Текст книги "Последний шанс Империи. Том первый (СИ)"

Автор книги: Арсений Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

– По статье шестидесятой, – продолжал Кондратенко, – Комендант крепости, принимая самые строгие меры, чтобы неприятель не имел сношения с кем-либо из жителей крепости или гарнизона, и сам, без особой крайности, не должен иметь таких сношений; в случае неизбежности переговоров Комендант никогда не выходит лично из крепости и ведёт их через офицеров испытанной твёрдости и преданности. По статье шестьдесят первой, Комендант обязан отвергать с твёрдостью всякие предложения неприятеля. Я не цитирую вам этих статей, Константин Николаевич, я их вам напоминаю, потому что в крепости их сегодня помнят два человека – вы и я, – и потому что, по букве этого Положения, единственный человек, имеющий право отправлять или не отправлять парламентёра от лица гарнизона, есть Комендант крепости. А Комендант крепости – вы.

Смирнов смотрел на него.

– Анатолий Михайлович, – сказал он спокойно, – есть начальник Квантинского укреплённого района. По командной вертикали действующей армии он надо мной. Это правда.

– Это правда, – сказал Кондратенко, не повышая голоса. – Но в крепости, Константин Николаевич, есть ещё одна правда – её правда. По букве Положения, начальник укреплённого района не есть Комендант крепости, и в крепостных вопросах не он распоряжается Советом обороны и не он ведёт сношения с противником от имени её гарнизона. Если в среду двадцать восьмого подполковник Рейс выйдет за Перепелинские ворота с подписью Анатолия Михайловича на пакете, то по букве это будет не парламентёр крепости, а парламентёр частного лица.

Он коротко пристукнул пальцем по краю стола.

– А статья шестьдесят четвёртая уже говорит не о власти, а об ответственности.

Смирнов посмотрел на план на стене.

Не на крепость на нём, а на ровный край верхней рейки, держащей бумагу прижатой; смотрел секунды две, как смотрит человек, проверяющий, сходится ли в его собственной голове тот ряд, который он сейчас выложил, или не сходится; потом перевёл взгляд обратно на Кондратенко.

– По уставу, Роман Исидорович, иначе я не имею права. По статье пятьдесят седьмой решение Совета для меня необязательно. Это правда. Но обходить Совет в вопросе сношений с противником – не моё право, и не право начальника района. По статье шестьдесят первой я обязан отвергать. По статье шестидесятой я не должен. Совет соберём.

Он повернулся к двери, потом вспомнил, что адъютантов в кабинете нет, и, не поворачивая головы, сказал – не громко, не тихо, рабочим голосом Коменданта:

– Сегодня, в полтретьего ночи, поднимаем штаб. С четырёх часов до шести утра адъютанты Крепостного штаба и ваши, Роман Исидорович, разносят предписания членам Совета: Начальник Крепостного Штаба, начальники Артиллерийского и Инженерного управлений, старший Начальник пехотного гарнизона – это вы; начальники Отделов обороны – по сухопутному и приморскому. По моему усмотрению – Крепостной Интендант и Крепостной Врач. Заседание – в шесть тридцать в зале штаба крепости. Сами предписания пишутся за моей подписью. Капитан, – Смирнов перевёл взгляд на Волкова, – у вас имеется иное распоряжение от Романа Исидоровича на эту ночь?

– Распоряжение поручается, ваше превосходительство, – ответил Кондратенко за Волкова. – К Перепелинским воротам – приказ начальнику караула. Задержать любых парламентёров, в любой форме, в любое время до получения постановления Совета обороны. Приказ – за моей подписью, как старшего Начальника пехотного гарнизона. Капитан – мой посыльный.

– Хорошо, – сказал Смирнов. – Я подпишу его тоже. Над вашей подписью. И поставлю печать Коменданта крепости. У ворот ваше высокоблагородие постоянно не нужно. Один раз – приказ, под расписку начальника караула, вернётесь.

– Понял, ваше превосходительство, – сказал Волков.

– Капитан, – сказал Смирнов, и впервые в его голосе появилась та маленькая сухая нота, которая в нём, видимо, заменяла теплоту. – На обратной дороге – не оглядываться.

– Понял.

Смирнов сел за стол.

Достал из левого ящика лист штатной формы с типографским заголовком «Управление Коменданта крепости Порт-Артур»; макнул перо; написал четыре строки, не колеблясь; промокнул их зелёным сукном промокателя; перевернул лист и написал ещё две строки на обороте; промокнул; подписал; протянул лист Кондратенко.

Кондратенко положил поверх лист со своим заранее заготовленным приказом – Волков мельком увидел его в полевой сумке Кондратенко ещё на двуколке, – добавил свою подпись над подписью Смирнова, поставил день и час, протянул оба листа Волкову.

– Капитан. Двуколка одна, ездовой – мой. До Перепелинских ворот – двадцать минут. Под расписку начальнику караула. Возвращение – сюда. Если по дороге кто-нибудь, кому хватит ума и наглости остановить ваше высокоблагородие, остановит, – отвечать одной фразой: «По распоряжению Коменданта крепости. Препятствующие – будут отвечать перед судом по статье шестьдесят четвёртой Положения». Понял?

– Понял, – сказал Волков.

– Идите, – сказал Смирнов. – Да, и капитан. – Он не поднял головы; его рука уже выводила на новом листе следующее предписание. – К семи утра – Совет должен высказаться. Если до семи Совет не выскажется, дальше идём мы оба, лично, к воротам. Я, Роман Исидорович и вы. Это я говорю не вашему превосходительству, а вам. Чтобы вы поняли, на каком расстоянии от наших трёх подписей стоят сегодня тридцать тысяч человек гарнизона.

Волков козырнул.

* * *

К двум часам ночи он был у Перепелинских ворот.

Караул стоял по уставу – четверо нижних чинов, начальник караула – поручик из стрелкового полка, фамилия которого Волкову ничего не говорила; в караульном помещении горела одна керосинка с прикрученным фитилём, на столе лежали две записные книжки и винтовка с примкнутым штыком, прислонённая к стене; в углу – печь, едва тёплая. Поручик увидел Волкова, выпрямился, козырнул; его лицо в свете керосинки было ровным, не сонным.

– Капитан Волков, двадцать пятый Восточно-Сибирский стрелковый, – сказал Волков. – К вашему высокоблагородию – приказ начальника пехотного гарнизона генерал-майора Кондратенко, утверждённый Комендантом крепости генерал-лейтенантом Смирновым. Прошу прочесть.

Поручик прочёл. Глаза его при чтении не дрогнули; рука дрогнула только тогда, когда он перевернул лист и увидел печать Коменданта в правом нижнем углу. Печать стояла свежая. Чернила сухие. Поручик прочёл оборотную сторону. Поднял глаза.

– Под расписку, ваше высокоблагородие?

– Под расписку.

Поручик достал свою записную книжку – не штабной коленкор, а простую, кожаную, с потёртым корешком, такую, какие в стрелковых полках выдавали унтерам, и которую этот поручик, видимо, носил с прежней службы, – и расписался коротко, твёрдо. Волков снял копию приказа с собственной печатью «по образцу», оставил на столе; оригинал забрал. На плечо поручика он не положил ладонь; не обнял; не сказал лишнего слова. Сказал только:

– Поручик. До получения постановления Совета обороны – никого. Ни в одну, ни в другую сторону. Если придёт кто-либо с устным распоряжением иного содержания, на словах или на бумаге другого образца, – отказать, ссылаясь на распоряжение Коменданта крепости. Кто настаивает – задержать. Два нижних чина в подкрепление – пошлю утром от штаба дивизии. Ваше высокоблагородие меня поняли?

– Понял, ваше высокоблагородие.

– Как фамилия?

– Поручик Лебедев, ваше высокоблагородие.

– Запишите себе на сегодняшнюю ночь, поручик: вашу фамилию потом будут помнить не за караул, а за отказ открыть ворота.

Лебедев глянул на него секунды две, потом коротко сказал:

– Понял.

Двуколка обратно в Старый город прошла те же двадцать минут. На углу китайского квартала горели уже три фонаря из четырёх. На углу Этажерной и Хлебной кто-то очень коротко мигнул лампой за окном, как мигают, чтобы дать знак – но не Волкову; на Этажерной у штаба укреплённого района на сей раз окон горело четырнадцать.

Четырнадцать.

Волков глянул на них без задержки, не считая повторно; для одного раза в эту ночь четырнадцать было числом, которое не нужно было запоминать в кармане, потому что оно легло в голове ровно само.

* * *

В кабинете Смирнова в третьем часу ночи стало тесно.

Адъютант в очках уже не сидел за маленьким столом в прихожей, а сидел за большим в кабинете Смирнова, у северной стены, и писал предписания в одну строчку; рядом, у такого же маленького стола, сидел Звегинцев – приехавший от Кондратенко с пятью бланками штаба дивизии, – и тоже писал. Кондратенко стоял у плана; Смирнов – у себя за столом, в одной только белой сорочке под кителем, потому что в кабинете стало душно от двух керосинок и трёх дышащих рядом людей. Печь к этому часу натопил денщик, имени которого Волков не узнал.

Списки лежали на столе двумя стопками: левая – список членов Совета обороны по статье пятьдесят шестой; правая – адреса, на которые предписания нужно было разнести в ближайшие два часа. У левого края лежал план крепости с пятью пометками тонким карандашом – пять домов, в которые сейчас стучали или будут стучать.

– Дмитрий Алексеевич, – сказал Кондратенко, увидев Волкова в дверях. – Расписку.

Волков положил её на стол.

– Принят. Лебедев, стрелковый полк. Понял, ваше превосходительство, без переспрашивания.

– Хороший, – сказал Кондратенко коротко. – Звегинцев, в журнал.

Звегинцев записал.

– Капитан, – сказал Смирнов, не поднимая головы, – сядьте у второго стола. Возьмите перо. Будете переписывать предписания набело. Почерк ваш мне известен по докладной записке от ноября; он годится. На предписаниях – подписи мои. На описи – ваши. К пяти утра все шесть бумаг должны быть в руках адъютантов.

– Понял, ваше превосходительство.

С трёх до пяти он писал.

Это была та работа, к которой он давно не подходил руками – переписывание начисто чужих формулировок одинаковым уставным почерком с правильным наклоном, без помарок, без капель чернил, без ускорения к концу строки. Рука втянулась за десять минут; правое плечо к четвёртому часу заныло на старой полосе, к которой он за последние два года привык как к погоде; к половине пятого спина стала уставать. Он сидел ровно; считал в голове не строки, а отдельные слова – те, которые нельзя было пропустить: «учреждённый», «председатель», «Совета обороны», «по статье пятьдесят шестой», «надлежит явиться к шести часам тридцати минутам утра двадцать восьмого декабря в зал заседаний штаба крепости».

В пять утра адъютанты разошлись. Адъютант Смирнова – пешком, пять домов в Старом городе. Звегинцев – на двуколке от штаба дивизии, четыре дома: один в верхнем городе, один у пристани, один – в одном здании со штабом укреплённого района (предписание начальнику Артиллерийского управления; самое неприятное из четырёх), и один – в гостинице «Звезда», где жил исполняющий обязанности начальника Инженерного управления. Звегинцев, надевая в прихожей шинель, на секунду поднял глаза на Волкова и сказал – тихо, как сказал бы человек, у которого «Дмитрий Алексеевич» уже было не открытым хвостом, а рабочей мерой:

– Дмитрий Алексеевич. Если в гостинице «Звезда» меня задержат – я знаю, что делать.

– Знаю, поручик. Удачи.

Звегинцев надел шинель в рукав через одно усилие правого плеча и вышел. Двуколка отъехала.

В половине шестого Смирнов застегнул китель до последней пуговицы. Кондратенко поправил рукав. Адъютант в очках сложил оставшиеся бумаги в две полевые сумки. Денщик принёс на жестяном подносе четыре стакана горячего, не сладкого чая. На столе у Смирнова рядом с чернильницей лежал маленький жестяной поднос с шестью свежими гербовыми сургучными печатями: одна – Коменданта крепости, пять – крепостных Управлений и Штаба; и ещё одна, отдельно, под левой рукой, – печать Совета обороны, чтобы не путать.

К шести двадцати в коридоре уже звучали голоса; адъютант Смирнова раздавал каждому копию предписания и план зала заседаний; Смирнов поправил воротник, поднял со стола печать Совета обороны, переложил её в карман кителя и вышел первым.

* * *

Зал был длинный и узкий – обыкновенный штабной зал крепости в I классе по штатному табелю, какой Волков увидел впервые: длинный стол посередине, накрытый зелёным сукном; по обе стороны – двенадцать стульев; во главе – высокое председательское кресло с небольшим резным гербом на спинке; за креслом, на стене, общий план крепости и подробный план атакованной части, на которой Волков в первую секунду различил линии Высокой и Перепелиной; правее – карта окрестностей; на отдельном маленьком столике у боковой стены – два тома в чёрной коже с тиснением «Журнал хода обороны» и «Общий журнал военных действий», те самые два журнала, о которых в статье пятьдесят восьмой Положения сказано, что они должны находиться в помещении Совета. Свечи в трёх трёхсвечниках на стене; одна керосиновая лампа на боковом столе у писаря; в окнах ещё ночь.

В шесть двадцать пять Волков был в зале.

Он не входил в Совет – не имел никакого права в нём говорить и не собирался; его позвал сюда Кондратенко не для слова, а чтобы он услышал то, что в этом зале сегодня будет сказано, и запомнил, как слышат и запоминают офицеры по особым поручениям, у которых в кармане нет ни одной бумаги, дающей право входить в зал, кроме негромкого слова Кондратенко: «Со мной». Волков встал у боковой стены, у двери, не на виду.

В шесть двадцать восемь в зал вошёл Смирнов. Он подобрал мундир рукой, сел в председательское кресло; по правую руку от него сел Кондратенко; по левую – Начальник Крепостного штаба, перед которым уже лежал раскрытый секретный журнал – тот самый особый журнал по статье пятьдесят седьмой, в который Начальник Штаба обязан вписывать рассуждения и заключения Совета. По правой стороне, ровно по очереди, садились: Начальник Артиллерийского управления, Начальник Отдела сухопутной обороны, в самом конце – Крепостной Интендант. По левой – исполняющий обязанности начальника Инженерного управления (поднятый Звегинцевым в пятом часу из «Звезды»), Начальник Отдела приморского фронта, в конце – Крепостной Врач. Семеро по статье пятьдесят шестой и двое по усмотрению Коменданта; девять человек за зелёным сукном; ни одного лишнего стула.

Смирнов глянул на часы в правом верхнем углу зала. Их стрелка стояла на шести двадцати девяти.

Адъютанты вышли. У двери остались двое жандармов крепостной формы. Дверь закрылась.

Волков посмотрел на свои часы.

Шесть тридцать.

До семи утра – тридцать минут; до Перепелинских ворот в эти тридцать минут – поручик Лебедев и копия приказа Коменданта крепости с двумя подписями и одной сургучной печатью; до зала, в котором сейчас должны были высказаться девять человек, – закрытая дверь и ровный жёлтый свет трёх свечей по стене.

К семи утра Совет должен высказаться.

Или они трое – Смирнов, Кондратенко и он – поедут к воротам сами.

Глава 23
РАЗВЕДКА БОЕМ

В шесть часов тридцать минут утра двадцать восьмого декабря в зале штаба крепости было ещё темно настолько, что три трёхсвечника по стене горели не для красоты, а для дела: жёлтый свет лежал ровными пятнами на зелёном сукне, на двух тёмных томах в чёрной коже у бокового столика, на дешёвой керосиновой лампе писаря и на спинках девяти высоких стульев, занятых людьми, которым предстояло за час решить, останется ли крепость к январю русской.

Волков стоял у боковой стены, левее двери, не на виду. Шинели в зал не вносили; их сложили в коридоре у двух жандармов крепостной формы, и поэтому в зале было видно мундиры, погоны, ордена и измятые от ночной работы воротники у тех, кто, как Кондратенко, явился сюда прямо с койки, а не из дома.

Смирнов сел в председательское кресло, ровно, без скрипа, поправил воротник, открыл перед собой синюю папку с типографской бумагой, посмотрел на часы в правом верхнем углу зала, где минутная стрелка как раз перешла на тридцать первую минуту, и сказал негромко:

– Господа. Совет обороны крепости Порт-Артур собран по моему распоряжению согласно статье пятьдесят седьмой Положения. Час сбора занесён в журнал. Состав налицо. Объявляю заседание открытым.

Слева писарь Крепостного штаба обмакнул перо в чернильницу ровно, без брызг, не глядя на руку, и склонился над особым секретным журналом по статье пятьдесят седьмой.

– Вопрос, ради которого Совет собран, – продолжил Смирнов всё тем же ровным голосом, – таков. Мне в три часа ночи стало известно, что без распоряжения Коменданта крепости и без созыва Совета обороны на сегодняшнее утро намечена отправка лица с белым флагом из города на позиции противника, с письмом от лица гарнизона, за частной подписью. Перед Советом ставится один вопрос: подлежит ли отправка такого лица утверждению, или отвергается. Я обязан, по статье шестьдесят первой, отвергать с твёрдостью всякие предложения, не согласные с долгом гарнизона. Я не имею права, по статье шестидесятой, обходить Совет в вопросах сношений с неприятелем. Поэтому Совет должен высказаться, господа.

Он не назвал имени Стесселя ни разу. Волков заметил это сразу: для Кравченко, оставшегося до пяти утра на койке в кабинете Кондратенко с записной книжкой на груди, это имя ещё могло стать приговором, а в сухом протокольном языке устава никаких приговоров не значилось – значились должности, статьи и обязанность.

Кондратенко поднялся, не отодвигая стула, словно ему достаточно было приподняться, чтобы сделать своё движение видимым; рука его лежала на краю стола ровно, с серым платком, прижатым к ладони ладонью же, и за всё время, пока он говорил, к губам не поднялась ни разу.

– Ваше превосходительство. Господа. Положение сухопутного фронта на сегодняшний час таково: восточный участок держит косая складка между Перепелиной и старым редутом, обратные скаты обеих гор оборудованы ходом сообщения и пулемётами в один ярус ниже гребня; западный, после отбитого пятнадцатого декабря последнего штурма, держится прежним порядком; южное плечо молчит четвёртые сутки, что я не считаю передышкой и что не есть результат изменения противником своего общего намерения. Нам сегодня нечего гарантировать на завтра, господа. Это правда. Но и противнику нечего гарантировать на завтра. Японская третья армия с пятнадцатого декабря свежих резервов к участку не подвела; обходить нас с моря зимой они не станут; до вскрытия рейда – около двух месяцев. Если в эти два месяца мы сохраним крепость в её юридическом и человеческом качестве русской военной силы, к весне у нас на руках будут не «остатки гарнизона», а часть, способная вступить в переговоры от своего имени. Если мы за один час потеряем это качество – переговоров от своего имени уже не будет. Будут переговоры от чужого. Это то, что я считаю себя обязанным сказать первым.

Он сел.

В зале на десятую долю минуты сделалось так тихо, что слышен стал дальний кашель – не Кондратенко, а полковника, сидевшего третьим справа, человека пожилого и явно нездорового, – и шорох пера писаря, который успевал не отстать ни на букву.

Смирнов поднял глаза. Начальник Артиллерийского управления встал.

– По крупным калибрам – без существенных изменений с восьмого декабря, – сказал он ровным, как линейка, голосом штатного артиллериста. – По стрелковому снаряжению – на полтора миллиона в крепостных складах, то есть на восемь дней огневого боя сухопутного фронта по штатной норме осадного положения. По материалу артиллерии Совет может располагать ещё двумя неделями огневой работы во всяком темпе, кроме крайнего, и четырьмя сутками – в крайнем. Это всё, господа.

Он сел.

Полковник Михайлов, начальник восточного отдела сухопутной обороны, не вставая, наклонился к столу:

– Состояние верков по моему отделу – без обвальных повреждений; гребни – наши; обратные скаты – наши; ход сообщения – наш. По людям на участке моего отдела в строю около двух тысяч сорока штыков. Пополнения с двенадцатого декабря – двести шестьдесят, в основном выписанные из госпиталя, треть – со свежей раной. Я говорю это к тому, что эта часть гарнизона за две недели в крепость не вернётся, если её сейчас вынуть из-под русских знамён.

Смирнов едва заметно кивнул и обратился взглядом к и.о. начальника Инженерного управления – тому самому полковнику, которого Звегинцев в пятом часу утра поднял из гостиницы «Звезда». Тот встал, поправил воротник и заговорил тем чуть смущённым полевым голосом, каким говорят инженеры, поставленные перед Советом обороны без бумаги.

– Ни одного утраченного укреплённого узла с пятнадцатого декабря по сегодня, ваше превосходительство. Литая бетонная часть фортов второго и третьего номеров после второго декабря – в восстановленном состоянии, насколько это вообще возможно полевыми средствами; работа Рашевского продолжается. По земляным работам – за последние двое суток, под прикрытием молчания южного плеча, удалось продлить на сто двадцать саженей запасной ход сообщения от Перепелиной к старому редуту. Я полагаю необходимым отметить это в журнале. Не в качестве похвалы – в качестве факта.

Он говорил, не глядя в сторону Волкова; Кондратенко тоже не оглянулся, и в этой неоглядке была вся возможная для штаба корректность: офицер по особым поручениям в журнал попадает не как лицо, а как следствие действия.

Начальник Крепостного Штаба, не вставая, прочёл по бумаге то, что Волков и без бумаги знал на ощупь: по списку – тридцать пять тысяч девятьсот двенадцать; в строю годных – двадцать одна тысяча восемьсот сорок четыре; в госпиталях – семь тысяч двести двенадцать; в обмороженных и цинготных, оставленных при ротах, – четыре тысячи с лишним.

Крепостной Врач, не поднимая головы, прибавил коротко:

– Цинга идёт. На сегодня – около двух тысяч случаев; за двое суток приращение – около ста сорока. При сохранении условий продовольствия и температурного режима – через две недели число удвоится.

Смирнов выждал ещё секунду – не для эффекта, а потому что в эту секунду писарь, склонившись над журналом, поспевал записывать; потом поднял глаза от папки, сложил ладони на сукне ровно и сказал:

– Прошу высказаться по поставленному вопросу. По очереди справа.

* * *

Писарь Крепостного штаба, молодой подпоручик с длинной фамилией, которую в самом штабе из вежливости сокращали до первого слога, держал перо так, как держат смычок в плохо протопленном зале: бережно и крепко. Перед ним лежал особый секретный журнал, рядом – чистый лист для черновых заметок, под левым локтем – устав, открытый на статье пятьдесят седьмой; всё, что он умел из своих двух с половиной лет служебной жизни, сегодня сошлось в одну простую обязанность: успеть и не ошибиться.

Он не имел права смотреть в зал поверх журнала, но боковым зрением видел и Коменданта, прямого в кресле, и Кондратенко по правую руку с его серым платком, и того высокого худощавого капитана у боковой стены, которого все в штабе уже неделю называли между собой просто «капитаном Кондратенко», без фамилии.

Подпоручик понимал, кто этот капитан, и понимал, что ни одного слова о нём в журнал писать не надо: журнал – для членов Совета, для статьи, для подписи; для остального – собственная память. Когда Комендант предложил высказаться по очереди справа, он пододвинул черновой лист поближе к лампе и приготовил два сокращения для голосов: «утвердить» и «отвергнуть». Других сокращений ему сегодня не понадобится.

* * *

Голоса пошли справа налево, без речей.

Начальник Артиллерийского управления, не глядя ни на кого:

– Отвергнуть.

Полковник Михайлов:

– Отвергнуть, ваше превосходительство.

Крепостной Интендант:

– Отвергнуть.

Крепостной Врач, не поднимая головы:

– Отвергнуть.

Начальник Отдела приморского фронта, человек с морским лицом и тяжёлыми руками:

– Отвергнуть.

И. о. начальника Инженерного управления, чуть громче, чем хотел:

– Отвергнуть, ваше превосходительство.

Начальник Крепостного штаба, переворачивая страницу журнала:

– Отвергнуть.

Кондратенко – ровно, без паузы:

– Отвергнуть.

Смирнов – последним, как полагается председателю по статье:

– Отвергнуть.

Пауза, в которой писарь успел вписать в журнал девять одинаковых строк, была короче, чем казалось со стороны. Когда он поднял взгляд, Смирнов уже держал перед собой типографский лист с заголовком «Управление Коменданта крепости Порт-Артур», на котором с трёх часов утра была отпечатана повестка и оставлено место под постановление; Звегинцев успел занести этот лист в зал ровно в шесть ноль пять, как ему было приказано.

Смирнов взял перо.

– По единогласному мнению Совета обороны, – сказал он, не повышая голоса, – отправка лица с белым флагом из города на позиции противника без распоряжения Коменданта крепости утверждению не подлежит и отвергается. Любые сношения с противником впредь – только по постановлению Совета и по распоряжению Коменданта.

Он подписал.

В правом нижнем углу легла свежая сургучная печать Совета обороны, та самая, которую Смирнов с трёх часов ночи держал отдельно, под левой рукой, чтобы не путать с печатью Коменданта; печать осталась круглой, ровной, как ставится она у людей, которые в этой жизни ставили её редко и не привыкли подписывать вид деловой бумаги, способной за один час перечеркнуть десять тысяч человеческих жизней.

– Господа, – сказал Смирнов, кладя перо. – Заседание закончено. Постановление будет препровождено в течение часа в штаб укреплённого района и в управления участников Совета по списку. Прошу членов Совета задержаться на полчаса для согласования порядка дальнейших действий. Капитан, подойдите сюда.

В первый момент Волков не сразу понял, что обращаются к нему, потому что за всё время заседания фамилия его в зале не прозвучала ни разу. Потом он увидел, что Смирнов смотрит именно на него, и шагнул от двери к столу.

– Капитан, – повторил Смирнов в той же ровной председательской манере, – копия постановления и приказ Коменданта крепости – вашему превосходительству. – Это уже относилось к Кондратенко. – К воротам, Роман Исидорович, я прошу вас лично. Капитана прошу взять с собой. Время – без четверти семь. У вас четверть часа.

– Идём, Дмитрий Алексеевич, – сказал Кондратенко тихо, не оборачиваясь.

* * *

К Перепелинским воротам ехали той же двуколкой, что ночью; ездовой в башлыке, с прямой спиной, не оглянулся ни разу, даже когда лошадь у Хлебной переулка дёрнула на наледи и взяла шагом. По правую руку лежали два листа в полевой сумке Кондратенко: оригинал постановления Совета обороны со свежей печатью и копия приказа Коменданта крепости, написанная тем самым уставным почерком, к которому Смирнов в три часа ночи отнёсся с одобрением, а правое плечо – со старой неприятностью, к которой за два года Волков давно научился не прислушиваться днём и плохо умел не прислушиваться ночью.

Кондратенко молчал. У Хлебной он коротко, в платок, кашлянул один раз; платок убрал в рукав, не разворачивая. К платку Волков уже умел не приглядываться: всякая попытка приглядеться превращала эту привычку в спектакль для двоих, а Кондратенко спектаклей в свой адрес не любил.

У караульного помещения Перепелинских ворот стояла серая утренняя группа: четверо нижних чинов в шинелях с примкнутыми штыками, у дверей – поручик Лебедев, не сонный, в подтянутой форме, та же кожаная записная книжка с потёртым корешком в левой руке. Двух нижних чинов от штаба дивизии, которых Волков обещал ему ещё в третьем часу ночи, к четырём часам прислал Звегинцев – оба стояли у внешнего проёма, ровно, не переминаясь.

На полудороге за воротами, шагах в пятидесяти от створки, ждал другой кадр: подполковник Рейс в полной форме, белый флаг на простой палке у второго офицера за его правым плечом, переводчик-китаец в сером ватнике у самой обочины и двое казаков в седле в стороне, шагов на двадцать. Горнист стоял у Рейса слева, держа трубу под мышкой; пакета в руках Рейса не было видно, потому что пакет он держал во внутреннем кармане шинели – как держат бумаги, к которым нельзя примёрзнуть пальцем.

Кондратенко вышел из двуколки первым. На крыльце караульного помещения он остановился ровно настолько, чтобы Лебедев успел отделиться от двери и сделать два уставных шага навстречу.

– Ваше превосходительство, – сказал Лебедев, прикладывая руку к папахе, – поручик Лебедев, начальник караула, на посту с шести часов вечера двадцать седьмого декабря.

– Здравствуйте, поручик, – сказал Кондратенко. – За эту ночь – благодарю.

Лебедев не покраснел и не дёрнулся; он только короче выдохнул и опустил руку.

– Дмитрий Алексеевич. Пакет.

Волков подал ему синюю папку, в которой лежали оба листа. Кондратенко не открыл папки на крыльце; в открытом виде такая бумага на ветру выглядит хуже, чем закрытой. Он прошёл от крыльца к самой створке, остановился у внешнего проёма ровно на той черте, где у крепости заканчивается крепость, и негромко окликнул:

– Подполковник Рейс. Подойдите.

Рейс сделал четыре шага вперёд, остановился в трёх шагах от створки, поднял руку к фуражке. Лицо у него было застывшее, не от мороза.

– Ваше превосходительство. Прибыл по распоряжению его превосходительства начальника укреплённого района для исполнения возложенной на меня миссии.

– Подполковник, – сказал Кондратенко, открывая папку и поворачивая её к Рейсу так, чтобы тот видел и заголовок, и печать, – постановление Совета обороны крепости Порт-Артур от сегодняшнего числа. И приказ Коменданта крепости. Прошу ознакомиться. Своих рук я вам этих листов не передаю. Подходить ближе двух шагов вы не имеете права; постановление зачитывается у проёма ворот.

Рейс шагнул на полшага вперёд, не больше, и прочёл. Читал он быстро, но дважды; во второй раз – медленнее, как перечитывают то, в правильности чего не сомневаются и от чего одновременно ждут какой-нибудь спасительной зацепки. Зацепки не было. Печать стояла свежая, подпись Смирнова – крепкая, день и час – сегодняшние, до семи утра.

Он выпрямился. Воротник под подбородком чуть дрогнул.

– Ваше превосходительство. Я имею полномочия от его превосходительства начальника укреплённого района…

– Подполковник, – сказал Кондратенко, не повышая голоса, – у вас есть полномочия от лица, которое не есть Комендант крепости. По уставу, как вы знаете, в крепостных вопросах сношения с противником ведутся по распоряжению Коменданта крепости, а не по распоряжению начальника района. Совет обороны единогласно постановил отвергнуть. Комендант подписал. Я выехал к вам исключительно с тем, чтобы вы получили это постановление лично и на месте, и не в форме отказа караула, а в форме приказа Коменданта, в присутствии старшего Начальника пехотного гарнизона. Никаких других полномочий у меня сейчас к вам нет.

Рейс молчал секунду. Затем спросил очень тихо, почти служебно:

– Ваше превосходительство, в каком порядке мне предписано возвращаться?