Текст книги "Запрет на любовь (СИ)"
Автор книги: Анна Джолос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)
– Чего, родная?
Морщусь.
В нынешних обстоятельствах это его «родная» звучит как самое настоящее издевательство.
– Зачем я тебе? Зачем женитьба?
– Нет, Тата, давай без этого. Даже не пытайся. Я не намерен терять новенькую хату в столице, тачку, ежемесячный денежный взгрев и другие плюшки.
– Ты мог бы с лёгкостью найти кого-то другого на роль своей невесты.
– Отцу нужно, чтобы ею была ты. Чуешь связь? Ты же не тупая.
– Что вы задумали?
Не могу отделаться от ощущения, что всё это как-то связано с бизнесом.
Горозия собирается что-то ответить, но внезапно в поле нашего зрения появляется чёрный Kаwаsаki. Точнее сперва мы слышим его адский рёв.
Марсель!
В экипировке и шлеме.
Едва вижу, как проносится мимо, целый фейерверк эмоций чувствую.
Волнение. Трепет. Радость. Страх.
Как нашёл нас? Откуда узнал? Илона?
Зачем поехал за мной?
– Чё за херня? Чё он исполняет? – не сразу включается в происходящее Леван, когда видит, что мотоцикл сначала сбавляет ход, равняясь с ним, а затем, стартанув вперёд, намеренно его подрезает.
– Осторожно! – кричу, ведь расстояние между машиной и Kаwаsаki опасно сокращается.
– А, так это тот кучерявый тип, с которым ты замутила? – доходит до него медленно, но верно.
Абрамов тем временем рукой сигнализирует ему, чтобы съехал на обочину.
Горозия в ответ сигналит и демонстрирует средний палец.
– Остановись!
– В шахматы поиграть решил? Ну, давай поиграем, – улыбается зло.
– Леван, пожалуйста.
– Не тявкай под руку, – выбирает момент и газует, разгоняя свой внедорожник.
– Прошу тебя!
То, что они начинают творить на трассе, пугает меня до жути. И не одну меня, судя по тому, что Левану без конца названивает отец, который едет где-то сзади на своём гелендвагене.
– Хватит! Остановись!
– Заткнись! – матом на меня орёт, в очередной раз меняя полосу.
– Прекратите!
Им уже и другие водители сигналят, но беспредел продолжается.
Мотоцикл Абрамова едет по краю обочины, поднимая за собой столб пыли, и намеренно врезается в водительскую дверь.
– Тормози!
– Вот тварь! Тачку мне поцарапал!
Клянусь, у Горозии будто планку срывает. Неадекватным становится. Я его таким никогда не видела.
– Леван! Пожалуйста! Умоляю! Не надо! – судорожно цепляюсь пальцами правой руки за ручку.
Он, стиснув зубы, вжимает педаль газа в пол. Да только Kаwаsаki, естественно, разгоняется куда быстрее.
Снова опасные шахматы, но внезапно дорога сужается. Из-за проводимых ремонтных работ она становится двухполосной.
Марсель решает этим воспользоваться. Держась перед нами, резко сбавляет скорость. Почти останавливается.
– Жми на тормоз! Ты собьёшь его!
– Очканёт.
– Тормози!
Всё, что происходит дальше, – это секунды истинного кошмара.
Марсель, понимая, что этот идиот несётся тараном прямо на него, буквально в последний момент вынужденно берёт правее.
Я, бьющаяся в панике и истерике, в этот же миг отстёгиваю ремень и выкручиваю руль влево, отчего машину заносит на обочину.
Наши действия позволяют избежать столкновения, но…
Краем глаза я вижу то, что отпечатается намертво на сетчатке.
Другой водитель совершая обгон, не предвидел того, что мотоциклист выскочит навстречу.
Мотоциклист же совершить ещё один манёвр просто не успел…
Глава 47
Несколько дней спустя
– Точно хочешь пойти вместе со всеми?
– Да, – уверенно отвечаю, глядя на бабушку Алису, сидящую за рулём.
– Хорошо. Удачи тебе, дорогая, – она ласково касается моей щеки. – Я приеду за тобой. Буду ждать на парковке.
Киваю и покидаю её машину. Щурясь от лучей утреннего солнца, перехожу дорогу.
Наперерез к калитке шагает Петросян, который тут же реактивно ускоряется и делает вид, будто бы меня не замечает.
Вдохнув порцию кислорода в лёгкие, захожу на территорию школьного двора следом за ним. Пока иду до крыльца, у которого собрались оба одиннадцатых, ощущаю на себе взгляды едва ли не каждого из присутствующих.
Ещё и катастрофически тихо становится. Они все резко замолкают, прекращая болтать.
– Так, Петросян, Джугели, – Матильда Германовна отмечает фамилии в приказе, задержав на мне обеспокоенный взор.
– Здравствуйте.
Останавливаюсь чуть в сторонке, у клумбы.
– Звоню Зайцевой, только её не хватает. Где мой телефон? Неужели на столе забыла? – цокает языком, повторно инспектируя содержимое своей сумки. – Стойте здесь, ребята, никуда не уходите. Сейчас вернусь, – наставляет строго перед тем, как исчезнуть в дверях.
«Отделалась царапиной на лбу»
«Ага. Жива-здорова, в отличие от Абрамова»
«Нет, ну какая тварь!»
«Мозги ему сколько делала, а сама, считай, почти замужем была»
«С обоими крутила»
«Мне она сразу не понравилась. Мутная»
«Жаль пацана»
«И хватило ж наглости сюда припереться»
Вот такие реплики до меня доносятся. Да, произнесённые в пол голоса, но всё же так, чтобы я их обязательно услышала.
– Какого хрена ты сюда заявилась, крыса?
Передо мной агрессивно настроенный Ромасенко, и в глазах его столько ненависти, что становится не по себе.
– Чё молчишь, дрянь конченая? – за предплечье хватает, больно его сжимая.
– Отпусти.
– Не трогай её, Макс, – вступается за меня Горький.
– Собираешься защищать? Ты серьёзно? – нехотя разжимает пальцы и поворачивается к нему.
– Оставь её, сказал! – цедит Паша.
– А если нет, то чё? – бычится сын директрисы.
– Не нарывайся.
– Чего? – прищуривается. – Ты попутал?
– Немедленно прекратите! – кричит Полина.
Однако Ромасенко уже толкает друга, а Горький толкает его в ответ.
– Хватит, ополоумели на пару? Сейчас не время для разборок, – встаёт между ними Денис.
– Кого рядом с ней увижу, – показывая на меня, громко произносит Максим, – раскатаю. Я не шучу, мать вашу! – угрожает, сверкнув глазищами. – Не смейте ваще говорить с этой падлой… Не смотрите на неё даже. Не существует её для нас больше. Все услышали?
– Что там у вас происходит? – на крыльце появляется встревоженный классный руководитель.
– Всё в порядке, – успокаивает её Филатова. – Вы дозвонились Зайцевой?
– Да, – женщина, запыхавшись, спускается по ступенькам. – Можем выдвигаться. Женя проспала, приедет на такси прямо к ППЭ[32]32
ППЭ – пункт проведения экзамена
[Закрыть].
– Ясно. Одиннадцатый «А», внимание! Парами проходим к автобусу! – командует староста.
Свободный хлопает Ромасенко по плечу.
– Пошли.
Максим сплёвывает в мою сторону и, ругнувшись, направляется к калитке следом за одноклассниками.
– Выбираем себе место и не пересаживаемся. Я составляю список для ДПС. Котов, где белая рубашка? Что за голубой горошек?
– Филатова, не нуди с самого утра!
– Петросян, почему в чёрной футболке?
– Потому что ЕГЭ по математике – это, блин, траур.
– Согласен.
– Дураки!
– Как ты себя чувствуешь? – обращается ко мне Матильда Германовна, замыкающая строй.
Молчу, опустив глаза, и, к счастью, диалог, который не задался, дальнейшего продолжения не имеет, поскольку с ней в беседу вступает водитель.
Захожу в автобус и знаете, пока иду в конец салона, вдруг чётко понимаю, что учебный год заканчивается ровно также, как начался.
Я снова для этих людей чужак.
И я опять персона нон-грата.
Человек, которому в открытую объявлен общеколлективный бойкот.
Правда, принципиальная разница в том, что сейчас у меня нет ни сил, ни права на борьбу.
Я ведь действительно всё это заслужила.
– Привет, Та-та – здоровается со мной Мозгалин, сидящий у окошка.
– Привет, – выдыхаю я, забиваясь в противоположный угол.
– Во время поездки не едим, не мусорим и не шумим. Всем необходимо пристегнуться.
Натягиваю потрёпанный ремень. Защёлкиваю.
– Германовна, вы прикалываетесь? Даже если водила – Шумахер, эта старая, фырчащая колымага максимум сорок кэмэ в час поедет.
– Я повторяю, пристёгиваемся! Иду проверять. Полиночка, ты всех записала? Мы никого не потеряли?
– Все на месте, – докладывает староста.
– Горький, мне тебя самой пристегнуть, что ли? Петросян, сел! Не трогаем форточки и не суём туда свои руки!
– Жарко.
– Вепренцева, это что такое? – возмущённо осведомляется учительница.
– Формулы.
– Я вижу! Почему они на твоих коленках? Немедленно всё стирай! Тебя с позором выгонят с экзамена.
– Ну, мы едем или как? – теряя терпение, интересуется водитель.
– Да. Едем.
До того, как трогаемся, чувствую, что соседнее место кто-то занимает.
– Расскажешь, что там было на самом деле? – слышу голос Илоны и открываю глаза.
Вебер, в отличии от остальных, смотрит на меня без злости и порицания. С сожалением.
– Лучше тебе отсесть.
– Никто не будет указывать мне, с кем общаться, а с кем нет, – чеканит она холодно, бросая взгляд на Ромасенко.
– К тому же, кому-кому, а нам не привыкать быть изгоями.
Филатова тоже нарушает правило, опускаясь на пустое сиденье, которое находится передо мной.
– Я не хочу ни с кем говорить.
– Тата…
– Ушли обе! – гоню их от себя в грубой форме.
Илона принимает мои слова молча. Филатова перестаёт улыбаться. В глазах в ту же секунду появляются слёзы обиды.
Расскажешь, что там было на самом деле?
Нет.
Даже им.
Не могу.
Отворачиваюсь к окну. Прислоняюсь лбом к стеклу и прикрываю веки.
*********
Монотонно тикают часы.
Идёт третий час экзамена.
В аудитории очень душно, несмотря на то, что все окна распахнуты настежь.
Поднимаю руку.
– Можно выйти попить воды? – обращаюсь к тучной женщине, обмахивающейся веером.
– Подождите. У нас молодой человек ещё не вернулся.
Расстегнув ворот рубашки пошире, кладу перед собой черновик другой стороной.
Предпринимаю повторную попытку решить задачу по геометрии, однако мне опять никак не удаётся собраться. Прямо как на прошлом экзамене, где нужно было написать сочинение на тему «Что есть любовь?».
Роняю голову на сложенные перед собой руки. Зажмуриваюсь и вновь, в который раз, непроизвольно погружаюсь мыслями в тот ужасный вечер.
Помню, как Леван матерился на весь салон, потирая ушибленную голову, которой приложился о панель.
Помню, как истошно я орала, дёргая ручку.
Как выбиралась из машины, когда он наконец, разблокировал двери.
Как бежала по дороге и отказывалась принимать реальность. Ту реальность, в которой искорёженный мотоцикл Марселя Абрамова лежал на земле, а сам он, окружённый толпой зевак, в нескольких метрах от него…
«Я не видел его, отвечаю! Он выскочил навстречу в самый последний момент»
«Какой ужас!»
«Парень-то жив?»
«Это вряд ли»
«Не двигается».
«Переверните»
«Шлем! Поднимите шлем!»
«Нет. Не трогайте его. Нельзя! Вдруг, что с позвоночником»
«Скорую вызвали?»
«Едет уже»
«А менты?»
«Звони»
Мне казалось, что всё это – страшный сон. Что стоит проснуться, открыть глаза и кошмар закончится, но увы…
«Марсель»… – под вой сирен пробираясь к нему, кричала я.
«Девушка, нельзя»
«Пустите!»
«Пустите меня!»
Осела рядом на голые колени, тотчас почувствовав горячий асфальт, не успевший остыть после знойного дня.
Сотрясаясь от рыданий, дрожащими пальцами осторожно коснулась его плеча.
«Разойдитесь немедленно!»
«Отошли все!»
«Пропустите медиков»
«Уберите от него девушку»
«Нет, Марсель…»
Кто-то схватил меня сзади. Оттащил на приличное расстояние. Брызнул в лицо воды из бутылки.
Как оказалось, это был Горозия-старший.
Закрыв мне ладонью рот, он произнёс следующее:
«Слушай сюда, если хоть кому-то сболтнёшь лишнего насчёт Левана, клянусь всем, что имею, я уничтожу твою семью. Папаша тут же снова окажется в тюрьме. Только на этот раз присядет до конца жизни. Компромат у меня на него отменный. Поняла? Держи свой язык за зубами».
Укусила его этими самыми зубами.
Вырвавшись, побежала прочь. К машине скорой помощи, сесть в которую мне так и не разрешили.
Дальнейшие события помню смутно.
Задыхалась. Плакала. Вроде как, Анзор тащил меня за руку, пытаясь насильно усадить в свой внедорожник. Тогда-то совершенно неожиданно, на фоне стресса, у меня начался приступ эпилепсии.
Очнулась я, к слову, на обочине дороги. В окружении абсолютно незнакомых людей.
– Девушка, вам плохо? – вырывает меня из болезненных воспоминаний взволнованный голос организатора.
Выпрямляюсь.
Растерянно моргаю.
– Вы в порядке?
Разноцветные точки рябью мелькают перед глазами.
– Она просилась выйти, – поясняет та женщина, которая меня не отпустила.
– Пусть выйдет. Жара такая… Ей дурно, по-моему. Очень бледная на вид.
– Идите. Если что, на первом этаже есть врач.
– Можно сдать работу?
Голова кружится. Дышать совсем нечем. Грудную клетку и горло словно тисками кто-то сдавливает.
– Вы уверены?
– Да.
Покидаю аудиторию после ряда формальностей.
Заворачиваю за угол. В коридоре у кулера сталкиваюсь с Ромасенко.
– Кто-то уравнения решает, а кто-то под аппаратами весь переломанный лежит, – зло цедит парень, выбрасывая стаканчик в урну. – Чё? Сдавать экзамены провалы в памяти не мешают?
Опускаю взгляд, прекрасно понимая, к чему этот ядовитый комментарий.
– Ты во всём виновата, – наклоняется ближе ко мне. – Если он умрёт, как с этим жить собираешься?
– Максим…
Дрожь по телу от его вопроса.
– Молодые люди, тише! Здесь нельзя громко разговаривать.
– Лично я буду проклинать тебя до последнего дня, – не обращая внимания на замечание, продолжает уничтожать взглядом и словами.
Киваю.
Разворачиваюсь и ухожу, не в силах вынести то, что он говорит.
В сопровождении организатора вне аудитории спускаюсь вниз, где обеспокоенная Шац передаёт меня в руки бабушки.
– Тата…
Бросаюсь в её объятия и горько плачу.
«Если он умрёт, как с этим жить собираешься?»
– Дорогая…
– Поехали отсюда скорее, – отчаянно прошу, заливая слезами её блузку.
Глава 48
Утром ухожу к морю.
Сперва долго сижу у берега, наблюдая за тем, как его омывают пенистые волны. Потом решаюсь и иду дальше, осмелившись взглянуть в лицо собственным страхам.
Всё, как учил, делаю.
И тело помнит. Слушается. Плывет. Пока мысли возвращаются в прошлое.
«Идём. Будем учиться»
«Я не собираюсь лезть в воду только потому, что тебе это стукнуло в голову»
«Боишься? Не бойся, я же с тобой»
«Мне не нужен ещё один приступ, ясно?»
«То есть теперь ты прикрываешься своей болезнью?»
«Я не прикрываюсь. Ночь вообще-то»
«И чё?»
«Там в море неизвестно что плавает»
«Как это неизвестно? Известно. Рыбы, медузы, ракообразные, морской ёрш»
«Ерша мне только не хватало!»
– Ершу, Джугели, на нас фиолетово. У него свои дела, у нас свои. Пошли».
Плачу, детально воскрешая в памяти тот вечер.
По пути к дому бабушкиной подруги, на эмоциях вспоминаю все те моменты, что с Марселем накрепко связаны.
Как дружили.
Болтали часами напролёт. Гуляли по городу. Ходили в кино и катались на его мотоцикле.
Как настойчиво и красиво он пытался за мной ухаживать.
Как стойко принимал все последующие отказы.
Как искренне признавался в своих чувствах и как по-мужски повёл себя в свете последних событий.
– Где же ты была, девочка? – Тамара Константиновна, бабушкина подруга, приютившая нас в своём доме, завидев меня, тут же подскакивает со скамейки.
– Я к морю ходила. Вас не дождалась. Записку оставила.
– Записку… Разве можно так? – прихрамывая, идёт навстречу. – Андревна велела никуда тебя не отпускать, а ты вон сбежала.
– Извините меня, пожалуйста, – становится неудобно перед разнервничавшейся женщиной. – Просто очень-очень нужно было там оказаться.
Понимаю ведь и нутром чувствую, что совсем недолго мне осталось находиться в Красоморске.
– Твои уж приехали из аэропорта, – она открывает калитку и кивает, чтобы проходила первая.
– Давно?
– Полчаса назад как.
Спешно иду в дом.
Застаю бабушку и маму в зале. Они беседуют между собой, сидя за столом.
– Внучка…
– Всё в порядке, ба, – заранее успокаиваю.
– К морю, оказывается, ходила, – поясняет вместо меня Тамара Константиновна. – Ну, раз все теперь в сборе, пойду греть обед.
– Перестань, не нужно, Тома.
– Вот ещё! Поуказывай мне тут, Зарецкая! Ты не в этой своей резиденции, – беззлобно ворчит хозяйка дома, направляясь в сторону кухни.
– Суетолог. В молодости была такая же, – усмехается бабушка.
Прохожу немного вперёд.
Всегда перед встречей с матерью ощущаю какое-то странное, необъяснимое волнение, но сегодня, пожалуй, оно шкалит особенно сильно.
– Здравствуй, Тата, – прима Мариинского, утончённая, идеальная, невозможно красивая, поднимается со стула, и когда мы встречаемся с ней глазами, я вижу, что в её – горит такое же по масштабу бедствие.
– Привет…
Какое-то время она медлит в нерешительности, но потом всё же подходит и порывисто заключает в свои в объятия.
– Как ты? – спрашивает тихо.
– Нормально.
В ответ не обнимаю, но впервые за последние годы у меня не возникает острого желания её оттолкнуть.
– Держишься? – отступив назад, с беспокойством рассматривает моё осунувшееся лицо.
– Да.
– Мне очень жаль…
– Марсель пострадал из-за меня, – проклятые слёзы вновь застилают глаза.
Никогда в своей жизни я так много не плакала.
– Ты не виновата в случившемся, Тата.
– Виновата! Он ведь ехал за мной!
Закусываю губу, чтобы не разреветься.
– Не надо корить себя, – подключается бабушка. – С кого не стоит снимать ответственности, так это с Левана, намеренно создавшего вынужденную аварийную ситуацию.
– Ты… Рассказала ей? – опускаюсь на стул.
– Рассказала.
– Что именно? – уточняю недовольно.
– Всё, что знаю, милая. Нам ведь нужно придумать, что делать дальше.
– Тате нельзя здесь оставаться, – мать занимает место напротив. – Во-первых, мы не можем быть уверены в том, что эти люди уехали из Красоморска. Во-вторых, здесь её дед, который не союзник вам ни разу.
– Ещё ведь и полиция интерес проявляет.
– Это из-за того, что Горозия-младший покинул место аварии?
– Да. Есть свидетели, которые видели, что его машина вынудила мотоциклиста в последний момент свернуть на встречную полосу.
– Нужно уезжать отсюда. И срочно.
– Куда? – Алиса Андреевна растерянно смотрит на дочь.
– Например, ко мне в Питер.
– Я к тебе не поеду, – наотрез отказываюсь.
– Хорошо. Куда угодно. Но точно не к отцу в Москву, – глядя на меня, отрицательно качает головой.
– Мне надо предупредить его насчёт Анзора!
– Это можно сделать по телефону, если считаешь нужным.
– Мне важно увидеть его! Поговорить с ним лицом к лицу.
– Думаешь, отец станет тебя слушать? – грустная улыбка трогает её губы.
– Я… Должна хотя бы попробовать.
– Нет, Тата. Сейчас в первую очередь ты должна думать о себе, – в её голосе звучит сталь, которой прежде я не слышала.
– Как ты не понимаешь? Он же доверяет этой семье безоговорочно!
– Да. Им доверяет, а тебе уже нет.
Её слова очень точно передают нынешнее положение вещей. Однако, в то же самое время они – будто хлёсткая пощёчина.
– Ты для него предатель и враг. Именно поэтому тебе стоит держаться на расстоянии.
– Я не враг! Мы ведь… самые близкие люди! – отчаянно защищаю то, что так берегла всю свою жизнь.
– Тата… – она вздыхает и кладёт свою ладонь поверх моей. – Поедешь в Москву – повторишь мою судьбу.
– Мы поговорим и он всё поймёт, – невзирая ни на что, упрямо надеюсь на лучший исход.
– Да не поймёт он! – произносит с непоколебимой уверенностью. – Ты ослушалась и, согласно мнению Амирана, совершила преступление, оправдание за которое в его мире не предусмотрено.
– Не делай из него чудовище! – выдёргиваю руку.
– Порой, чудовище и есть, – высекает жёстко.
– Нет. Со мной отец – другой человек. Он зол сейчас. Но он меня любит!
– Не сомневаюсь. Однако эта любовь точно не помешает ему сломать тебя, если того потребуют обстоятельства.
– Что ты имеешь ввиду?
– Всё. На кону твоя собственная жизнь. Ты взрослая. Решай сама. Пример у тебя перед глазами…
*********
Решать приходится быстро, ведь бабушке в тот же вечер сообщают о том, что дед активизировался. Оказывается, он ищет нас по городу. Да не один, а с «какими-то людьми».
– Из вещей у вас только это? – хмурится мама утром, глядя на чехол с ракетками и спортивную сумку, которую я несу.
– Да. Мои чемоданы остались в машине у Левана. Здесь то, что наспех успела взять из дома бабушка.
– Понятно. Не переживай, решим.
– Сейчас это последнее, что меня интересует, – отзываюсь равнодушно.
Вот уж не думала, что когда-нибудь такое скажу.
– Девчонки, там ещё можно сдать? Посмотрите, – Алиса Андреевна выглядывает из окна автомобиля.
– Не надо, мам. Так оставь.
Бабушка, кивнув, глушит мотор.
– Как хорошо она под виноградом спряталась… Но ты, Андреевна, как не умела парковаться со времён экзамена, так и не умеешь. Гляди, как криво поставила.
– Не придирайся. Я сколько лет за рулём не ездила? Мне простительно.
– Нам пора. Такси ждёт, – аккуратно вклинивается в их диалог мама.
– Вы хоть позвоните мне, как доберётесь.
– Позвоним обязательно.
– Буду ждать.
Обнимает нас всех по очереди.
– Спасибо за гостеприимство, Тома. Зарецкий, если до тебя доберётся…
– Пошлю на три весёлые буквы. Не сомневайся.
– Всё никак простить мне его не можешь?
– Отведи и помилуй, – фыркает Константиновна.
Бабушка смеётся и целует подругу в щёку.
– Поезжайте с Богом.
– До свиданья!
– Доброго пути, девоньки… – крестит в дорогу, провожая нас за калитку.
– О чём ты говорила? Про прощение, – спрашиваю у бабушки уже в машине, не совладав со своим любопытством.
– Тамарка встречалась с нашим дедом в юности.
Удивлённо выгибаю бровь.
– Так получилось, что из-за меня он её бросил.
– Ого…
– Вот уж точно Господь отвёл, – подаёт голос мать с переднего сиденья.
– Первая городская? – уточняет водитель, с интересом её разглядывая.
– Да. С ожиданием. Потом на вокзал.
– Понял-принял, – заводит двигатель. – А вы сами-то откуда? Нашенские или туристос?
– Мы из Иваново. Родственницу в Красоморске навещали.
– Иваново? Город невест который?
– Да.
– Там у вас все невесты такие красивые?
Она нехотя поддерживает беседу, а я, пользуясь случаем, обращаюсь к бабушке, сидящем рядом.
– Ба…
– Что дорогая?
– Как же без паспорта уехать?
Дело в том, что в тот злополучный вечер дед, по указанию отца, отдал его лично в руки дяде Анзору.
Из-за отсутствия самого главного документа уже возникли проблемы на тех двух экзаменах, которые я успела сдать.
Благо, Матильда спасала. Оба раза составляла акт об идентификации личности. Иначе меня к сдаче ЕГЭ не допустили бы.
– Не беспокойся.
– У него во всех структурах связи, – сокрушаюсь я.
Бывший губернатор – это вам не просто какой-то рядовой чиновник.
– У меня они тоже есть. Мир не без добрых людей, Тата. И они, представь себе, готовы нам помочь.
Улыбается, однако от меня не укрывается тот факт, что она тоже переживает.
– Значит, поедем на поезде?
– Да. Автобусом долго, а самолётом – Зарецкий нас отследит.
– Спасибо, что едешь со мной.
– Перестань. Тут не за что благодарить.
– Что будет дальше?
– Разберёмся по ходу пьесы, – пожимает плечом.
Киваю. Отворачиваюсь к окну.
Дежавю. Прошлым летом я точно также совершенно не представляла себе своё ближайшее будущее.
Однако теперь понимаю, что тогда всё было не так уж плохо. По крайней мере, у меня на душе не было той адовой тяжести, что есть сейчас.
– Первая городская больница, красавицы. Ближе стать не могу, там шлагбаум и кирпич.
– Нормально. Спасибо.
– Мам, посидишь? Я пойду с Татой.
– Да, Насть. Я подожду вас здесь. Думаю, толпой нам туда идти не стоит.
Выбираюсь из машины.
Пока шагаем в сторону центрального входа, пульс набирает такую частоту, что страшно становится.
– Тата, подожди, – останавливается у ступенек и осторожно касается моего локтя.
– Что такое?
– Прежде, чем мы войдём туда, я должна кое в чём тебе признаться.
– В том, что знакома с семьёй Абрамовых? – предполагаю с ходу и, судя по выражению её лица, попадаю в самое яблочко.
– Да.
– Не утруждайся. Марсель рассказал мне. Про то, что случилось в Тбилиси, тоже.
Она растерянно моргает.
– Давно? – изумлённо уточняет.
– Нет. Он долгое время это скрывал, – тяжко вздыхаю, рассматривая облупленную краску на перилах.
Боже, я столько гадостей тогда наговорила в порыве злости! Кричала, что ненавижу его. Что никогда прощу.
Если б только знала…
– Ты звонила им? После случившегося.
– Звонила. И Дарине, и Яну. Не отвечают, – произносит она печально.
– Ясно.
– Тата, насчёт Тбилиси…
– Давай, пожалуйста, не сейчас, – перебиваю, сглатывая ком, вставший в горле. – Я готова поговорить с тобой. Открыто и спокойно, но потом.
– Хорошо. Договорились.
Пропускаем пожилого мужчину с костылями и заходим в помещение за ним.
– Куда идти?
– Надевай бахилы и халат. Я уточню.
Она направляется к очереди стоящих в регистратуру. Я, старательно игнорируя запах хлорки, бьющей в нос, к автомату с бахилами.
Беру пару себе и ей.
Сажусь на скамейку и механически воспроизвожу необходимые действия, потому как мыслями опять с Марселем.
Все эти дни, не переставая, о нём думала. А ещё молилась. Просто брала бабушкин молитвослов и долго-долго его читала. Чего, к своему стыду, раньше никогда не делала.
– В регистратуре меня развернули.
Поднимаю голову и смотрю на мать.
– Сказали, что к нему сейчас нельзя.
– Почему?
– Он в реанимации.
– А что известно о его состоянии?
– Тата, я чужой человек. Они дают такую информацию только родственникам.
– Нужно было сказать, что мы – родственники. Поднимемся туда? Может, не знаю… Поговорить с врачом? Может, меня пустят к нему, хотя бы на чуть-чуть. Мам, я… Мне очень нужно, понимаешь?
– Спокойно, дыши, – гладит по волосам. – Мы поднимемся и спросим. Идём.
Минуя снующих по первому этажу пациентов и посетителей, подходим к лифтам.
– Нам на пятый, – самостоятельно ориентируется по схеме, указанной на стене. От меня сейчас толку ноль. Я в таком отчаянии, что ничего не вижу и не слышу.
– Присядь пока здесь, – ведёт меня к лавке, когда оказываемся в пустом холле пятого этажа. – Я попробую найти его лечащего врача. Ладно?
Киваю и смотрю ей вслед.
Сколько сижу в коридоре, не понимаю. По ощущениям целую вечность. Хотя, возможно, проходит всего несколько минут до того момента, как открываются створки лифта, и я вдруг вижу перед собой Абрамова-Старшего и ещё одного мужчину.
Оцепенев под его тяжёлым, пристальным взглядом, теряюсь. Однако уже вскоре приказываю себя отмереть и двинуться ему навстречу.
– Здравствуйте…
– Что ты здесь делаешь? – осведомляется ледяным тоном, сразу давая понять: мне тут не рады.
– Я… Вы… – заикаюсь, разнервничавшись, и впервые, наверное, испытываю трудность с тем, чтобы сформулировать простое предложение, способное отразить цель моего визита. – Я пришла к Марселю.
Прищуриваясь, делает шаг вперёд и, нависая надо мной чёрной грозовой тучей, буквально прожигает лицо своими глазами.
Глазами с полопавшимися красными сосудами на белках.
Глазами, в уголках которых проступила сеточка из вен и морщин.
Глазами, отчётливо транслирующими боль, злость и ярость.
Сколько ночей он не спал?
Выглядит крайне уставшим, эмоционально истощённым и измученным.
– Я понимаю, что вы не хотите меня видеть, но…
– Пошла. Вон.
Эти слова сказаны не громко, но столько в них лютого гнева, что еле сдерживаюсь, дабы не зарыдать.
– Ян…
– Не вмешивайся, Беркут, – пресекает попытку мужчины влезть в наш разговор.
Беркут.
Перевожу взгляд на него. Это ведь тот самый крёстный из Москвы, у которого Марсель собирался просить помощи.
– Мне… нужно к нему, – голос предательски дрожит, но я всё равно стараюсь показать, что отступать не намерена.
– А мне нужно, чтобы мой сын вернулся к жизни, – ядовито цедит Абрамов-старший сквозь зубы.
– Ян Игоревич…
Чувствую, как по щекам скатываются горячие слёзы.
– Проваливай отсюда.
– Я прошу вас, – судорожно выдыхаю. – Дайте мне с ним увидеться.
– Нет.
– Просто позвольте…
– Я сказал нет! – повторяет жёстко и уходит.
Уходит!
– Что с ним? Почему Марсель до сих пор в реанимации? Он в сознании? Скажите! Ян Игоревич, сжальтесь надо мной! – в порыве безысходности бросаю.
Секунда.
Две.
Три.
– Он в медикаментозной коме, – произносит убито, касаясь пальцами железной ручки двери.
Я не знаю, что это значит, но слово «кома» – звучит очень-очень страшно.
Тишина оглушает меня, дезориентируя.
В ушах неприятно звенит и пульсирует.
Перед глазами всё та же жуткая картинка появляется.
Трасса. Перевёрнутый мотоцикл и парень, лежащий в нескольких метрах от него…
Сердце пропускает удар и следующий, жизненно необходимый, совершает лишь после того, как я с шумом втягиваю ртом воздух, который по ощущениям содержит мельчайшую пыль из стекла. Ведь в груди после этого вдоха так невыносимо больно становится…
– Умоляю. Пустите! – уже в спину отчаянно кричу. – Я не могу уехать вот так! Пожалуйста. Прошу вас… – перехожу на резонирующий с криком шёпот. – Всего один раз. Клянусь, больше я вас не потревожу!
– Никогда, Джугели, – повернувшись, добавляет он. – Не потревожишь больше никогда.
