Текст книги "Запрет на любовь (СИ)"
Автор книги: Анна Джолос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)
Глава 39
Тата
Поездка в Москву не приносит ни умиротворения, ни спокойствия.
В Красоморск я возвращаюсь в растрёпанных чувствах. И с температурой тридцать восемь. Так что на занятия в начале недели не иду.
Полина Филатова: «Тата, ты где? Не в Москве ж осталась(»
Полина Филатова: «Отмечаю отсутствующих для Матильды. Семь человек нет! Понимаешь ли, каникулы у них до сих пор. А экзамены потом как будут сдавать?»
«Я заболела, Полин. Врача вызвали. Ждём»
«Германовна в курсе, бабушка ей написала»
Полина Филатова: «Плохо((Выздоравливай скорее! »
«Спасибо»
Проходит буквально минута, как прилетает сообщение от Илоны.
Вебер: «Салют, москвичам! Ты чё реально свалилась или…?»
«Реально»
Фотку градусника отправляю.
Вебер: «Отстой, но в кроватке точно лучше, чем на грёбаной алгебре»
Математичку присылает. Та, как всегда, не в духе. Сердитое, недовольное лицо. Взгляд «я вас всех ненавижу, тупицы».
«Чё хорошего, пропускаю материал. Ничего потом не пойму((»
Вебер: «Филя поднатаскает, не парься. Выдала тут. Мол, буду поступать в педагогический. Совсем ку-ку???»
«Хочет быть учителем?»
Вебер: «Так бабушка её хочет. У них же, типа, династия педагогов чуть ли не до десятого колена»
«Ясно»
Вебер: «Отстой, когда решают твоё будущее без тебя»
Перечитываю это сообщение несколько раз и непроизвольно вспоминаю свой разговор с отцом про университет спорта.
Его категоричность расстроила. Даже слушать толком не стал, а это – очень обидно, учитывая как важно для меня продолжить заниматься любимым делом.
Вебер: «Хорошие фотки. Столица нарядная прям. Как съездила? С отцом увиделась?»
«Увиделась(»
Вебер: «И с женихом?))»
На моей странице есть новый снимок. Наира сфотографировала нас у ёлки. Леван выложил в ленту.
Вебер: «Кста-а-ати… Кое-кто очень расстроен тем, что ты не появилась». Хитрый смайл.
Молчу.
Вебер: «Жаль, что так не вовремя заболела. Твои цветы перекочевали к Шац»
«Какие ещё цветы?» – уточняю, нахмурившись.
Вебер: «Какие-какие. Красивые»
«?»
Вебер: «Абрамов принёс»
Сердце под рёбрами начинает стучать быстрее.
Вебер: «Ждал тебя утром»
Вебер: « Тут уже вся школа только про это и сплетничает)»
«Про что про это?»
Приподнимаюсь на подушке. Откидываю одеяло потому, что становится душно и жарко.
Вебер: «Ну, так-то, Марселя с букетом мы видим впервые))»
Вздыхаю.
Вебер: «На, зацени, наши девки щёлкнули. Пускают слюни»
Присылает мне его фотку.
Стоит, оперевшись плечом о калитку. Модная спортивная куртка нараспашку. Хмурый профиль. Творческий кучерявый беспорядок на голове. В опущенной левой руке действительно цветы.
Какого чёрта он делает?
Танец. Поцелуй. Подарок. Теперь ещё и это.
Совсем спятил?
Мысли итак постоянно крутятся вокруг того вечера. Если закрываю глаза, сразу вижу Марселя и воскрешаю в памяти ненужные детали.
Танцевальный зал. Близость сильного, напряжённого тела. Волнующие прикосновения. Будоражащий шёпот.
«Будешь скучать также сильно, как я?»
И следующий кадр.
Дождь. Мокрая рубашка. Глаза в глаза. Его ладони на моём лице. Асфиксия. Нехватка кислорода и паника. Горячие губы на щеке. Волна ужаса и дрожи.
Хватит думать об этом, Тата. Нельзя.
Палец зависает над опцией «удалить», но через несколько секунд я зачем-то добавляю присланный Илоной снимок в сохранёнки.
Отложив телефон в сторону, встаю. Влезаю в тапочки, подхожу к полке и снимаю с верхней ту самую маленькую коробочку, которую Он отдал мне на улице.
Честно говоря, я умирала от любопытства всё это время. Но сперва была слишком зла на него, а потом уехала, естественно, оставив подарок здесь.
Возвращаюсь на кровать. Открываю коробочку. Достаю маленькую новогоднюю открытку с ёжиком.
Он похож на меня, да.
Беру плоский футляр. Не терпится узнать, что же там внутри.
А там оказывается украшение.
Симпатичный, изящный серебряный браслет с камушками. Топаз, аметист, фианиты. Замысловатый узор плетения.
Снова вздыхаю. Сокрушённо качаю головой. И, пока никто не видит, поддавшись искушению, примеряю, конечно. Ведь я – та ещё ворона в этом плане.
*********
Болею.
Грипп.
Первые дня три прям безвылазно валяюсь под одеялом, строго по часам принимая лекарства, которыми исправно пичкает бабушка.
В четверг-пятницу мне становится лучше и я сажусь за уроки, чтобы догнать класс по всем предметам.
В принципе, за выходные мне удаётся это сделать. Даже получается разобрать с Полиной «Системы уравнений». Она реально объясняет очень и очень доходчиво. Не то, что наша мегера-математичка…
В среду едем с Алисой Андреевной к врачу. Меня, наконец, выписывают.
Неминуемо надвигается четверг и, несмотря на то, что в школу иду уже с определённым настроем, глупый орган под названием сердце всё равно при виде Абрамова замирает.
Филатова, Вебер или Шац (кто-то из них, вероятно) явно слили дату окончания моего больничного. Иначе как объяснить тот факт, что парень, прислонившись к колонне, поджидает меня на крыльце перед занятиями? Причём в руке у него опять цветы.
– Джугели…
Его голос настигает, когда я, поднявшись по ступенькам, намереваюсь просто пройти мимо.
– Тормозни на минуту.
Останавливаюсь. Медленно разворачиваюсь.
Соберись, Тата! Ты знаешь, что делать.
– Привет, – оттолкнувшись от колонны, подходит ближе.
Цепляемся глазами.
Рассматриваем друг друга долго и внимательно.
– Ты как? Выздоровела?
Занимательно. Только сейчас решил поинтересоваться моим здоровьем. С тридцатого декабря не писал мне.
– Как видишь, – отвечаю довольно сухо и напряжение между нами возрастает.
Кивает.
– Как дела вообще? Как съездила в Москву?
Злится? С чего бы? Разве имеет на это право?
– Отлично съездила.
– Я рад, – звучит фальшиво-саркастично.
– Мне надо идти, не успею переодеться на физкультуру.
Порываюсь дёрнуться к двери, но он прихватывает меня за локоть, как тогда.
– Подожди.
Поднимаю голову.
Раз. Два. Три.
Неловкий момент, которого я так опасалась, всё же наступает.
– Это тебе.
Решительно протягивает мне букет нежно-розовых роз.
Замечаю, как краснеют его скулы.
Боже…
У самой дыхание перехватывает. Горячая кровь пульсацией стучит в висках и приливает к моим щекам тоже.
– Я не возьму, – отказываюсь наотрез.
– Почему? – цедит, буравя мрачным взглядом моё лицо.
– Почему? – выгибаю бровь, стараясь выглядеть предельно равнодушной.
– Смотрите, – мимо проходят незнакомые мелкие девчонки. Они шепчутся и открыто на нас пялятся.
– Просто возьми их. В чём проблема? – произносит парень раздражённо, явно теряя терпение.
– Извини, Марсель, но нет, – повторяю категорично. – Вот это тоже возвращаю, – достаю из кармана пальто бархатную коробочку. Кладу в карман его куртки, пока он пребывает в состоянии некой растерянности. – Ни к чему. Ясно? Мне есть от кого получать подарки и цветы, – чеканю холодно и, не дожидаясь какой-либо реакции, ухожу, смешиваясь с толпой.
Тяну на себя тяжёлую железную дверь.
Оглушающе звенит первый звонок.
Достаю карту. Прохожу через турникет и тороплюсь попасть в гардероб, чтобы раздеться и переобуться.
Всё это в спешке, на автомате. Лишь бы чем-то занять дико трясущиеся руки.
– Скорее выходим из раздевалки! Сейчас начнётся урок! Почему опаздываете? – отчитывает попутно завуч.
Подхватываю рюкзак и направляюсь в сторону длинного коридора, ведущего к спортивному залу.
Второй звонок застаёт меня именно там. Наши, под руководством физрука, уже, должно быть, строятся. А я… Останавливаюсь у окна и зачем-то осторожно выглядываю во двор, прячась за занавеской.
Неприятный разговор позади. Дыхательная функция, вроде как, восстановлена. Но в груди отчего-то становится тесно и больно.
Абрамов всё ещё на крыльце.
Сидит на ступеньках.
Там же лежат и розы. Прекрасные, необыкновенные но, к сожалению, для меня запретные…
*********
С того самого первого букета проходит почти месяц.
Если что, после него их было ещё одиннадцать. Одиннадцать, представляете? Абсолютный рекорд за двадцать восемь дней, я считаю.
Школа. Дом. Балкон. Ворота.
Марсель упрямо оставляет для меня повсюду цветы.
Передаёт комплименты через девчонок, занятых в работе школьного радио. Передаёт конфеты, шоколадки и мягкие игрушки через подосланную на переменах малышню.
В карманы пальто и рюкзак традиционно подкладывает небезызвестные жвачки Lоvе is с вкладышами и билеты-приглашения. Билеты, которыми я ни разу не воспользовалась.
Кино, театр, крытый каток, концерт известной группы. Эти свидания я, само собой, игнорирую.
Как игнорирую и то, что он пишет. Не только на телефон ночами. Строки из его стихов я встречаю на самых разных поверхностях. Стёкла, стены, парты, двери, асфальт.
Однажды из-за этого меня вызывают к директрисе. Потому что кто-то докладывает ей о том, что все литературные творения «неизвестного» поэта посвящены моей персоне.
– Нормально? Делаешь ты, а достаётся мне! – возмущённо высказываю этому самому поэту, когда случайно застаю его после уроков в женском туалете с тряпкой в руках.
Заставили отмывать, похоже. И правильно!
– Ты, что ли, писала? К тебе какие претензии? – отзывается спокойно.
– Такие, что вся школа это обсуждает.
– И чё? Пусть обсуждают на радость, – усмехается.
Смешно ему, да?
– Ты осознаёшь, что это уже ни фига не забавно? На меня косо смотрят, Абрамов.
– Дура. Они просто тебе завидуют, – бросает он равнодушно.
– Завидуют чему? Наличию навязчивого ухажёра?
– Настойчивого, – исправляет меня он.
– Я сказала то, что сказала! – злюсь, прожигая взглядом его спину. – Твои поступки напрямую затрагивают другого человека. Так не должно быть!
– Слушай, чё плохого я тебе сделал по факту? – спрашивает, не отрываясь от своего занятия.
– Ты вообще не уважаешь моё мнение. Столько раз просила оставить меня в покое! Слово «нет» совсем никак не понимаешь? Оно звучало многократно. Ничего не изменят цветы-мишки и вот эти письма Онегина к Татьяне!
Молчит.
«Твоё холодное сердце не оттает, нет
И всё, что происходит, для тебя лишь бред
Окей, оставь тонуть в немом отчаянии
Писать тебе эти строки, не спать ночами и…
Просто болеть тобой от лета до зимы
И рисовать картины с пресловутым «мы»
Твоя рука в моей, море у наших ног
Твои глаза напротив, я их забыть не смог
Очередное творение появилось тут утром и уже разошлось на цитаты по чатам.
– Слышишь, Абрамов?
Жуёт жвачку с невозмутимым фэйсом, со скрипом оттирая чёрный фломастер, коим исписано стекло.
В моменте его показное безразличие к тому, что я говорю, бесит так сильно, что не выдерживаю и позволяю себе сказать следующее:
– Где гордость в конце-концов? Есть она у тебя или нет? Сколько можно унижаться?
Разворачивается ко мне и сразу отмечаю, как изменилось его настроение.
– А в чём конкретно унижение, Джугели? – прищуривается.
– Да во всём! Ты ведёшь себя как настырный обиженный мальчишка. Отказали тебе. Прими с достоинством и смирись. К чему весь этот террор?
– Террор… – повторяя за мной, перекатывает на языке это слово.
– Да. Я устала, ясно? Ты мешаешь мне спокойно жить. Каждое утро начинается с того, что я не хочу сюда идти!
– Типа из-за меня? – уточняет, хмыкнув.
– А из-за кого же? Твоё навязчивое внимание преследует меня уже энное количество времени. Куда от тебя деться, Господи? – качаю головой. – Старшая школа в Красоморске всего одна. В соседний город мне, что ли, прикажешь переводиться? Выбора не оставляешь получается.
Кивает.
Бросает тряпку на подоконник. Засучив рукава белой рубашки, открывает кран с горячей водой и моет руки.
Наблюдаю за ним, прикоснувшись лбом к холодному зеркалу.
Напряжённый профиль. Стиснутые челюсти. Проступившие желваки. Поджатые губы. Хмурый взгляд.
Сглотнув шершавый ком, вставший в горле, произношу:
– Всё было нормально, пока мы дружили.
– На хрен мне не сдалась твоя дружба.
Закрывает кран. Выдирает бумажное полотенце.
– Очень жаль, что не сдалась, – чувствую, как зудят глаза. Вот-вот слёзы горячие проступят. – Раньше мне казалось, что…
– Тебе казалось, – перебивает зло.
– Это ты всё испортил. Сам виноват.
– Виноват в чём? – нецензурно выражается. – Ты думала, будет так, как удобно тебе? Ни хрена подобного, Джугели.
Выбрасывает в урну смятые бумажки. Забирает с подоконника портфель.
– Я хочу как раньше… – выпаливаю тихо. Беспомощно.
Хоть и говорю, что достал меня, но скучаю ведь. Так сильно скучаю по тому времени, что проводили вместе. Мне этого очень-очень не хватает.
– Как раньше уже не будет.
Закинув рюкзак на плечо, направляется к двери, однако перед тем как уйти, останавливается напротив, в момент повышая уровень тревоги, которую я и без того испытываю.
Смотрит воспалёнными глазами, с потрескавшимися на белках от недосыпа сосудами. Медленно изучает вблизи моё лицо, пока у меня внутри, за грудиной, самый настоящий апокалипсис разворачивается.
Бах-бах-бах.
Сердце, качающее кровь на пределе своих возможностей, лупится о рёбра с таким грохотом, что гулкой пульсацией отдаётся этот бешеный ритм и в ушах, и в глотке.
Вновь ощущаю себя неспособной выдержать этот его взгляд, выражающий нечто такое, отчего опять адски жжёт в солнечном сплетении.
Вопреки тому, что чувствую, стойко держусь до последнего.
Замечаю, как яростно бьётся жилка на его шее за расслабленным воротом рубашки.
Не дышу, казалось бы. Но всё равно проникает в ноздри его запах. Будоражащий и крайне волнующий.
Не моргаю. Чтобы не смахнуть случайно с ресниц предательскую влагу.
Не двигаюсь.
Замерла пустой, неживой статуей.
– Марсель…
Разрываюсь от противоречий, кипящих внутри.
Прогнать его хочу и одновременно с тем обнять крепко-крепко.
Разве это нормально? Нет.
Опускает взгляд на мои потрескавшиеся губы и я, не выдержав напряжения в двести двадцать вольт, резко и шумно выдыхаю свою дрожь.
– Не надо никуда переводиться, Джугели.
Это произносит, уже глядя в глаза. После чего просто уходит, оставляя меня наедине с ворохом беспокойных мыслей.
Прислонившись взмокшей спиной к холодной плитке, прикрываю веки и стою так до тех пор, пока гнетущую тишину не прерывает трель звонка.
Глава 40
Марсель
Апрель.
Кабинет директора.
Свободный. Ромасенко. Горький. И я.
Всё те же, всё там же.
– Жду объяснений, молодые люди, – строго смотрит на нас Светлана Николаевна. – Долго молчать будем? Хочу услышать причину конфликта, возникшего между вами и обучающимися одиннадцатого «Б». Из-за чего произошла драка у ворот школы?
– Какая драка, мать? Ничё не было.
– Я напоминаю, первое: тут я тебе не мать! И второе. На территории везде установлены камеры.
– Конкретно там их нет. Ты же в курсе? – хмыкает Макс.
– Опусти ногу и сядь нормально! Ещё раз спрашиваю. Что произошло?
В ответ – звенящая тишина.
Ну реально, кто станет рассказывать про стычку с бэшками? Тем более, что поводом для неё послужил поступок одного дебила по отношению к Марго, нашей психологине.
У Ромасенко ж пунктик. Издеваться над ней – исключительно его прерогатива.
– Значит, по вашей версии, ничего не было, – вздыхает директриса. – Тогда что с руками? Объясните?
– Тренировался, – пожимает плечами Дэн.
– Один уже дотренировался вне стен секции. Хочешь, чтобы выгнали, как Абрамова?
Недовольно поджимаю губы.
Обязательно упоминать конкретно мой пример? Обойтись без этого никак?
– Горький? – ждёт пояснений от него.
– На физре, об козла стесал.
– Об козла… – повторяет она за ним. – А фамилия козла случайно не Голенищенко?
Пацаны ржут.
– Ну а ты?
Николаевна переключается на меня. Смотрит в упор испытующе.
– Упал с мотоцикла, – пожимаю плечом.
– Третий раз за месяц? Горе-ездок.
– Да.
– А я… – заводит Макс.
– Тебя даже слушать не хочу! Вот что… Я устала от ваших выходок!
– Старые песни о главном начинаются, – бормочет он раздражённо.
– Если с тобой всё понятно, – машет рукой на сына, – то как насчёт вас, ребята? Поступать в приличные учебные заведения не планируете?
– Видимо, нет, – присоединяется к разговору завуч. – Совсем о своём будущем не беспокоятся. Думаю, коллеги, нужно всех поставить на учёт в полицию!
– Поддерживаю! Сколько предупреждений было! – поддакивает соцпедагог.
– А сколько нарушений за прошедшие два месяца! Драки, вандализм, девиантное поведение!
– Ой, да чё вы…
– Не чё, а что, Ромасенко! Ни стыда, ни совести! Только и делаешь, что мать подставляешь! Курение, распитие алкоголя, порча чужого имущества!
– Я совершеннолетний. Мать за меня ответственность уже не несёт.
– Окончить школу спокойно ты можешь, совершеннолетний? Молва о тебе на весь город!
Макс закатывает глаза.
– Пожалей-то самого близкого человека, скотина бездушная!
– Поосторожнее с высказываниями, женщина-одуван. У вас, кстати, шиньон отваливается.
– Хамло! Всё-таки надо было сдать его в спецшколу, ещё тогда, в восьмом классе! – шипит, поправляя искусственную накладку.
– Ничего. Получит аттестат и пойдёт в армию. Сил моих нет больше… – произносит Светлана Николаевна, снимая с переносицы очки.
– Вы на себя-то посмотрите. Уличная гопота, ей Богу!
– Этот изрисованный… Весь уже в наколках!
– Ваще не весь.
– Готовишься в места не столь отдалённые, Павел? – интересуется завуч, глядя на Горького. – Чтобы приняли за своего?
– Странная у вас теория, – усмехается друг.
– Когда отец или мать явятся в школу?
– Им некогда. У них суды и разгар бракоразводного процесса.
– Это не повод! Заниматься твоим воспитанием – их прямая обязанность.
– Они не придут.
– Дед значит пусть приходит!
– Деда не трогайте, ясно?
– Не трогайте. Вы посмотрите на него! Указывать ещё нам будет! – стучит ладонью по столу соцпедагог.
– Вернёмся к нашей беседе, – директриса устало потирает лоб. – Голенищенко и Боков утверждают, что вы на них напали.
– Они пи… Лгут короче.
Вдох-выдох кислорода сквозь зубы.
Мать Ромасенко явно в очередной раз теряет терпение.
– Светлана Николаевна, с ними нужно что-то делать. Оборзели в край! Хамят, никого не слушают, устраивают в школе беспредел! Вседозволенность налицо! Шац не справляется, – качает головой завуч.
– Она-то тут причём?
– При том, Свободный! Матильда Германовна – ваш классный руководитель. Который, что печально, не в состоянии призвать вас к порядку и дисциплине! Всю школу на уши поставили своими выходками! Что ни день, то происшествие! Прогулы, битые стёкла, сорванный учебный процесс, конфликты с мордобоями, аморальщина!
– Аморальщина? – вскидывает бровь Ромасенко.
– Ещё раз увижу тебя в женском туалете или женской раздевалке спортзала… – грозится соцпедагог.
– С кем-то конкретным или вообще?
– Ну какое хамло!
– Так, пошли все писать объяснительные в соседний кабинет, – выгоняет собравшихся Светлана Николаевна. – Абрамов, ты – пока задержись.
Приходится снова опуститься на стул.
Какого чёрта ей от меня надо?
– Через десять минут жду объяснительные!
– Чё писать-то, если писать нечего?
– А ты сядь и хорошенько подумай, Денис! А не подумаешь, придётся мне сделать звонок твоему тренеру!
– Не надо тренеру.
– На выход! Видеть вашу компанию уже не могу. Тошно!
Вышеупомянутая делегация перемещается в соседнее помещение.
– С тобой хочу пообщаться тет-а-тет.
– На тему?
– На тему твоего вызывающего поведения.
– И снижения успеваемости, – вставляет свои пять копеек завуч.
– Она давно снизилась. Опоздали с промывкой мозгов года на два.
– Послушай, Марсель, – двигает к себе какую-то таблицу. – Впереди экзамены, а ты пишешь диагностические работы по русскому языку и математике на двойки.
– Он даже не пытается выполнить задания. Сдаёт, Светлана Николаевна, девственно чистые листы!
– Ты можешь это как-то объяснить?
– Не хочу – не пишу. Такое объяснение катит?
– Нет не катит! Ты перестал заниматься совершенно!
– Ситуация аналогичная по всем предметам. Кроме физкультуры, – докладывает завуч директрисе.
Усмехаюсь.
– Очень весело, Абрамов. Что в аттестате по итогу будет?
– Да мне как-то плевать.
– Ну-ка не выражаться! Следи за языком! И выплюнь, наконец, жвачку.
Сверлит меня взглядом-бензопилой, но я продолжаю жевать.
– Распоясался окончательно! Говорила я вам, что это было затишье перед бурей. Так и оказалось, собственно.
– Марсель, скажи, возможно, тебя что-то беспокоит?
Мать Ромасенко примеряет на себя роль хорошего полицейского.
– Котлеты в столовке стали дерьмовые.
– Да он над нами просто издевается! – возмущённо кудахчет завуч.
Вскидываю руку с часами.
– Мне пора идти за сестрой в соседнее здание.
За спиной открывается дверь.
– Мы с тобой ещё не закончили!
– Ну, пять минут у вас есть максимум, – откидываюсь на спинку стула и вытягиваю ноги. – Вещайте, давайте, Людмила Петровна. Что там ещё за претензии?
Неожиданно получаю хороший такой подзатыльник.
– Встал.
Растерянно моргаю.
Увидеть отца тут, в кабинете директора, я никак не ожидаю. Он ведь уезжал в Москву по работе. Полтора месяца не виделись.
– Добрый день, Ян Игоревич, спасибо, что пришли. Мы не стали беспокоить вашу жену. Понимаем, ей сейчас волноваться нельзя.
– Как раз-таки из-за того, что она нервничает, я здесь
– Присаживайтесь.
– Ты когда приехал? – потираю ушибленное место.
– Рот закрыл и встал. С каких пор нужно повторять дважды?
Давит взглядом, пока я поднимаюсь.
Злой и сердитый. Сразу считываю. По глазам.
– Позволите, я начну? – завуч принимается озвучивать тот бесконечный перечень претензий, который у неё накопился. – Мы крайне обеспокоены сложившейся ситуацией. Ваш сын абсолютно не готовится к сдаче экзаменов. На уроках он апатичен и отстранён. Из учебных принадлежностей – ручка и блокнот, в котором пишется, отнюдь, не классная работа. Тесты, задания парень не выполняет, к доске выходить отказывается. Когда настроение агрессивное, может сорвать урок. Что недопустимо, как вы понимаете.
– Ян Игоревич, – вступает в беседу мать Ромасенко, – прости, Марсель, но озвучу это при тебе. Смею предположить, что резкая перемена в твоём поведении напрямую связана с проблемами личного характера.
– Я разберусь, – произносит отец тоном, не предвещающим ничего хорошего.
– Возраст сложный. Зачастую происходящее кажется драмой и трагедией, но так ли это на самом деле?
– Я вас умоляю. В чём драма, Светлана Николаевна? Абрамов чуть ли не каждый день сажает на свой страшный рычащий мотоцикл новую барышню. Общество потребителей наблюдаем. Ни ценностей, ни морали.
– А вы, я смотрю, пристально за мной следите?
– К несчастью приходится.
– Хотите и вас покатаю?
Отец медленно поворачивает голову в мою сторону и мне приходится благоразумно заткнуться. Ведь обычно, когда я испытываю его терпение, дело заканчивается плохо.
– Нет ну это ни в какие ворота… – оскорблённо задыхается возмущением завуч. – Он у вас обнаглел донельзя! Вы вообще в курсе, что творит вместе со своей гоп-компанией?
– Полагаю, что да.
– Рубашку застегни! И подстригите его в конце-концов! За своими кудрями ничего не видит.
– Даже до волос докопалась, – фыркаю. – Что за женщина?
– Выйди отсюда.
– Да с радостью, бать.
Забираю рюкзак и покидаю опостылевший кабинет, хлопнув напоследок дверью.
– О, Сонька!
Падаю на диванчик рядом с сестрой.
Отвлекается от книжки, которую держит в руках.
– Чего уставилась?
Замечаю, что палит неотрывно.
– Ты опять разговариваешь со мной? – подозрительно прищуривается.
– Я и разговаривал.
– Нет, давно нет, – насупившись, изрекает.
– Чё с бантом? – дёргаю за растормошенную ленту.
– Чё с пальцами? – пялится на содранные костяшки.
– Так, фигня.
– Вот и у меня фигня.
– Какие оценки в дневнике сегодня?
– У нас нет оценок, алё.
– Я про смайлики эти ваши дебильные.
– Печальный стоит по матеше. И по музыке.
Хмыкаю.
Достойная растёт смена.
– Это та девчонка, которая к нам приходила? – спрашивает, уставившись на противоположную сторону холла.
– Какая из? – уточняю, мазнув взглядом по одноклассницам, проходящим мимо.
– Не дуркуй. Та, что в клетчатом сарафане.
– Она, ну.
– Баранки гну. Чё грустная такая?
– Мне откуда знать, – достаю телефон, чтобы написать пацанам и выяснить, где они есть.
– Ты её больше не лова-лова? – выдаёт сестра, выдержав паузу.
– Нет никакой лова-лова, Сонь.
– Есть, – упрямо спорит. – Вот у папы с мамой.
– Родители не в счёт. Это – исключение. Всё остальное – шляпа полная. Поняла?
– Поняла, – кивает мелкая.
– Ты чё опять тут? Прописался?
– Типа того.
Возле нас появляется Милана.
– Привет, бандитка! – она треплет Мелкую по волосам.
– Привяу.
– Как дела?
– Полная шляпа, видишь? Папа там, у крысы-директрисы из-за какой-то фигни, – показывает пальцем назад.
«Примем меры».
Слышим голос отца и уже в следующую секунду дверь открывается.
– До свидания, Ян Игоревич.
– Папочка! – пищит Гном.
– Все в сборе? – он окидывает присутствующих хмурым взором. – Поднимаемся и выходим к машине, я скоро подойду, – отдаёт ключи Милане.
– Бать, я пока не домой. У Горького…
– Ты глухой или туго доходит? Я сказал, поднимаемся и шуруем к тачке, – повторяет ледяным тоном, даже не дослушав.
Стиснув челюсти, провожаю взглядом его спину и уже знаю, что сегодня сделаю по-своему. Даже если мне дорого обойдётся этот бунт.
