Текст книги "Запрет на любовь (СИ)"

Автор книги: Анна Джолос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Глава 11

Марсель

– Сонь, это чё за бомжацкий вариант? – смеюсь, глядя на младшую, старательно выкладывающую микроскопические порции икры в тарталетки. – Побольше клади.

– Отстань, я сама знаю, сколько надо, – недовольно бубнит мелкий гном.

– Зайчик, этого и правда мало, смело набирай ложку для каждой, – оценив результат, просит старшая. – Да, вот так. Ты умница!

– Э-эй! Не воруй! – умница по обыкновению грозит мне кулаком, когда я тырю и закидываю в рот ту самую тарталетку, за которую её похвалили.

– Марсель, помоги достать утку.

– Ты уверена, что она пропеклась? – тянусь ко второму шедевру, но получаю по пальцам от злобного поварёнка.

– Ай.

– Да, я уверена. Тащи быстрей сюда свою задницу.

Дёргаю Мелкую за хвост и иду к Милане, склонившейся к духовке.

– Чё ты там высматриваешь? Готова, видно же.

Цокает языком и закатывает глаза.

– Доставай и ставь противень сюда на доску.

– Полотенце дай, командир.

– Прихватки есть вообще-то, на.

– Не вздумайте уронить её, – строго наказывает София со своего места.

– Убери его отсюда, – аккуратно приоткрываю дверцу.

– Санта, уйди, пш-ш! – Милана отгоняет собаку, вечно сующую всюду свой любопытный нос.

– Найс, – вдыхаю аромат сочной запечённой птицы.

Пахнет зачётно.

– Вообще, это же ужасно, – заводит Мелкая.

– Ты про что? – Мила закрывает дверцу духовки.

– Мы собираемся съесть сородича Яго. Это неправильно.

– Яго – попугай.

– Но тоже птица, – приводит веский аргумент.

– Он так не считает, – усмехаюсь, вспоминая, как это чудило залаяло на днях. – Сгони Элвиса со стула. Не хватало потом нажраться его шерсти.

– Я вычёсывала его вчера.

– А сегодня ты его подержишь, – ставит перед фактом Старшая. – Нам надо постричь ему когти.

– Идите лесом. Я в этом больше не участвую.

В прошлый раз так получил по хлебалу этим самым когтём, что месяц царапина заживала.

В жопу подобные эксперименты.

– Пробуй салат на соль, – Милана тычет мне ложкой в рот. Чуть по зубам не получаю, вовремя его открыв.

– Ещё.

– Мало, да?

– Ещё дай говорю, не распробовал.

– На.

Дубль два.

– Да. Мало.

– Добавляю. Бли-и-и-ин! Ну нет! Твою за ногу! – хнычет и рычит, закинув голову назад.

– Чё такое? – через плечо заглядываю в салатницу. – Рукожоп, – констатирую, глядя на горку соли.

– Крышка от солянки отвалилась. Елы-палы! Чё терь всё выкидывать?

– Стой, верх сними.

– Куда ты той ложкой, с которой ел! – шикает она недовольно.

– Какая разница?

– Там микробы твои вообщет.

– Чё?

– Гр-р-р-р-р!

– Всё норм, спасён твой салат. Помешай.

Беру пульт с холодильника и делаю звук на телеке громче.

– Опять, ведьмы, включили какую-то бабскую романтическую хрень?

– Оставь, это же «Привидение»! Хороший фильм. Не вздумай переключать! – запрещает сердито, предугадывая моё следующее действие. – Софи, ты закончила? Начинай накрывать на стол, – бросает взгляд на часы. – Марсель, сливай воду из кастрюли. Надо потолочь пюре.

– Как вы запарили! – возмущаюсь, но в очередной раз иду помогать.

Ошпариться ещё. Однажды это уже случилось по моей вине. Мы были дома одни и готовили пасту. Мне было десять с половиной, ей семь.

До сих пор в ушах её плач.

Огрёб я от бати конкретно, но не столько этим фактом был огорчён, сколько тем, что она реально получила ожог.

Не удержала кастрюлю.

– Мила, мы возьмём те красивые чёрные тарелочки с белыми цветами?

– Да, Сонечка, сейчас достану их тебе. Держи.

Они таскают на пару посуду, а я тем временем активно дую на пар и прищуриваюсь. Глаза – всё ещё уязвимое место.

Спасибо новенькой.

Реально в тот вечер думал, что ослепну к чертям.

Зараза.

Злюсь чертовски, но вместе с тем, наверное, восхищаюсь её смелостью и боевым настроем. По факту, в этой истории с Рассоевым она уделала нас всех. В полицию позвонила, шины проколола, от меня удрала.

Из Москвы приехала, значит. Что не местная, я понял сразу. Эти глаза и брови я бы однозначно запомнил, если бы видел её где-то раньше.

Память услужливо подбрасывает картинки из леса.

Вот мы бежим.

Я догоняю и ловлю её.

Синхронно падаем на землю.

Минутная возня – и она, худенькая, хрупкая, уже подо мной.

Коса растрепалась.

Напугана. Растеряна. Смущена.

Не моргает. Смотрит на меня в шоке и часто дышит, разомкнув розовые губы.

– Тормози, дай масла добавлю и бульона долью, – голос сестры возвращает меня в сегодня.

– Санта таскает твои мотоперчатки! – громко сообщает София.

– У тебя минута на то, чтобы их спасти. Иначе Санта отправится в духовку.

– Марсель… – Милана толкает меня локтем в бок.

– Приехали! Приехали! Приехали! – вопит сиреной Гном на весь дом.

– Прикрути ей громкость, а, – морщусь, вытирая тыльной стороной ладони взмокший лоб.

Но какой там!

– Деда! – орёт сама так, что впору оглохнуть.

Всё побросала. Несётся антилопой к нему.

Женщины. Что с них взять?

Закинув в рот пюре, поворачиваюсь и наблюдаю за тем, как эти сумасшедшие расцеловывают нашего гостя, намертво облепив его с обеих сторон. Ещё и Санта, прыгая, скачет вокруг как ненормальная.

– София, осторожнее, у деда артрит, – отец, появившийся на кухне, кладёт на столешницу ключи от своей тачки и выдёргивает у меня из руки очередную ложку. – Пересолили, – выносит вердикт.

Пхах. Это он ещё Миланкин салат не пробовал.

– Мои красавицы! – по обыкновению нежничает с девчонками дед. – Куколки. Лапочки. А где мой внук-оболтус?

– Оболтус месит кашу из картошки, – София тычет в меня пальцем.

– Здорово, дед, – подхожу к нему и протягиваю руку, но он, избавившись от старшей ведьмы, по традиции, обнимает меня до треска в костях. – Грёбушки-воробушки, чё ж вы все, Абрамовы, такие лохматые, – взъерошивает кучери на моей башке. – Аж бесит!

Хохочу.

– Отец почему до сих пор не облысел? Колись, Марсель. Он ездил в Турцию на пересадку?

– Вроде не.

– Втирает в репу какой-то волшебный хренолосьон?

– Не видел у него такого.

– Шаман треклятый! – цокает языком. – У меня в его возрасте уже было гнездо, с проплешиной в центре. Где справедливость?

– Не расстраивайся, деда, – София кладёт ладошку на его щёку. – Хочешь, мы с тобой поделимся и швеньон тебе сделаем?

– Шиньон. Дай раздеться с дороги, – отец забирает у него мартышку.

– Собака как была придурковатая, так придурковатой и осталась, – дед присаживаясь, чешет неуёмную Санту по шерстяной морде. – Где Марьяна застряла? Марьяна? – орёт недовольно, и в дверном проёме, неожиданно для всех, появляется бабушка.

– Да здесь я, чего ты разорался на весь дом? Подарки из сумки выкладывала.

– А-а-а-а-а-а-а!

– Ба-а-а-а-а-а-а!

Ведьмы на радостях бегут к ней.

– Как долетели? – оттаскиваю Санту за ошейник.

– Дерьмово, – по обыкновению не стесняется в выражениях дед. – Весь полёт мне казалось, что пилот находится в состоянии алкогольного опьянения. Почки с печенью местами поменялись. Давление поднялось. Имбецил какой-то за штурвалом был, ей Богу!

– Это зоны турбулентности и воздушные ямы, Игорь.

– В гробу я видел эти ямы! Обратно поедем на поезде.

– Та неужели? Там будешь возмущаться, что вода мерзкая и жаловаться, что тебя укачивает.

– Лучше пусть укачивает. Чуть селезёнку не выплюнул! – возмущается, раздражаясь по новой.

– Где мой мальчик? Ах, какой ты высокий и широкий стал! Красавчик кучерявый! – бабушка активно треплет за щёки и расцеловывает.

Морщась, стоически терплю.

– Копия папаша в юности! Скажи, Игорь?

– Н-да. И начинка та же, – вздыхает тот, глядя на меня.

– Кто виноват? Это всё твои доминантные Абрамовские гены, – подаёт голос отец, наблюдающий за нами со стороны.

– Может, в этот раз нам повезёт больше? – выражает надежду.

– Игорь!

– Может, но вряд ли, – батя пожимает плечами.

– А кто у мамы в животе? Кучерявый мальчик или кучерявая девочка? – озадачивается София, совсем недавно узнавшая новость о том, что в нашей семье ожидается пополнение.

– Пока не знаем, ещё рано, – отвечает он ей.

– Я хочу, чтоб это был второй Марсель. Для равного количества, – треплет его за кудри.

– Второго Марселя я не вынесу, Сонь. У меня лимит на нервные клетки.

Обиженно поджимаю губы.

– О! Слышь, как заговорил, Марьян? Понял, что это такое, когда свои дети появились.

– Давайте проходите за стол уже, пап.

– Да, утка стынет и пюре! Марсель, какого фига ты не накрыл кастрюлю крышкой? – отчитывает Милана, пока все рассаживаются.

– Как мама себя чувствует?

Знаю, что отец заезжал к ней в больницу перед тем, как двинуть в аэропорт.

– О здоровье матери надо было беспокоиться тогда, а не сейчас, – цедит он в ответ, уничтожая взглядом.

Почёсываю шею.

Злится. Сильно.

Да я и сам знаю, что накосячил. Не успел обо всём подумать. Подорвало конкретно после того, как сестру увидел в слезах и платье с оторванными пуговицами.

Кровь опять вскипать начинает, стоит лишь вспомнить.

Клянусь, конец был бы Рассоеву, посмей он довести начатое до конца!

– М-м-м-м, недурно вышло! Кто готовил утку?

– Мы жарили эту несчастную птицу вместе, деда.

– И неплохо справились с этой задачей.

– А какие бутерброды красивые ты видел? Это я!

– Умница моя.

– Как тебе школа, София? Нравится быть первоклассницей? – улыбается бабушка Марьяна.

– Нет, – кривится та. – Отстой конкретный.

– Что за выражения?

– Па, Марсель так говорит.

Спасибо, упырь мелкий.

Получаю очередной недовольный взгляд от родителя.

– Чем же тебе так не нравится школа?

– Это детская тюрьма. Ты сидишь там целый день и ничего нельзя.

– Это не тюрьма, милая. Просто в школе есть свои правила.

– Они мне не нравятся.

– Мало ли, что кому не нравится.

– Ну па…

– Ты ведёшь себя там как дикарка.

– Нет.

– Что нет?

– Это неправда.

– Неправда? Минус портфель. Две белые блузки, две пары колготок и одна туфля. Что ещё мы имеем? Три звонка от учительницы. Разбитый горшок. Шишку на лбу. Девочку-одноклассницу с оторванным бантом. Мальчика с фингалом. Это за два дня, – уточняет отец.

– Воу.

Не могу сдержать смешок.

– София, – порицающе басит дед.

– Что, – краснеет она, скосив глаза. – Крючков доставал меня. Картошкина дразнила.

– А цветок?

– Цветок. Сам упал.

– Школа выстоит в этом году нашествие Абрамовых или как?

Молча сидим все, ковыряя вилками в тарелках.

– Хотя, если этого вышвырнут, – кивает на меня, – то шанс есть. И будет у нас двое в детской тюрьме, один во взрослой.

Улыбка сползает с моего лица. Скисаю моментом. Такой расклад вполне возможен, учитывая обстоятельства.

– Вернёмся к вопросу младшего. Как Дарина? – спрашивает дед, глотнув морса из стакана.

– Мы не стали ей названивать, беспокоить, – присоединяется бабушка Марьяна.

– До конца недели будет лежать в больнице на сохранении.

Вижу, как отец стискивает челюсти и у самого внутри всё скручивает от тревоги.

А если…?

– Я не хотел, – вырывается непроизвольно.

Так по-детски выходит, но хочется, чтобы он мне поверил.

– Лучше просто молчи, – чеканит ледяным тоном.

– Бать…

– У нас уговор с тобой был! – швыряет приборы на тарелку. – Не можешь держать слово – не берись давать. Мужик ты или кто?

– Так вышло.

– Так вышло! Если мать… – не договаривает фразу, но и так ясно, о чём речь. Это то, чего я очень боюсь. – Я тебя… вышвырну отсюда. Ты понял?

Киваю, прикрыв глаза.

Не простит.

Да и я самому себе простить не смогу.

– С мамой и ребёночком всё ведь будет нормально? Да? – всхлипывая, озвучивает вслух Милана наши опасения.

– Конечно, детка, – успокаивает её бабушка, приобнимая за плечи.

– Это я виновата. Я…

Наступаю ей на ногу под столом, но её накрывает лишь сильнее.

– Я виновата, папочка. Прости, пожалуйста! – рыдает. – Если бы не я, Марсель бы не сделал этого!

– Хватит чушь пороть. Пусть сам за свои косяки отвечает!

– Нет, нет, па. Пап. Это я!

– Как надоело, что вы вечно покрываете друг друга. Совесть есть вообще?

– Пап… – икает.

Всегда так происходит, если нервничает.

– Милан, – предостерегающе смотрю на неё исподлобья.

– Дай мне сказать! – кричит она истерично.

– Не надо.

– Надо!

– В чём дело?

– Па… – она делает глубокий вдох. – История с Рассоевым началась с меня.

В кухне повисает гробовая тишина.

Миланка беззвучно плачет.

Отец хмурится.

Дед, утерев усы салфеткой, кладёт вилку.

– Кхм. Мы с Сонечкой, пожалуй, пойдём выведем Санту на улицу, – вставая из-за стола, говорит бабушка.

Глава 12

Тата

Во время одной из перемен Ромасенко клятвенно обещает устроить мне «полный абзац».

И, знаете, вот уже на протяжении нескольких дней он исправно держит своё слово, задействовав в этом деле все возможные средства и инструменты, в том числе и родной коллектив, конечно.

Я вам расскажу. Давайте соблюдая хронологию…

Всё то же второе сентября. Злополучный вторник

В коридоре меня, якобы случайно, по неосторожности обливают томатным соком.

Как итог, новенький костюм от небезызвестного бренда оказывается безнадёжно испорчен. (Пятна на жакете так и не отстираются, если забегать вперёд).

На четвёртом уроке (это физкультура) Свободный и Ромасенко по наказу учителя набирают себе команды для игры в волейбол. И, как вы уже догадались, меня они, естественно, не берут ни в одну из них. Даже Мозгалин с Филатовой будут играть. Но не я, куда более спортивная, чем эти двое.

Приходится сидеть на скамейке и заполнять журнал инструктажей. А вот если бы я его не писала, то возможно бы увидела, кто стащил из раздевалки мои туфли и дорогие смартчасы, оставленные там по глупости.

Туфли обнаруживаю на подоконнике в холле второго этажа час спустя. Они изуродованы и не подлежат восстановлению. Подозреваю, часы постигла та же печальная участь, но пока история умалчивает, куда они делись. И что-то мне подсказывает: ничего хорошего не жди…

Ближе к концу шестого урока Шац вызывает меня к доске выполнять упражнение. Там я получаю не только четвёрку, но и люлей за то, что не переоделась после физкультуры.

Во что? В костюм, испачканный томатным соком???

Молчу.

Третье сентября. Среда

Обществознание. Игра «вопрос-ответ» по темам прошлого года.

За сорок пять минут урока в мой адрес не прилетает ни единого вопроса. Меня для моих одноклассников словно не существует. Полнейший показательный игнор.

Теперь, кажется, начинаю понимать, что означает фраза «Один за всех и все за одного». Одиннадцатый «А» наглядно её демонстрирует.

Алгебра.

Мегера-училка не находит мой листок с самостоятельным заданием (хотя я его сдавала). Требует срочно предоставить листочек ей, но у меня его нет, так что она, даже не выслушав моих объяснений, ставит два в электронный журнал.

 
Поздравляю.
С первым лебедем, Тата.
Классно год начала. Ничего не скажешь.
 

На физике мне снова тотально «везёт». Учительница вызывает к доске решать задачу.

Пока отсутствую на своём месте, происходит следующее: учебник и тетрадь изрисовывают надписями «стукачка». Кожаный пенал беспощадно рвут. Сумку отправляют в кругосветное путешествие, попутно превращая мою, на минуточку, личную вещь в мусоросборник.

Ромасенко закидывает сумку на шкаф, в тот момент, когда Ирина Николаевна отворачивается писать формулы.

Надо ли рассказывать, что я увижу в ней, когда достану? Сопливые салфетки, огрызки от яблок, чьи-то грязные носки, потёкшую ручку. И это далеко не весь список.

Мерзко.

Четвёртое. Четверг

Бойкот продолжается.

Из гадостей перечень такой:

На парте теперь огроменными буквами «выгравирована» моя фамилия (разумеется, в исковерканном её варианте) и всем известное литературное слово.

Что ж, ладно. Приму за комплимент.

В волосах на одной из перемен обнаруживаю жвачку.

Классика.

Страшно злит.

Весь вечер с ней дома мучаюсь.

А ночью мучаюсь от атаки активизировавшегося смс-бомбера. Телефон беспрестанно вибрирует, разрываясь от входящих спам-сообщений.

Сперва пугаюсь, что никак не могу остановить это. Нервничаю, психую, впадаю в панику, а потом… Потом просто выключаю его. Но, по итогу, уставшая от этой бесконечной проверки на прочность, всё равно плохо сплю и утро встречаю в самом прескверном расположении духа.

Завтрак пропускаю.

Вопросы бабушки Алисы дублируют вопросы классного руководителя.

«У тебя всё в порядке?»

«Никто не обижает?»

«Ребята приняли тебя хорошо?»

«Если будет происходить что-то плохое, ты же мне расскажешь, да?»

Нет. Нет и нет.

Не расскажу.

Это ведь моя и только моя война.

Что там Ромасенко говорил по поводу недели? Не выдержу? Ха!

Сегодня пятница.

Я проспала. Долго собиралась и опаздываю. Чаша терпения почти переполнена, но я иду по этому чёртовому школьному двору, цокая каблуками, и не смею вешать нос.

Им не сломить Тату Джугели, что бы не поджидало её сегодня.

А поджидает сюрприз.

Я захожу в кабинет, когда звенит уже второй звонок, и с ходу улавливаю витающие в воздухе возбуждение и радость.

Моего появления в классе никто не замечает, ведь всё внимание сегодня направлено на другого человека.

Новость дня.

Посмотрите-ка! Марсель Абрамов вернулся. Стоит в окружении своей свиты и о чём-то оживлённо переговаривается с друзьями.

Ковалёва, повиснув на его плече, слушает, надрывая рот в широкой улыбке.

Бесящая.

Как это понимать? Его всё-таки не исключили? Разве такое возможно после подобного инцидента?

– Одиннадцатый «А» был звонок! Тата, проходи и меня пропусти, – Шац осторожно отодвигает меня влево.

Не сразу соображаю, что закрыла собой проход и застыла в моменте. Поражённая тем, что Кучерявый беспредельщик вдруг объявился в школе.

Я-то рассчитывала, что больше его здесь не увижу.

– Расходимся! Ваша Мать уже здесь! – громко хлопает в ладоши Матильда Германовна. – Приём!

Прохожу к своему месту. Ставлю сумку на парту. Вытаскиваю учебник, тетрадь и ручки.

– Встали прямо. Ну давайте уже поздороваемся, родимые. Подготовка к ЕГЭ не ждёт! Ромасенко, Абрамов!

– Затыкаемся.

– Отлично. И плывём каждый в своём направлении. Замечательно. Поплавская, ты как, поднимешься может быть?

– Может быть, поднимусь, – вздыхая, отвечает та.

– К парикмахеру записалась?

– Зачем? – насупившись, уточняет Зелёнка. (Этим погонялом окрестила её школьная «семья» за ядрёный цвет волос).

– Как это зачем? Исправить то безобразие, что у тебя на голове.

– Я самовыражаюсь. Имею полное право.

– А по-другому самовыражаться никак нельзя? Ну, ребят, честное слово. Одна проколола пупок и теперь без конца им по школе светит, – недовольно смотрит на цокающую Ковалёву. – Второй решил, что он Батюшка.

Присутствующие громко смеются, глядя на худосочного Петросяна, чью шею украшает толстая цепочка и большущий крест.

– Это дядя Вазген подарил на день рождения. Тренд сезона в Армении.

– Тренд… Сними, не богохульствуй! Третий побрился ни с того, ни с сего чуть ли не налысо, – на Ромасенко кивает.

У него и правда новая причёска. Если это, конечно, можно так назвать.

– Это его мамин хахаль к армии готовит.

– Завали хлебало, Котов, – сын директрисы коршуном смотрит в сторону одноклассника.

И столько злости в его взгляде, что меня вдруг реально посещает мысль. А не правда ли это?

– Четвёртый чернилами испоганил спину, – продолжает Шац.

– Татуировки – это искусство, Матильда Германовна.

– Искусство, Горький, это картины Айвазовского. А вы, простите, фигнёй страдаете, выражаясь вашим молодёжным сленгом. Что потом в шестьдесят будешь делать со всей этой красотой, когда кожа, как на Добби, обвиснет?

– Я так далеко не загадываю.

– Что за мода себя уродовать?!

– Он художник, он так видит, – подаёт голос Абрамов.

Сидеть, судя по всему, собирается с вышеупомянутым Горьким. Прямо передо мной. Вот ведь «подфартило».

– Ой! Ты бы уж вообще молчал, дорогой!

– А я что?

– Плоды твоего самовыражения мы регулярно наблюдаем на стенах мужских и женских туалетов.

– Так это не я. Почитатели творчества…

Девочки хихикают, стреляя глазами.

Фыркаю.

Почитатели творчества, надо же!

– Вам же зашёл наш новый трек на репетишн?

– Администрации не зашёл, Абрамов! Всё, прекращаем базар. Начну я урок или нет? Всю перемену писать будем?

– Нет.

Они, наконец, замолкают.

– Свободный, ровно встань.

– Сорян. Спина болит после трени, – нехотя выпрямляется тот во весь рост.

– А голова? – прищуривается Шац.

– И голова.

– Вот! А я, между прочим, говорила твоему отцу! – поднимает вверх указательный палец.

– Чё говорили?

– Что тебе мозги все напрочь отобьют на этой твоей секции дзюдо. Ты сочинение читал своё? Бред сумасшедшего.

– Я в ночи писал и ваще я – самбист. Вы когда, блин, запомните?

– Не блинкай, Джеки Чан! Каратист. Самбист… Неважно.

– Ещё как важно!

– Ладно всё. Сели, – устало отмахивается, водрузив на нос очки. – Начнём уже.

Опускаюсь на стул и…

Он подо мной буквально разваливается.

Подкрутили болты?

Ну что за сволочи!!!

– Эпично загремела, Джугашвили!

Больно ударившись копчиком, морщусь. Всем вокруг смешно, а меня такая обида с примесью лютой злости накрывает, что не передать никакими словами. Цензурными уж точно.

– Ты как? В порядке?

Поднимаю глаза.

Этот ещё надо мной стоит.

Протянул ладонь.

Типа помощь предлагает.

Как же!

Ну какое двуличие! Не удивлюсь, если сам этот стул и раскрутил!

Раздражённо стиснув челюсти, по очереди аккуратно подтягиваю ноги. Так, чтобы не светануть лишнего. Цепляюсь за край парты и встаю самостоятельно, проигнорировав «руку помощи» Абрамова.

Одёргиваю юбку.

Поджимаю губы.

Вздёргиваю подбородок.

– Тата, всё в порядке? Ох, Божечки! – Матильда, с нереальной для её комплекции скоростью, оказывается возле меня.

– Нормально всё, – отряхиваю пиджак. Не обращая внимания на боль, сохраняю выражение лица невозмутимым.

Как говорит мой тренер: «Плакать будешь позже. Не здесь».

– Паша, пожалуйста, принеси девочке другой стул.

– Стукачам не прислуживаю, – отзывается Горький.

Как же достали! Сил нет!

– Вот, – Филатова отдаёт мне свой стул, а сама забирает свободный, задвинутый за пустующую пятую парту левого ряда.

– Ты не ударилась, дорогая? – классный руководитель обеспокоенно осматривает меня на предмет увечий.

– Я же сказала, нет.

Потрогав стул, сажусь.

– В медпункт не пойдёшь?

– Не пойду, – наотрез отказываюсь.

– Господи, десять раз уже подавала заявку на новую мебель! И хоть бы что! Ждут травму, не иначе! – возмущается Шац, возвращаясь к доске.

Сдуваю бесящую прядь волос со лба. Беру в фокус ухмыляющийся фейс Ромасенко и понимаю: всё, финиш, достал!

Если срочно не приму какие-то меры, он меня тут не морально так физически угробит.