Текст книги "Последний шанс Империи. Том первый (СИ)"

Автор книги: Арсений Громов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

Глава 10
ЦЗИНЬЧЖОУ

Бумага пришла на отметку сорок три во вторник, четвёртого мая по старому стилю, в той же кожаной папке, в которой Михеев носил почту с конца января, и Волков прочитал её на ступеньках землянки, не садясь.

В трёх строчках предписания по 25-му Восточно-Сибирскому стрелковому полку штабс-капитану Волкову Д. А. с ротой 1-й, согласно представления полкового командира и распоряжения по 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, надлежало сдать занимаемый участок назначенному преемнику и в течение трёх суток с обозом и вьюками перейти на Цзиньчжоуский перешеек, в распоряжение командира 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка полковника Третьякова, на левый фланг участка обороны. Подпись Некрасова стояла внизу, сделанная медленно и крупно, без обычного росчерка, и под ней – короткая приписка тем же почерком: «С Богом, Дмитрий Алексеевич. Третьякова я предупредил». Папка была от Звегинцева; никаких слов от Звегинцева в ней не было, и Волков понял, что слова и не требовались.

Значит, страница пошла. Не в папку писаря – в карман сюртука Кондратенко, оттуда – в карман командующему укреплённым районом, оттуда – в кожаную папку поручика Звегинцева и сюда, на ступеньки землянки. Цена двенадцати пунктов и четырёхсот слов оказалась в три недели и три подписи, и из этих трёх Волков точно знал только две, а третью можно было не знать: бумага у него на руках, и спрашивать в ней теперь больше нечего, кроме приёма роты на чужом участке.

– Тихон Савельич.

Огнев подошёл сзади, не торопясь, заложив большой палец под ремень.

– Нас переводят. На перешеек. Третьего дня выходим.

Фельдфебель не пошевелил усами, не поднял бровей, ничего вообще не сделал, кроме как чуть передвинул правую ногу, словно проверяя, как она встанет, если придётся идти не пять вёрст к полковому пункту, а пять дней с ротным обозом до сухой воды на двух морях. Потом сказал, негромко и привычно:

– Слушаюсь, ваше благородие. Кому позицию сдавать?

– Сдавать прикажут. Будут – обходи приёмку с ними сам. Я хочу, чтобы они увидели её твоим глазом, не моим.

– Поглядят. – Огнев помолчал. – Колпак правый на месте оставим?

– На месте. Левый снять. Купол ещё не сел, грунт под нижним кольцом сырой; разобрать по чертежу Рашевского, погрузить шестью местами на повозку с двойным днищем. Купол – отдельно, кольца – отдельно, армировка – в холщёвый мешок. Возьмём с собой.

– Своё.

– Своё.

Слово упало между ними тихо, как падает горсть земли в готовую яму, и больше Волков ничего не объяснял: объяснять Огневу про второй колпак не было нужды. Своё – это то, что сделано руками, тем самым, тем самым приёмом «на просадку», тем самым решением четверга после обвала, тем самым уговором с подполковником Рашевским, который своих обещаний не нарушал и в этот раз тоже не нарушит, и второй колпак, забетонированный к концу апреля на купол, поедет с ротой на левый фланг чужого участка без писаного объяснения, под расписку командира роты и под слово инженерной службы крепости.

– И вот ещё что. – Волков перевёл взгляд через гребень на сухой овраг номер два. – Семнадцать с правого фланга – берём всех. Четырёх с проволоки – тоже. Тройки Самсонова мы не разбиваем; пусть едут как стояли.

– Будут как стояли.

Тонкая проволока в двадцати шагах впереди ходила на ветру коротким сухим звуком, какого не слышно у толстых рядов; Волков услышал этот звук в последний раз, кивнул сам себе и пошёл писать в землянку короткий лист – кому что, в каком порядке, на каких подводах. Маршрут уходил с этого ската через сухой овраг, через стык 7-й и 4-й дивизий, к узкому горлу. Полверсты – для зимы. Здесь – другой счёт.

* * *

Перевозка отняла трое суток без половины и обошлась ротным двумя пьяными у обозной телеги (запряжённый ими унтер-офицер маршевой команды получил по уху от Огнева и в Цзиньчжоу прибыл трезвым), одной разбитой осью на прокате между седлом и спуском к фанзам Наньшаня (ось сменили у китайского кузнеца за рубль и пол-фунта чая), и одной выкуренной до пепла пачкой папирос в кармане у Волкова, которая на четвёртое утро пути уже была нелишним напоминанием не трогать пятую.

Перешеек встречал не как линия и не как местность, а как горло, в которое вошли. Три версты в самой узкой части, между Талиенваньским заливом справа и Цзиньчжоуским – слева; пологая высота посредине, неудобная для пехоты тем, что хоронить за ней некого, и удобная тем, что простреливается в обе стороны до самой воды. На карте, разложенной на ящике в палатке полкового штаба 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, эта высота имела имя – Наньшань – и отметку, которой Волков не запомнил. Он запоминал только сектора.

– Штабс-капитан Волков, 25-го полка, – сказал ему с холма обветренный, плотный, не очень высокий человек с рыжими усами, в потёртом кителе без пенсне, без перчаток, в сапогах, которые видали и не такое. – Полковник Третьяков, 5-го. Вы у меня на левом фланге. Третьякова он сказал так, как у некоторых офицеров говорят свою фамилию – будто фамилия эта не их, а полка, и стоит за ней не один человек, а четыре батальона, один обоз, два пулемётных расчёта и сорок лет мобилизационной службы.

– Слушаюсь, господин полковник.

– Бумага у Вас?

– У меня, ваше высокоблагородие.

Третьяков прочитал, не торопясь, дважды; хмыкнул на приписке Некрасова; сложил вчетверо; сунул во внутренний карман.

– У меня к Вам, штабс-капитан, всего три вопроса. Первый: батарея Ваша где?

– Поручик Ржевский с тремя орудиями третьего дня прибыл; четвёртое в дороге, к вечеру будет. Стоят за обратным скатом, в полуверсте от моей роты.

– Хорошо. Второй: мин у Вас сколько?

– Шесть. Морские, гальванические, переделанные подполковником Рашевским из крепостных в сухопутные. Каждая по два пуда пироксилина. Снаряжены по отдельной схеме, выкопанные ямы – на флангах подходов к роте, по две на каждом, две – у тонкой проволоки.

– Других не будет.

– Знаю, ваше высокоблагородие. Поэтому шесть. И каждая – только по моему знаку.

Третьяков посмотрел на него тем особенным короткохватким взглядом, каким смотрят командиры, которым уже всё равно, нравится им этот собеседник или нет, – собеседник у них в полку, и тот, кто его прислал, расписался под бумагой. Третий вопрос пришёл без предисловия:

– Если у меня к вечеру кончатся патроны на правом фланге, к Вам гонец придёт. Что скажете?

– Скажу, что у меня самих останется по шестьдесят на ствол. Если Ваш гонец принесёт расписку Вашу – половину дам. Если без расписки – четверть, и под мою.

– А если Фок не подойдёт?

– Тогда, господин полковник, патроны кончатся у нас одновременно. Это уравнивает счёт.

Полковник отвёл глаза в сторону, откинул голову, как тот, кому надо думать не глядя в лицо, и сказал спокойно, без всякой иронии:

– У Вас пишут так, как будто Вы знаете, что Фок не подойдёт.

– У меня, ваше высокоблагородие, – Волков выдержал долю секунды дольше, чем собирался, – у меня в этом смысле никаких особых знаний. У меня есть рота, мины и батарея. Остальное – общая обстановка.

– Хорошая формула. – Третьяков снова хмыкнул, без улыбки. – Идите принимать участок. К вечеру жду вашего фельдфебеля у себя; пусть мой Корженевский с ним обойдёт стык по проволоке. До ночи разберёмся, у кого где щель.

* * *

Девятого, десятого и одиннадцатого мая рота копала, как копают люди, которые помнят, что такое осыпавшийся бруствер на оттаявшей подушке.

Огнев обходил левый фланг трижды в сутки, не считая ночей; Самсонов с тройками своих новых стрелков – теми семнадцатью, которые в апреле ни разу не стреляли из мосинки, – успел провести три коротких занятия по два часа на положении лёжа у воды, на самом сухом песке, с одной целью на правом краю полосы и единственной горстью патронов на десяток выстрелов. Ершов поставил «Максим» в правый колпак ещё до полудня девятого, опробовал ленту на тридцати патронах в сторону моря и больше пулемёта не трогал; трогал он его только тогда, когда без этого было нельзя. Лыков с тремя стрелками копал волчьи ямы в шахматном порядке между толстой проволокой и тонкой, на двадцати шагах одна от другой, глубиной в человеческий рост, с заострёнными кольями на дне; и Лыков, против обыкновения, в этот раз не молчал, а как будто разговаривал с самой ямой – не со стрелками, не с собой, а с ямой, словно делая её ближе.

Подполковник Рашевский приехал двенадцатого мая в восемь утра на двух подводах, в своей мешковатой шинели, с короткой тёмной бородкой, с записной книжкой в нагрудном кармане. Спрыгнул с переднего сиденья без помощи; протянул Волкову руку, кончил рукопожатие на долю секунды раньше, чем Волков ожидал; сказал, не здороваясь:

– Пироксилин в ямах ставим по две мины на фланг, две на проволоку. Между минами и Вашими стрелками – двадцать шагов чистой земли. На замыкатель – длинная линия с чекой; чека вынимается из землянки за обратным скатом по моей команде, не по Вашей.

– Не по моей.

– Вы поставите мне человека в землянку, чтобы он по телефону подтвердил, что цепь на мине, иначе мне нельзя замыкать. Иначе мы с Вами повредим свою пехоту, штабс-капитан.

– Поставлю Лыкова. Он считает.

Рашевский посмотрел на него поверх записной книжки тем самым внимательным взглядом, каким смотрят инженеры на заказчика, и кивнул, не больше.

– Хорошо. И вот ещё что. Купол левого колпака с отметки сорок три у Вас здесь?

– У меня здесь.

– Поставим к ночи. Грунт на левом фланге сухой; кольца сядут.

– Сядут.

– Будем работать.

Замечание это, короткое, ровное, без модуляции, легло на сухую землю Цзиньчжоуского перешейка точно так же, как когда-то легло на обратном скате отметки сорок три, и Волков снова услышал, что подполковник своих обещаний не нарушает.

К ночи купол сел. Ершов перетащил во второй колпак запасную ленту и сорок шагов телефонного провода; Самсонов проверил тонкую проволоку в двадцати шагах впереди по фронту, дёрнул дважды на ладонь – натяжка держалась; Огнев на гребне поправил усы и сказал, что роту он считает, спать – нет: ночь будет длинная; Ржевский с обратного ската отозвался по полевому телефону одной фразой: «Прицельные таблицы по второму азимуту переписаны. Прицел по седловине – восемнадцать. Понял», – и связь дала сухой щелчок, как будто закрыли крышку часов.

Семнадцатый стрелок, тот самый из апрельской маршевой команды, которому Самсонов второй раз за неделю показывал положение рук на цевье, сидел у ячейки и смотрел перед собой так, как смотрят люди, которые ещё не поняли, что у них на руках. Волков остановился перед ним на десять секунд, не дольше, и сказал спокойно, без напирания:

– Второй номер делает первого. Считай за вторым. На спуск – выдох. На выдох – крючок. Ясно?

– Ясно, ваше благородие.

– Не торопись быть храбрым. Будь четвёртым в тройке.

– Слушаюсь.

В землянке за обратным скатом писарь Петряев писал на ящике суточную сводку при огарке свечи; «убитые» – прочерк; «раненые» – нет; в строю – двести шестьдесят, считая приданные расчёты пулемётов и троих от Рашевского, оставленных при минах. Восьмидесятый прочерк подряд, начиная с девятого февраля. Волков взглянул на цифру и не стал думать о ней буквально; он подумал только, что прочерк этот будет последним – не оттого, что он его непременно ставит, а оттого, что сегодня – двенадцатое мая, а завтра – тринадцатое.

Стена постоит. Это по карте.

Шесть часов – это уже сверху.

* * *

Тринадцатого мая в три часа пятьдесят восемь минут утра Огнев на гребне поднял голову и сказал негромко, как говорят о вещи, которую слышали много раз, но в первый раз – не на манёврах:

– Идут.

Через две минуты японская батарея на той стороне открыла огонь.

Первый снаряд лёг недолётом, в воду, и поднял столб сажени в две высотой; второй – за гребнем, за передним рядом проволоки, в землю; третий – почти точно в окоп правого фланга, и Волков, который успел нагнуться к Огневу за плечо, услышал, как у кого-то рядом задышала глина, и это был не образ, не сравнение, не мысль из книжки, а буквальный звук, какого живой человек слышать не должен. Самсонов крикнул с правой ячейки одно слово, неразличимое в грохоте; Огнев двинулся туда без приказа.

Артподготовка длилась почти час и была не такой плотной, какой её можно было ждать от двух японских дивизий по фронту в три версты: японской артиллерии в этот день не хватило ни плотности, ни пристрелки по русской батарее за обратным скатом – Ржевский с тремя орудиями (четвёртое к утру встало в строй, как и было обещано) лежал ниже своих лафетов и не отвечал ни одним выстрелом; Волков с командного у телефона сказал ему два слова: «Не отвечай», – и Ржевский в боевом регистре сказал в ответ: «Понял».

В пять часов десять минут японская пехота показалась в седловине, за толстой проволокой, цепями.

Цепи шли не киношно и не как на картинке к учебному пособию, а так, как идёт пехота, которую с прошлой недели готовили к этому конкретному перешейку: рваными группами, с переломом в складках местности, перебежками по двадцать шагов, с залеганием за каждым удобным холмиком земли, и от этой неправильности становилось не страшнее и не легче, а просто яснее, что у тех людей в выцветшей форме впереди – был свой Огнев, и своё «считай, не дёргай», и свои тройки Самсонова, и им тоже вчера показывали положение рук на цевье.

– Не стрелять, – сказал Волков по цепи. – Пока не скажу.

Он считал двести пятьдесят. Двести. Сто восемьдесят. Сто пятьдесят. На ста сорока тонкая проволока в двадцати шагах впереди по фронту дёрнулась под коленом первого японца с правого края и увлекла за собой два узла; через секунду этот человек упал, и на нём лёг ещё один; русские стрелки в правой ячейке не выстрелили – приказа не было, – и Волков впервые в жизни понял буквально, что дисциплина у необученного человека выглядит как обида.

Сто двадцать.

– Лыков. – Волков не повернул головы. Связной сорвался с гребня в землянку. – Пироксилин.

Ровно через тридцать секунд земля на правом фланге приподнялась, осела и ушла туда, где её только что не было; следом за ней – на левом; следом – у тонкой проволоки, в той самой точке, где первый японец зацепился за натяжку. Три из шести мин Рашевского отработали в первой атаке; в воздух поднялся не дым, а смесь дыма и сухой земли, и японские цепи на секунду оказались не цепями, а россыпью человеческих фигур, которые ползли, лежали, бежали назад, и две группы в седловине остановились как будто думая, и эти две группы Волков и заметил.

– Огонь.

Позиция ударила правильно: сначала левый фланг, потом середина, потом «Максим» Ершова из правого колпака – короткими, по два-три толчка, не свысока: низкий бруствер позволял брать по верхнему обрезу шапок; потом картечь сзади, с обратного ската – «Картечью на двести шагов. Понял» в трубке, и через семь секунд – четыре низких хлопка и тонкий, отдельный, как плач, свист в воздухе. В два часа спустя Волков уже не помнил, сколько минут длилась первая атака; он помнил только, что японцы откатились за толстую проволоку, оставив на седловине людей, которых ему не хотелось считать. Считать он мог только своих, и своих оказалось пока некого, кроме одного убитого в правой ячейке и двух раненых с обратного ската, которых санитар уже волоком тянул к фельдшеру.

«Один».

Восьмидесятый суточный прочерк против графы «убитые» закрылся в четверть шестого утра тринадцатого мая, у второй ячейки правого фланга; имени в этой строчке Волков пока не знал – по докладу выходил рядовой из апрельской маршевой команды, не из тех семнадцати, что распределялись по тройкам Самсонова, а из четырёх, что работали на проволоке, и потому в строй вставший только третьего дня. Имя в кадре главы у этого человека не было; в ротном списке оно было.

– Тихон Савельич. На правом ячейку поправить – стенка села. Двух стрелков туда, чтобы прикрыли, пока поправляют.

– Слушаюсь.

Слово было короткое и ровное, и в этом коротком слове уместилось всё то, что между фельдфебелем и командиром происходило с понедельника первого марта: не первая ночь, не первый разрыв, не первое имя.

* * *

Вторая атака пришла в семь.

Третья – в без четверти девять.

Между ними японцы перетянули артиллерию в седловину поближе и попытались накрыть русский колпак на левом фланге шрапнельным веером; шрапнель рассыпалась по куполу – по тому самому куполу, который сел на кольца ночью, и по тому самому грунту, который четверть аршина бетона держал не за себя, а за слой грунта сверху, – и шрапнель на куполе сделала ровно то, что обещал делать на ней Рашевский: царапины. В колпаке сидел второй пулемётчик, фамилии которого Волков не помнил; он был жив, и пулемёт его был жив, и эта вторая «Максима» в третьей атаке сняла японский расчёт горной пушки, который имел неосторожность вкатить орудие на гребень.

– Прицел двадцать два! Левее три! Шрапнель! – голос Ржевского в трубке по-прежнему был ровный, без модуляций, как у человека, который не позволяет себе ни усталости, ни торжества.

– Понял.

В половине одиннадцатого батарея Ржевского выпустила сто двадцать три снаряда из двухсот сорока, ему положенных по табелю, и Волков, которому это число доложили по телефону одной строчкой, понял, что батарея четыре часа спустя умолкнет: патроны свои Ржевский не прятал и не экономил, а выпускал ровно так, как отбивал каждую новую цепь, и в дороге оставалось только сорок ящиков батарейного боекомплекта.

– Ваше благородие. – Огнев на гребне был с тремя бинтами на левом запястье, но кровь не сочилась; пулей оцарапало без проникновения. – На правом фланге у нас на ствол по сорок два. На левом – по тридцать восемь. Если не подкинут к двенадцати – продержим до четырёх, не дольше.

– К двенадцати не подкинут, Тихон Савельич.

– Знаю.

Это «знаю» было первым в этот день, и Волков потратил на него лишнюю секунду внимания: в нём не было ни просьбы, ни вопроса. Огнев не возражал; Огнев констатировал.

– Панкратова сюда.

Ординарец Панкратов, тот самый, который при октябрьском перевозе обоза умел одной фразой объяснить интенданту, чего хочет командир, прибежал к гребню за тридцать секунд.

– Записку к генерал-майору Фоку, в Наньгуаньлин. Лично в руки адъютанту, поручику Водяге. Текст: «Полковник Третьяков просит подкрепления; рота 25-го полка просит четыре ящика патронов трёхлинейных и два ящика к пулемёту. Подпись – штабс-капитан Волков, левый фланг участка обороны».

– Слушаюсь.

– Обратной дорогой ехать без остановок. Если ответ устный – держи слово в слово. Если письменный – везти за пазухой.

– Есть.

Панкратов уехал в одиннадцать с минутами; в тот же час полковник Третьяков посылал собственного офицера от 5-го полка с собственной запиской – Волков не знал, какой текст был в той записке, и только потом, когда оба гонца вернулись, понял, что текст был похожий, и что ответы оба гонца привезли разные только по форме, а по существу – одинаковые.

* * *

Панкратов вернулся в час двадцать.

Он спрыгнул с коня, не успев замедлить ход; конь дрожал и стоял с пеной по всему боку. Волков шёл к нему от командного пункта; Огнев – от гребня; третьего, пешего связного полковника Третьякова, ждали с минуты на минуту с тыла.

– Ну?

Панкратов вытер подбородок ладонью.

– Поручик Водяга меня впустил, ваше благородие. Я доложил. Поручик ушёл с запиской в кабинет. Через пять минут вышел. Сказал устно слово в слово, я запомнил.

– Говори.

– «Резервов нет. Держаться на месте.»

Огнев расправил усы, не спеша, костяшками большого и указательного пальцев. Это движение Волков знал как «жест на молчание»: фельдфебель отрабатывал им паузу, в которую другие говорят, а он – нет. Молчал секунду; потом сказал:

– Ясно, ваше благородие.

– Ясно. – Волков ничего не добавил.

В половине второго пришёл связной 5-го полка от Третьякова; в его записке стояло одно слово: «То же». Полковник своё краткое от руки подтвердил подписью. Третьяков не верил гонцу больше, чем нужно, и потому посылал бумагу за бумагой, и записку эту Волков сложил вдвое, не вчетверо, и убрал во внутренний нагрудный карман, рядом с наброском Рашевского с двумя амбразурами и полукруглой крышей. Знал, что лежит, и этого было достаточно.

– Тихон Савельич. Ребятам сказать ничего. До конца – по сорок два на ствол; считаем по-новому. Делать вид, что патронов меньше, чем есть, – мы теперь не имеем права. Тратить так, как будто их в три раза больше, тоже не имеем права. Один выстрел – одна цель. Самсонов знает. Объясни ему ещё раз тройкам.

– Объясню.

– Ржевскому скажу сам.

В трубке голос Ржевского был тот же – ровный, инженерный, без подъёма в конце. Волков сказал коротко:

– Резервов не будет, поручик. Снаряды считаем до трёх. Дальше – что будет, то будет.

Пауза в трубке длилась две секунды.

– Понял, штабс-капитан. Шрапнель на восемнадцати у меня уже отстреляна; буду стрелять картечью, когда ближе. На двести шагов – последний резерв. Вы скажете. Я успею.

– Успеете.

Волков положил трубку, не торопясь, и постоял у телефонного аппарата ещё одну долю секунды; эта доля была нужна, чтобы услышать в себе ровно одну формулу – ту самую, сентябрьскую, без переводчика, на два коротких слова, которую он позволял себе только в самом тёмном месте. Услышал – и выключил: проговаривать её сейчас, даже про себя, было нельзя; формула эта работала, пока он не давал ей превратиться в утешение.

Полдень.

Цепи шли в четвёртый раз.

* * *

Четвёртая, пятая и шестая атаки были одной длинной атакой с двумя короткими паузами. На всём фронте атаки шли чаще; на участке Волкова они сливались в шесть больших волн.

Японская пехота шла теперь умнее: меньшими группами, не по седловине, а в обход – справа, через осыпь, по такой узкой полосе, на которой у Волкова стояли шесть стрелков из тех семнадцати, что раньше не стреляли из мосинки, и Самсонов с двумя своими, перекрытыми по фронту правым колпаком Ершова. Самсонов сначала пропустил передовых на тридцать шагов, потом дал две короткие очереди левее – не в людей, а в землю, чтобы японцы прижались, – и только когда они прижались, дал тройкам своим работать одиночными выстрелами по тем, кто поднимался. Семнадцатому стрелку из его тройки на третьей минуте этого боя Самсонов сказал ровно ту фразу, которую утром говорил Волков: «Не торопись быть храбрым», – и та же фраза, переложенная из офицерских в стрелковые губы, легла на молодого в тройке так, что он дотерпел до конца.

В половине третьего у Волкова в роте стало девяносто семь убитых и раненых на двести шестьдесят, считая приданных. Ещё двадцать человек из тех, кого только царапнуло, не уходили с гребня, и Волков, увидев в шестой атаке, как Огнев на правой ячейке всё ещё стоит, не пригибаясь ниже нужного, – старый унтер умел бояться экономно, без лишних движений, – понял в одну секунду, что если фельдфебель сейчас поднимет голову на вершок выше, чем нужно, у роты сегодня к вечеру не станет фельдфебеля.

– Тихон Савельич! Голову.

– Слушаюсь.

Огнев пригнулся.

В четыре часа японские наблюдатели в седловине вытащили на гребень поднятый штандарт, и из-за штандарта вышел офицер с поднятой саблей. Этот офицер шёл медленно, не торопясь, не как герой и не как идиот, а как человек, которому объяснили, что без сабли его пехота сегодня перешеек не возьмёт. У него за спиной шли тридцать или сорок человек – не седьмая, не восьмая атака, а пехотный «толчок в стык», какой делают, когда не верят уже ни в какое прикрытие огнём и идут просто на массу.

Ершов прислонил «Максим» к другому плечу. Никаких слов он не сказал. Никаких слов не было нужно. Лента – две короткие, по двенадцать-четырнадцать патронов; офицер с поднятой саблей дёрнулся, упал на колено, потом на бок; штандарт качнулся раз, другой, и его подхватил кто-то из второго ряда; японцы за штандартом пошли всё равно, и тогда Ершов отпустил рукоять «Максима» ровно настолько, чтобы дать первую длинную, а потом вторую, и Волков мысленно записал у себя ровно одну строку: Ершов. Без слов.

Японский «толчок в стык» у проволоки сорвался; то, что от него осталось, попятилось до тонкой проволоки в двадцати шагах впереди по фронту, зацепилось за неё во второй раз за день, и тогда – только тогда – Волков поднял правую руку и сказал негромко:

– Лыков. Сейчас.

* * *

Контратака Лыкова длилась две минуты и была не контратакой в полном смысле, а уборкой стыка.

Лыков встал на бруствере правого фланга в полроста, без шапки, со штыком впереди; за ним – двенадцать стрелков 1-й роты, среди которых Самсонов, два из его троек правого фланга, и трое из апрельской маршевой команды, тех самых, которые в первой атаке стояли у тонкой проволоки и видели, как она работает; тонкая проволока теперь была у них впереди и под ногами, и японцы – между нею и толстой. Лыков спрыгнул с бруствера ровно в тот момент, когда «Максим» Ершова замолчал ровно на полсекунды; у Самсонова на левом плече была ссадина, не считаемая в перевязке. Лыков пошёл штыком; стрелки за ним пошли штыками; японцы, прижатые между двумя рядами проволоки и пулемётом, не успели подняться.

Лыков ничего не говорил. Лыков всегда работал молча. И в этот раз он работал молча, и Волков с гребня видел только его длинную спину, которая дважды за две минуты будто согнулась поперёк, словно его ударили в живот, и оба раза разогнулась обратно. Когда стрелки вернулись на бруствер, Лыкова среди них не было; он был на двадцати шагах впереди, у тонкой проволоки, и стоял на одном колене, и Самсонов, который шёл справа от него всё это время, дотащил его на спине.

– Цел?

– Цел, ваше благородие. – Лыков выпрямил левую руку; она работала. – На пункт не пойду.

– Пойдёшь. Самсонов с тобой.

– Едрёна коромысла.

– На повозку. Под мою.

* * *

В пять двадцать на левый фланг роты прилетела последняя японская шрапнель, которая отбила у второго колпака Рашевского кусок купола размером с ладонь, не дойдя до пулемёта; пулемётчик был жив, пулемёт был жив, второй ленте – конец. В пять сорок Ржевский по телефону сказал коротко:

– Картечь – на двести шагов. Снарядов – двадцать восемь. Понял.

– Берегите. Не гоните. По моему счёту.

– По вашему.

В шесть часов через стык 5-го и 25-го полков прошла последняя короткая атака, отбитая в три минуты огнём Ершова и шестью выстрелами с обратного ската. На гребне 5-го полка штандарт Третьякова был на месте, но из батальонов полковника двух офицеров уже не было в строю. Волков связаться с Третьяковым в этот момент не мог – провод от их штаба до его командного пункта был перебит между седловиной и водой ещё в третьей атаке, и связь шла теперь только через пешего связного. Связной от Третьякова пришёл в шесть пятнадцать, без шапки, в крови по правому виску, не своей.

– Господин полковник просит передать, штабс-капитан. Японцы выходят на стык южнее седловины. У нас на правом – всё, что было. Полковник приказывает: при подходе их к сухой воде – отводите своих, не теряя строя, на Тафашин. Полк уйдёт в ту же сторону.

– Слушаюсь.

В шесть тридцать вечера, тринадцатого мая тысяча девятьсот четвёртого года по старому стилю, штабс-капитан Волков, командир 1-й роты 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, отдал приказ об отходе.

* * *

Отход прошёл так, как должен проходить отход у роты, у которой за зиму и весну были не только окопы, но и тройки, и тонкая проволока, и фельдфебель Огнев.

С обратного ската ушла батарея Ржевского – четыре трёхдюймовки на четырёх передках, без потерь, с двадцатью двумя оставшимися снарядами на четыре ствола, в строй; Ржевский на коне ехал последним, без шинели, с пятном крови на правом плече от чужой раны, и Волков увидел его в последний раз в тот день в седле как ровную, экономную фигуру, не нагибавшуюся и не выпрямлявшуюся.

С левого фланга ушёл бетонный купол колпака – нет, не ушёл; купол колпака остался на левом фланге: увезти его было нечем и некуда; ушёл «Максим» из колпака, ушёл пулемётчик из колпака, и ушло сорок шагов телефонного провода. Подполковника Рашевского на перешейке к этому часу уже не было: он уехал в пять, когда чека на последней мине была вытащена и схема с замыкателем перенесена обратно в его записную книжку. Рашевский своих обещаний не нарушал.

Огнев на правой ячейке снял с гвоздя ротный угольник и положил его в нагрудный карман, как кладут вещь, которую нельзя потерять; Самсонов с Лыковым на повозке догнали обоз у второго поворота на Тафашин; Ершов с разобранным «Максимом» на двух стволах ушёл пешком, как ходил на учебном поле осенью прошлого года.

В семь часов вечера, когда обоз 1-й роты 25-го полка втянулся на дорогу за полковыми обозами 5-го, Волков подъехал к Огневу со списком в руке, который писарь Петряев успел переписать с двух коротких записок фельдшера и одного устного доклада санитара, и спросил тихо:

– Сколько?

Огнев ответил без бумаги. У Огнева бумаги в голове считались точнее, чем на ящике у писаря.

– В строю – сто сорок восемь, ваше благородие. Из двухсот шестидесяти. Считая троих, что не идут сами, но дойдут.

– Сорок пять на месте?

– Сорок шесть. Один умер на повозке к шести.

– Раненых?

– Шестьдесят шесть тяжёлых. Все на подводах. Лыков – лёгкий. Самсонов – царапина.

Волков сложил список вдвое, не глядя. Цифра «один» в графе «убитые» суточной сводки за эти восемь часов перестала быть единственной; вместо неё в этой графе стояло теперь сорок шесть, и Волков ясно знал, что эти сорок шесть – не кончат собой счёт, а откроют новый. Маршрут уходил с этого перешейка к узкому горлу крепости, и часть маршрута опять уходила без них: к перешейку завтра выйдет вторая армия Оку всем составом, а к узкому горлу ей идти не больше двух недель.

Он посмотрел в сторону, где уходила за тёмный гребень последняя повозка с ранеными, и услышал в себе короткую, без свидетелей, без бумаги, без атрибуции, формулу:

«Шесть лишних часов».

Произносить её вслух было нельзя. Записывать – тоже. Произносил её, по странной, чужой логике, не он; он только слышал её в той же голове, в которой по-прежнему не утихал телефонный голос Ржевского в боевом регистре и крестьянский расчёт Огнева о патронах. Шесть лишних часов – это было ровно то, что Кондратенко в апреле проговорил у себя в кабинете другой мерой, и о чём писаны были двенадцать пунктов на сложенном вдвое листе. Три недели и три подписи спустя эти шесть лишних часов превратились из бумаги в людей; и в число сто сорок восемь.

– Тихон Савельич.

– Я тут, ваше благородие.

– Подкреплений не будет.

Огнев расправил усы.

– Дойдём, ваше благородие. До крепости. А там – посмотрим.

Сухая дорога на Тафашин уходила ровной полосой между двух тёмных гребней; за спиной перешеек оставался у японцев. Впереди, в двух днях обоза, лежала крепость – и её узкое горло, то самое, что в апрельской странице называлось воронкой, и что теперь, не на бумаге, а в голове у Волкова, уже не нуждалось ни в каком имени, кроме одного.