительство.

– Так.

Кондратенко взял перо, обмакнул, поставил мелкую отметку на углу одного из листов; перо скрипнуло.

– Вы её, конечно, изучали по «Военному сборнику» и обзорам Главного штаба.

– Так точно. И по «Разведчику». Девяносто девятый – второй год, по мере поступления.

– И что же вы там вычитали, штабс-капитан, чего не знают другие ротные командиры в моей дивизии?

Это был не вопрос. Это была проверка.

– Не то, чего не знают другие, ваше превосходительство, – ответил Волков медленно. – То же самое. Только, видимо, я прочитал внимательнее.

– Хорошо.

Кондратенко положил перо.

– Что именно вы прочитали внимательнее?

Волков выдохнул один раз – коротко, спокойно, не показывая.

– Что человек, лежащий за камнем или в неглубокой норе, ведёт огонь дольше и расходует противника медленнее, чем человек, стреляющий с колена в открытом строю на двести шагов. Что укрытый стрелок выбивает из движущейся цепи в среднем втрое больше, чем неукрытый, при той же подготовке. Что плотный строй пехоты в открытом поле против скорострельного огня – устаревший приём. Что пехота, не умеющая на ходу окапываться, теряет в первой же серьёзной перестрелке столько людей, сколько хватило бы потом на три батальона. И что всё это применимо не только к степи Трансвааля и не только к бурам.

Он остановился.

В кабинете было тихо.

За окном во дворе кто-то прошёл с двумя пустыми вёдрами; они звякнули, потом звуки удалились.

– И где же это применимо, штабс-капитан, – произнёс Кондратенко всё так же ровно, – раз не только в Трансваале.

– Везде, где русской пехоте предстоит держаться на промежутках между постоянными укреплениями, ваше превосходительство.

Кондратенко смотрел на Волкова.

Не сверху вниз; не сверху на стол; не сквозь него. Он смотрел в него – как инженер смотрит на чертёж, который ему подали и в котором он ещё не решил, есть ошибка в одном из размеров или нет.

– Промежутки, – повторил Кондратенко тихо. – Любопытно.

Он поднялся, отодвинув стул, и подошёл к карте Квантуна на стене. Не отвернулся – встал боком, чтобы видеть и Волкова, и карту одновременно.

– Покажите мне, штабс-капитан, – продолжил Кондратенко, – откуда у штабс-капитана пехотного полка, выпуска девяносто пятого года, в делах против неприятеля не бывшего, такая уверенность, что русской пехоте – ему дайте срок, ваше превосходительство – предстоит держаться на промежутках.

«Стой.»

«Не гони.»

Волков ответил не сразу.

– У меня нет уверенности, ваше превосходительство, – сказал он. – У меня есть допущение. Обстановка на Дальнем Востоке неустойчива. Маньчжурия занята нашими войсками. Япония усиливает флот. Газеты последний год спорят о возможном столкновении. Я готовлю роту к тому, что мне видится более вероятным; если ошибусь – потеряю время на учебном поле. Если окажусь прав – у роты будет навык, который другим придётся приобретать в первой же перестрелке.

– Без права на ошибку, – обронил Кондратенко.

– Без права на ошибку, ваше превосходительство, у нас в любой день недели.

Кондратенко повернулся к Волкову.

Пенсне снова на цепочке, цепочка опять перекинута за ухо.

– А Тотлебен, штабс-капитан? – спросил он. – При чём здесь Тотлебен?

«Внимательно.»

«Он ждёт, что я процитирую страницу. Не цитировать. Назвать.»

– При том, ваше превосходительство, что под Севастополем русская пехота держала промежутки между бастионами не строевой выучкой, а лопатой и грунтом. Грунт был тогда. Грунт есть и сейчас. Лопата у меня по штату – одна на двоих. Я выдал по одной.

– По штату – одна на двоих, – повторил Кондратенко ровно. – Вы выдали по одной.

– Так точно.

– Где взяли вторую партию?

– У ротного фельдфебеля Огнева. Он держал запас на случай ремонта.

Кондратенко чуть прищурился, и в этом коротком прищуре Волков успел заметить, что фельдфебель, у которого по случаю ремонта оказалось ещё девяносто лопат, понравился генералу больше, чем штабс-капитан, который рассуждает о бурах.

Это было справедливо.

– Хорошо, – сказал Кондратенко и сел обратно за стол. – Теперь – самое существенное.

Он положил обе руки на стол.

Чернильные пальцы.

Волков их видел.

– Вы человек разумный, штабс-капитан, – проговорил Кондратенко. – В полк вы вернулись после тяжёлого семейного обстоятельства. При таком положении многие предпочли бы службу без лишней инициативы. Вы поступили иначе. Я хочу понять зачем.

«Самый трудный вопрос. Не врать. И не выдать.»

Волков молчал – секунду, может быть, две.

– Затем, ваше превосходительство, – ответил он наконец, – что у меня, кроме этой роты, сейчас в этой жизни ничего нет. Я могу либо сидеть и ждать, когда меня переведут в Россию, и тогда от меня здесь не останется следа, либо за то время, что я ещё нужен полку, сделать роту такой, чтобы она была лучшей в полку по стрельбе и по полевой службе. Это – единственная польза, которую я сейчас способен принести. Всё остальное у меня вы видели в моём послужном списке; послужной список у меня небольшой.

Он говорил это, и оно было правдой.

Не всей.

Но правдой.

Кондратенко смотрел на него долго.

Потом он сделал то, чего Волков не ждал: он улыбнулся.

Улыбка была короткая, инженерная, без зубов; почти только глаза.

– У каждого, штабс-капитан, есть причина, которую он не обязан класть в рапорт, – произнёс Кондратенко негромко. – Иногда в этой причине нет ничего, кроме того, что человек после семейного несчастья не может сидеть дома. Иногда в ней что-то есть. Я не спрашиваю.

Он помолчал.

– Я вызвал вас не для того, чтобы наказать.

– Так точно, ваше превосходительство.

– И не для того, чтобы похвалить.

– Так точно.

– Я вызвал вас для того, чтобы понять, нужно ли мне ваш рапорт читать дальше или его можно положить под сукно. Под сукно положу – он будет лежать. Положу – забуду. Через месяц придёт следующий, через два – третий, и однажды вы перестанете быть штабс-капитаном Волковым с инициативой и станете штабс-капитаном Волковым с делом. Дел такого рода у меня нынче на столе три. Четвёртое мне не нужно.

Волков молчал.

– С другой стороны, – продолжил Кондратенко ровно, – я могу вашу записку из этого дела вынуть и приобщить к рабочим бумагам инженерной части дивизии. Тогда то, что вы делаете на учебном поле, перестаёт быть нарушением программы батальона и становится частью моей программы – с моего ведома, с моей санкции и под моим спросом. В этом случае спрос будет суровее, чем у капитана Гусева, потому что Гусев пишет на бумаге, а я – спрашиваю результат.

– Так точно, ваше превосходительство.

– Что я хочу понять прежде, чем выбрать одно из этих двух.

Он замолчал.

Потом, очень спокойно, очень тихо, спросил:

– Источник ваш надёжен, штабс-капитан?

«Вот.»

«Самый прямой. И нельзя ответить ни да, ни нет.»

Волков смотрел на него ровно.

– Источник у меня один, ваше превосходительство, – сказал он. – Опубликованные обзоры последних войн, устав и здравый смысл. На большее я претендовать не имею оснований.

Тишина.

Волков слышал, как за окном снова прошёл кто-то с пустыми вёдрами; на этот раз они даже не звякнули.

Кондратенко чуть-чуть качнул головой – почти незаметно; не «да», не «нет», а как будто он отметил что-то в собственном внутреннем списке, который никому не показывал.

– Хорошо, – обронил он наконец.

Кондратенко взял перо.

Обмакнул.

На углу одного из листов написал короткое: «В дело инженерной части. Р. К.»

Перо скрипнуло.

– Программу, по которой вы готовите свою роту, – продолжил Кондратенко, не поднимая головы, – изложите письменно на одной странице, без литературы и без бурских аналогий. Только: что и в какие сроки. В двух экземплярах: один – мне, второй – командиру полка. Капитану Гусеву объяснит уже полковник Некрасов; от вас этого не требуется.

– Слушаюсь.

– Месяц.

Он поднял голову.

– Через месяц, штабс-капитан, я приеду на ваше учебное поле сам. Если рота к тому времени будет копать так, как вы сегодня описывали, – мы продолжим этот разговор. Если будет копать иначе – мы его прекратим.

– Так точно, ваше превосходительство.

– Вопросы.

Волков подумал секунду.

– Один, ваше превосходительство.

– Слушаю.

– Колючая проволока и доски на крепление откосов в учебных целях – на месяц мне не выделят?

Кондратенко посмотрел на него – теперь уже прямо, без пенсне – и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Волкова в первый раз за этот разговор где-то в основании горла стало тепло.

– Колючую проволоку, – произнёс генерал спокойно, – в учебных целях я вам выделить не могу. Запасы для крепости. Доски – посмотрю. Если останутся в инженерной части от ремонта складов, две сотни досок вам на месяц дадим. Но имейте в виду, штабс-капитан: эти двести досок я у других людей сниму с дела. Если я через месяц увижу, что доски ушли впустую, я буду помнить.

– Я буду помнить тоже, ваше превосходительство.

– Хорошо.

Кондратенко опустил голову к бумагам, обмакнул перо и больше на Волкова не смотрел; это было увольнение.

Волков встал.

– Штабс-капитан.

Он остановился.

Кондратенко не поднял головы.

– Не благодарите, – сказал он. – Покажите результат.

– Слушаюсь.

Волков вышел.

В коридоре было светлее, чем в кабинете, – короткое окно в торце пускало внутрь полосу утреннего солнца, и в этой полосе плавали мельчайшие пылинки, которых в кабинете Кондратенко он не видел: там было не до пыли.

Поручик с усиками за своим столом коротко ему поклонился, не вставая; Волков кивнул в ответ ровно настолько, насколько следовало, и вышел на крыльцо.

Воздух на крыльце был тот же, что и сорок минут назад на Тигровом хвосте, – сухой, тонкий, межсезонный, – но он показался Волкову другим, и тот не сразу понял почему. Потом понял: между тем человеком, который шёл сюда сорок минут назад, и тем, который сейчас стоял на крыльце, лежал разговор, который мог пойти двумя путями, и оба эти пути теперь схлопнулись в один. Кондратенко не закрыл дверь. Кондратенко не приоткрыл её настежь. Кондратенко зажал её между большим и указательным пальцем и сказал: «Месяц. Двести досок. Покажите результат.»

Это было больше, чем Волков смел рассчитывать.

Он пошёл вниз по ступеням.

На третьей ступеньке он заметил, что левая рука в кулаке.

Волков разжал её – без спешки, спокойно – и пошёл дальше.

«Двенадцать… нет.»

Он едва не назвал дату про себя целиком – и остановился.

Не сегодня.

Сегодня у него были двести досок, месяц и человек, который не выбросил записку.

Двести досок.

Месяц.

Один человек на сорок шестом году, с чернильными пальцами, в потёртом на локтях кителе, согласился принять его «записку, которую полагалось выбросить» – так Волков мысленно назвал её сам, ещё дома, накануне, сидя над листом, – в дело инженерной части.

Полагалось выбросить.

Не выбросил.

Волков повернул на Пушкинскую и пошёл назад тем же шагом, каким пришёл, и понимал на ходу, что идёт уже не тот человек, который шёл сюда: сорок минут назад он был штабс-капитан с самовольной инициативой и рапортом Гусева, прислонённым к месячному донесению по обучению; сорок минут спустя – штабс-капитан с программой инженерной части дивизии, утверждённой генералом, и сроком в один месяц на доказательство.

Срок был жёсткий.

Срок был справедливый.

Он успеет.

Он должен успеть.

Волков свернул на угол, мимо китайской лавки, мимо двух сухих лощин, мимо одноэтажного домика с зелёными ставнями – и поймал себя на том, что считает в уме не дни до конца октября, а доски: две сотни на роту в сто восемьдесят штыков – это около одной доски на человека, и значит, не на каждый окоп, и значит, программу на странице, которую он завтра отправит в инженерную часть, надо писать так, чтобы доски в ней появились не в начале, а в конце, как доказательство, что он их ждал и знал, на что потратить.

К повороту на Тигровый хвост у него в голове была колонна цифр, маршрут учебного поля и три новых пункта в программе, которых вчера ещё не было.

На крыльце своего дома он постоял мгновение и поднялся внутрь.

Семён открыл, как всегда, без вопросов.

– Чай, ваше благородие?

– Сейчас.

– Слушаюсь.

Волков прошёл в кабинет, сел за стол, вынул чистый лист и взглянул на него.

В правом верхнем углу – место для адреса; в середине – заголовок; ниже – текст.

«В штаб 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Программа подготовки 1-й роты 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка по полевой службе на октябрь 1903 года.»

За окном, где-то далеко, на рейде, коротко проблеснул сигнальный фонарь и погас.

Он обмакнул перо и начал писать.