Текст книги "Запрет на любовь (СИ)"
Автор книги: Анна Джолос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)
Глава 49
Марсель
Когда очнулся, ничего не помнил. Вообще не понимал, что со мной и где нахожусь.
Раздражитель-свет.
Куча трубок.
Писк аппаратов.
Размытая, невнятная и старательно уплывающая от меня реальность.
В ней я пребывал недолго. Вскоре снова провалился в сон, а когда произошло повторное пробуждение, рядом уже стояли врач и отец.
Батя выглядел плохо.
Это была первая чёткая мысль, которую удалось поймать замутнённому разуму, стоило нам взглянуть друг на друга.
Что-то очень сильно изменилось в отце, но я долго смотрел на него и не мог понять, что именно.
Изнемождённый. Разбитый. Измученный.
В целом, он будто бы постарел разом. И я сейчас не столько о внешности, сколько о том, что увидел в родных глазах.
Этот взгляд, выражающий глубочайший страх и практически осязаемую боль, я запомню навсегда. Как никогда не прощу себе того, что забрал у родителей несколько лет жизни.
Мать, которую пустили ко мне в палату чуть позже, целуя, плакала так тихо и горько, что сердце моё от этой картины буквально разрывалось на части.
А Сонька, ужаснувшаяся моему внешнему виду? Разрыдавшаяся и прильнувшая ко мне столь отчаянно, что остро защемило в груди…
«Ты же не уйдёшь на небеса так рано? Не уйдёшь, нет?» – с дрожью в голосе спрашивала.
Старшая, тоже явно державшаяся изо всех сил, еле оттащила мелкую от моей кровати. Та истерила и наотрез отказывалась уходить. В итоге, слава Всевышнему, поддалась уговорам отца.
Оставила свою любимую игрушку, доставшуюся ей от меня по наследству.
Строго наказала ушастому Чебурашке внимательно приглядывать за мной и не позволять больше закрывать глаза…
*********
Первые дни я тупо приходил в себя.
Всё ещё много спал, но потихоньку начинал осознавать реальность.
Оценивал ущерб по визуалу и ощущениям. Прикидывал, насколько всё серьёзно, и впервые за почти восемнадцать лет своей жизни жёстко очканул, вдруг представив себя в инвалидном кресле.
Трэш…
*********
Постепенно возвращалась память, способность формулировать мысли и озвучивать их.
Это только в фильмах очнувшийся после комы человек способен сразу вести обстоятельные диалоги о высоком. На деле, не так происходит, нет. Ты чувствуешь себя каким-то тормозом. И это по первой очень пугает…
К слову, о моём общем состоянии.
Итак, у меня целый букет сочетанных травм. Серьёзная черепно-мозговая, хлыстовая травма шеи, ушиб позвоночника и внутренних органов, множественные переломы костей (пострадали ключица, рёбра, лучевая кисти, а также берцовая).
Короче, я на хрен, весь в гипсе. Башка замотана. Воротник дебильный на шее.
Ногу сломал, зацепившись за подложку в момент вылета из седла. И да, пролетел я прилично, феерично встретившись в конце этого полёта с асфальтом.
Повезло ещё, что в тот вечер я был в экипе. Дядька травматолог сказал, что шлем однозначно спас меня от летального исхода.
Но вернёмся к насущному…
Я перенёс неотложную операцию на чердаке и, как оказалось, был погружён в медикаментозную кому. Она понадобилась для стабилизации состояния и предупреждения необратимых жизнеугрожающих изменений.
Как объяснил мне врач, которому в дальнейшем буду безмерно благодарен за то, что не остался дурачком, медикаментозная кома или, по сути, глубокая седация замедляет метаболизм тканей и снижает интенсивность церебрального кровотока. В результате чего сосуды сужаются, а внутричерепное давление падает, что позволяет снять отёк тканей мозга и избежать их омертвения.
– Ты как мумия, Абрамыч, – впервые увидев меня, делится своими впечатлениями Петросян.
– Заткнись, дебил, – Ромасенко отвешивает ему подзатыльник и обеспокоенно на меня таращится.
Горький, шумно выдохнув, качает головой.
– Звездец, – коротко комментирует ситуацию Дэн.
– Какой кошмар! – тихо ужасается Зайцева, не скрывая своего потрясения.
– Перестаньте, – одёргивает Матильда.
Филатова округляет глаза и прижимает ладонь ко рту. Ковалёва начинает реветь. Вебер тоже молча ударяется в слёзы.
– Э, ну алё, не на похоронах. Завязывайте, – хмуро произносит Макс.
Он прав. Не нужно мне вот это сострадание. То, что меня, наконец, перевели из реанимации в стационар травматологии – хороший знак. Если опустить некоторые неприятные детали.
– Чё? Как прошёл выпускной?
Пока я валялся при смерти, одноклассники успели сдать экзамены, получить аттестаты и отгулять день, которого все мы так ждали.
– Скучно. Торжественная часть в школе. Концерт на площади.
– Без выступления вашей группы – отстой полный.
– Танцы. Кафе. Тебя очень не хватало, дружище, – произносит Чижов с грустью в голосе.
– С меня сейчас так себе компания, – давлю улыбку, хотя с тех пор, как дозу анальгетиков уменьшили, боли стали просто адскими. – Танцор – ваще не айс.
Петросян, единственный из всех способный сохранить чувство юмора в любой ситуации, смеётся. За что, собственно, и получает повторный подзатыльник.
– В море прыгали?
– Да, – шмыгает носом Филатова.
Круто, чё.
– Рассвет…
– Встречали, – произносит она виновато. Будто бы, боится меня обидеть.
– Ага, потом нашу старосту бабка с ремнём у дома встречала.
– Жень, а можно без подробностей? Я же не рассказываю о том, что ты на физрука с поцелуями набросилась.
– И чё? Уже могу себе позволить, – фыркает та в ответ.
– Мозгалин, идиот, намочил в море аттестат, – делятся последними новостями.
– Футболисты наши ваще пока без них остались. На пересдачу матеши пойдут. Завалили экзамен.
Ничё. Сдадут.
– Котов и Вепренцева утренним автобусом в Краснодар свинтили, прикинь?
– Ромео блин с Джульеттой недоделанные, – закатывает глаза Зайцева.
– Не завидуй. Марсель, Они тебе большой передавали, – исправно докладывает Полина.
Молодцы. Вместе остались, несмотря на протест родителей.
– Джугели где?
Когда намеренно задаю этот вопрос толпе одноклассников, атмосфера резко меняется. В палате повисает гробовая тишина. Они перестают улыбаться, теряются, опускают головы и прячут глаза.
Все, кроме Жени. Эта всегда в лоб напрямую топит.
– Уехала из города почти сразу после случившегося. Два первых экзамена сдала и всё.
Уехала.
Выходит, отец не солгал про её бегство.
– Как полиции свидетели понадобились, так исчезла, крысятина, – зло цедит Ромасенко, стиснув челюсти.
– Ага. Ни жениха, ни её. Вот ведь совпадение!
Слышать эти слова больно до безумия.
Знаете, в такие моменты чётко осознаёшь, что боль физическая куда лайтовее, чем та, которая разрывает тебя изнутри.
Прикол же, да? Ты лежишь весь поломанный и ушатанный, а сильнее всего ноет проклятое сердце, которое в ДТП, типа, не пострадало.
– Спасибо, Петров с отцом случайно оказался там на дороге. Они видели, что происходило. Уверена, Ян Игоревич прижмёт этого урода.
– А Джугели поступила как конченая, правда.
– Замолчите… – вмешивается Илона.
– Реально, мозга нет? – подключается Горький. – Зачем всё это обсуждать сейчас?
– А чё? Покрывать эту предательницу предлагаешь? Пусть Марсель знает, что пострадал зазря, – возмущается зарёванная Ковалёва.
– Вот что… Я думаю, на сегодня достаточно, – спешно обрывает неудобный разговор Шац. Ясно, естественно, по какой причине. Не хочет меня расстраивать. – Марселю нужен покой. Пожелайте ему скорейшего выздоровления и на выход, друзья.
– Мы должны оставить пожелания на гипсе. Помните, традицию с началки? Я фломастеры взяла.
– Ништяк.
– Опять вы за старое? Ерундой не страдайте, Жень.
– Нет, Матильда Германовна, надо, – загорается идеей та.
По очереди подходят. Что-то пишут и рисуют на гипсе, однако мои мысли далеки от этого движа.
Мы с Илоной молча таращимся друг на друга, стопудово думая об одном и том же.
Вспоминается тот вечер. Я пришёл к ней для того, чтобы она позвонила Джугели. Потому как сам дозвониться и дописаться до неё мог.
«Что там у вас происходит? Ты никому не отвечаешь. После линейки сразу исчезла. Зачем эти грузины заявились в Красоморск?» – спрашивала Вебер, включив громкую связь.
«Я уезжаю, Илон»
«Что? Уезжаешь? Когда?»
«Сейчас»
«В смысле сейчас? Подожди, нет. Тебе нельзя. Нельзя уезжать, Тата!»
«Никому не рассказывай»
Меня тогда накрыло прям люто. Понял, что её насильно увозят и в такую ярость реактивную пришёл…
«Нет, Марсель! Стой! Куда?»
Илона догнала у самого мотоцикла. Намертво вцепилась в мою руку. Не пускала. Про расклады какую-то чушь несла. Тряслась. Умоляла не ехать. Как чувствовала: произойдёт что-то.
Но я, взвинченный до предела, её, конечно же, не послушал.
– Прости…
Вебер, расплакавшись, покидает палату первой.
– Поправляйся! Это от класса. Не знаем, что тебе можно, но вот… – Филатова оставляет большой пакет на тумбе.
– Выздоравливай.
– Не вешай нос, бро, – подбадривают парни.
– Пока, Марсель.
– Он встанет вообще? Выглядит жутко, – доносится до меня взволнованный девчачий шёпот. Не придающий оптимизма абсолютно.
– Марс, – Паша осторожно хлопает меня по здоровой ноге. – Держись, ладно?
Держаться.
– Она правда с ним уехала?
С какой-то грёбаной надеждой на него смотрю. Поди, жалкий со стороны до крайности.
– Я не знаю, – звучит растерянное в ответ.
– А показания? – сглатываю.
– Она их действительно не дала, Абрамыч. Вроде как, отказалась, сославшись на то, что после приступа ничего не помнит.
Его взгляд выражает долбанное сочувствие.
– Ясно.
– Забей, братан. Мой совет, забудь. Тебе сейчас о восстановлении надо думать. Не о ней.
Не о ней.
А как? Если по ощущениям будто бензопилу в грудь вогнали…
Глава 50
Тата
Северная столица
Август
Раннее утро. Лёгкая дымка. Пустая Дворцовая площадь. Саксофонист.
Очень атмосферно.
Как-то по особенному сегодня чувствуется вайб Питера. Даже жаль уезжать…
Слушаю музыканта. Полчаса спустя неспешно продолжаю свой путь по набережной Невы. Гуляю. Разглядываю достопримечательности и думаю. Думаю о том, что уже произошло, и о том, что ждёт меня впереди.
Перехожу дорогу, останавливаюсь у таксофона, прикреплённого к стене дома. Снимаю трубку.
Забавно, что в век технологий и обилия гаджетов они всё ещё встречаются даже в таких крупных городах, как этот.
Набираю номер по памяти.
Слушаю длинные гудки.
– Алло, – на том конце «провода» звучит голос самого дорогого для меня человека.
Каким бы он ни был, это по-прежнему так.
– Здравствуй, отец.
С момента нашего крайнего разговора прошло два месяца.
– Тата?
Не ожидал. Явно растерян. Но, как обычно, быстро берёт себя в руки.
– Где ты? Отвечай! – орёт требовательно.
– Неважно.
– Немедленно возвращайся в Москву! – командует громко приказным тоном.
– Сейчас не вернусь, – отвечаю уверенно. – Учитывая ситуацию, мы оба это понимаем…
– Не дури.
Меняет тактику. Кнут на пряник.
– Ещё можно всё исправить.
Речь идёт о свадьбе?
– Леван готов тебя простить.
– Что?
Ушам своим не верю. Абсурд чистой воды.
– Он готов меня простить? Ты серьёзно? – выдыхаю возмущённо.
– Тата, послушай. Ты попала не в ту среду. Оступилась по глупости, так бывает. Это жизнь и мы… Найдём в себе силы спокойно решить всё миром.
Ему тяжело даются эти слова и да, к сожалению, я сомневаюсь в их искренности. Мирно решить проблему, связанную с Горозией, точно не получится.
– Говоришь, что всё можно исправить?
– Конечно, дочка. Выхода нет только с того света.
– Леван чуть не отправил туда ни в чём не повинного парня!
– Тата…
– Если бы ты только видел его, – слёзы наворачиваются на глазах, когда вспоминаю больничную палату и Марселя, находящегося без сознания.
Ян Игоревич всё же пустил меня к нему. На своих условиях, разумеется.
Никогда не забуду тот день. Казалось, на парне не было ни единого живого места.
Бледный. Многочисленные синяки, ссадины, переломы. Трубки, прикреплённые к телу. Пугающий монотонный писк медицинских аппаратов.
А его пальцы… Они были такими холодными! Почти ледяными.
Стоя возле него, беззвучно рыдала и промолвить смогла только одно слово. «Прости».
– Ты должна вернуться, – давит отец, используя дальше аргументы, которые ранее безоговорочно работали. – Не подводи меня. Докажи, что ты – моя дочь. Моя плоть и кровь! Истинная Джугели!
– Я это уже доказала. Разве другая, будучи на моём месте, стала бы покрывать виновного?
Тошно. Как же тошно от одной лишь мысли!
– Ты поступила правильно. Леван – твой жених.
– Плевать мне на него! Я уже говорила тебе, что не дала показания полиции лишь потому, что меня шантажировал Горозия-старший!
– Перестань выдумывать эту ересь. Не стыдно? Мы дружим с Анзором почти двадцать лет.
– Господи, ты глух и слеп, пап? Именно благодаря ему ты долгое время находишься под следствием. Неужели не понимаешь? Он хочет присвоить себе твой бизнес. Найди возможность себя обезопасить, пока не поздно!
– Возвращайся домой.
Кто о чём…
– Нет.
– Дай мне поговорить с твоей бабкой. Это она так тлетворно на тебя влияет?
– Я не вернусь в Москву, – повторяю, стирая слёзы с лица тыльной стороной ладони.
– Я требую, чтобы ты это сделала! – гремит одновременно с раскатом грома, разрывающим серое небо, затянутое густыми тучами.
– Если помнишь, недавно мне исполнилось восемнадцать и отныне я буду делать то, что хочу сама.
– Какого дьявола, Тата? – орёт, не скрывая своей ярости. – Взрослой себя почувствовала?
– Мир, в котором я жила, – сплошная ложь. Все кругом меня обманывали. В том числе и ты.
– Я жизнь положил на твоё воспитание! Закладывал моральные принципы годами. А что получил в ответ? Нож в спину? – негодуя, спрашивает.
– Я тебя не предавала.
– Как ещё это назвать?
– Господи, да я ведь даже не отвечала Марселю взаимностью! Тот поцелуй был случайным, единственным! Но да, моя вина в том, что я осознала: не хочу замуж за того, кого ты навязываешь. Не хочу повторить судьбу матери. Не хочу быть в браке с тем, кто вытирает о меня ноги!
– Чёртовы гены! Ты стала точь-в-точь как она! – произносит с горечью и разочарованием.
– Что ж. Можешь и меня люто ненавидеть, – шепчу я тихо. – Прощай, отец.
Он говорит что-то ещё, однако я уже не слушаю.
Просто вешаю трубку.
*********
Аэропорт Пулково встречает нас непогодой, суетой и чемоданами.
– Паспорта взяла, мам?
– В сумке.
– Другие документы? Карты?
– Насть, я пока в уме.
– Лекарства Таты? Вы помните, что сказал врач? Нельзя пропускать приём таблеток.
– Всё у меня. Успокойся. Выдохни. Как ты её выносишь, Дань?
Вопрос риторический. Мужчина не отвечает. Однако, улыбнувшись, смотрит на жену так, что даже моё сердце, покрытое толстой коркой льда, тает.
И нет. Естественно, за то время, что я провела в Санкт-Петербурге, никакой семьёй мы не стали. Однако одна вещь изменилась кардинально. Я больше не смею осуждать мать за её выбор. Каждый человек имеет право на счастье. Анастасия Зарецкая своё счастье выстрадала и заслужила.
Ранний брак, заключённый не по своей воле. Семейная жизнь с нелюбимым человеком. Моральное и физическое насилие. Одиночество. Боль потери. Отсутствие поддержки близких людей[33]33
Речь о событиях, которые описаны в книге «Если завтра случится». Роман рассказывает историю балерины Анастасии Зарецкой
[Закрыть].
«К Амирану я не испытывала ровном счётом ничего, но отца в тот момент интересовало лишь кресло губернатора и в итоге, я вышла замуж ради того, чтобы моя семья получила то, что хотела».
«Я люблю Даню с детства, Тата. С этим ничего нельзя было поделать, понимаешь? Можно противостоять. Бороться. Сопротивляться этому чувству. Лгать себе. Но я, сломленная и абсолютно на тот момент несчастная, проиграла».
«Спустя годы рада, что так… Несмотря на то, что за своё предательство пришлось ответить перед Богом. Он ведь надолго забрал у нас с Даней возможность иметь собственных детей. Пришлось упорно доказывать, что мы достойны этого права».
После взрослого, откровенного разговора, состоявшего между нами, я смогла пересмотреть своё отношение к ней. Заглушить ядовитую злость. Оставить в прошлом обиды. Абстрагироваться от того, что рассказывал отец. Выслушать её версию и… попытаться понять.
Что касается самого Климова, пока достаточно того, что я приняла факт его неотъемлемого присутствия в её жизни.
Честно сказать, всё сейчас перевернулось с ног на голову. Сложно вот так сразу переварить свалившуюся на меня информацию, однако я не могу попросту игнорировать некоторые вещи.
Одно то, что бывший губернатор и по совместительству мой дед, причастен к смерти родителей Данилы Климова, – глубокий шок. Похищение это, конечно, не оправдывает, но мотивы резко стали вполне очевидными…
Проходим регистрацию. Сдаём багаж, которым обзавелись в Питере. Добираемся до турникетов, ведущих к гейтам и зоне паспортного контроля.
– Дальше нам нельзя.
– Почему? – спрашивает маленькая Маша.
Ей пять и она невероятно любознательная девочка.
– Потому что ты никуда не летишь, Кнопка, – объясняет четырнадцатилетний Лёша.
Семья Климовых забрала мальчика из детдома, когда тому было полтора года. Его родители погибли в ДТП.
– Давайте прощайтесь. Время поджимает, – торопит Даня, глядя на часы.
– Пока, Тата.
– Пока, Лёш. Спасибо, что показал мне Питер.
Улыбаюсь и подросток, густо краснея, смущается.
– Всё? – расстроенно бормочет Маша, вцепившаяся в руку отца.
– Иди обниматься, – приседаю, выставляю руки вперёд и, к счастью, девочка сразу устремляется ко мне в объятия. – Чего ты плачешь?
– Грущу.
– Не надо, – отклоняюсь и дёргаю за косичку, которую сама же заплетала перед выездом в аэропорт. – Ну, пока?
– Пока, – обречённо выдыхает, нежно сжимая своими пальчиками мои.
– Не будешь сырость разводить?
– Нет.
– Обещаешь?
– Угу, – хлопает длинными, мокрыми ресницами, а я внезапно понимаю, что не такая уж чёрствая, ведь, оказывается, тоже успела прикипеть к младшей сестре.
Жаль, что раньше наотрез отказывалась знакомиться.
– Ну ё-моё. Вы сговорились обе?
Климов смотрит на жену. Та, шмыгая носом, тоже плачет.
– Лёха, Маха, погнали на парковку. Там маму подождём. До свидания, Алиса Андреевна. Тата… – переводит взгляд на меня и кивает.
Не ждёт какой-то реакции. Просто уводит детей на улицу, тактично оставляя нас втроём.
– Прилетишь, напиши, пожалуйста, – мама подходит ко мне.
– Хорошо.
Глаза в глаза.
– Береги себя. Ладно?
Подаётся вперёд. Обнимает.
Прикрываю веки и несмело обнимаю в ответ, ощущая, как вздрагивает при этом её хрупкая фигура.
– Я видела многие твои выступления, но то, на котором присутствовала в Мариинке… Это было потрясающе, – признаюсь зачем-то. – Ты прекрасная балерина.
– Но отвратительная мать, – всхлипывает она, сильнее сжимая меня в своих руках.
– Нет, – произношу тихо. – Маша и Лёша – тому подтверждение. Они замечательные.
– Тата… – начинает плакать ещё пуще прежнего.
– Иди к ним. Нам пора, – отпускаю её. Отступаю на шаг назад.
Всё ещё чувствуется некая неловкость между нами. Невозможно преодолеть это разом, ведь я долгие годы держала её на расстоянии, полагая, что именно так будет правильно.
– Прости меня за всё, дочка, – гладит по волосам. Касается лба губами.
В глазах горит раскаяние и отчаянная жажда исправить то, что исправлению не подлежит.
– И ты, – говорю на прощание. После чего ухожу к турникету и, не оборачиваясь, направляюсь к зоне паспортного контроля…
Эпилог
Самолёт взмывает в небо.
Мы летим до Стамбула, где будет пересадка и прямой рейс до Барселоны.
В Испании я буду учиться. Меня ждёт Академия Тенниса, в которую я намерена поступить.
– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – беспокоится бабушка, оценивая мой внешний вид.
– Нормально.
– Если что, сразу буди меня, – наказывает строго.
– Хорошо.
Отворачиваюсь к иллюминатору и долго рассматриваю густой слой белоснежной облачной ваты, сквозь который пытаются прорваться лучи опускающегося за горизонт красного солнца.
Очень хочется чувствовать некую лёгкость и облегчение, оттого, что, казалось бы, всё наконец налаживается. Однако на душе такой неподъёмный груз, что радоваться грядущим переменам никак не получается.
Сердце неистово болит за Марселя. Со слов матери знаю, что парень пришёл в себя и что его состояние стабилизировалось, но…
Переживаю очень.
Постоянно о нём думаю. Днём и ночью.
Сможет ли он полностью восстановиться после полученных в ДТП травм? Не останется ли по моей вине инвалидом на всю жизнь?
Не прощу себе этого. Не прощу того, что доставила столько горя его семье.
Сейчас спустя время отлично понимаю Яна Игоревича и своё обещание клянусь сдержать.
К Марселю приблизиться никогда больше не посмею.
**********
Из сочинения Таты Джугели
(ЕГЭ РУССКИЙ ЯЗЫК)
«Что есть любовь?» Именно такую тему поднимает автор в своём тексте.
На этот вопрос ищут ответ все люди на планете. И полагаю, что единственно верного просто нет, поскольку каждый из них способен дать своё собственное определение этому чувству.
Автор подчёркивает «многоликость» данного слова. Здесь невозможно не согласиться, ведь любовь действительно бывает разной. Любовь к Отечеству, малой родине, родителям, друзьям, своему делу…
Отдельно стоит выделить любовь, возникающую между двумя людьми: мужчиной и женщиной. Именно её вот уже много веков подряд старательно описывают в своих книгах писатели и поэты. О ней снимают кино. Вдохновляясь ею, сочиняют музыку и рисуют картины.
Зачем и почему? Наверное, потому что любовь – самое яркое событие, происходящее в жизни каждого человека. Она приходит тогда, когда ты её совсем не ждёшь. Она полностью меняет твой мир и безвозвратно меня тебя самого.
Навсегда.
«Многоликость» этого чувства, по моему мнению, проявляется ещё и в том, что оно способно вознести до самых небес и в то же самое время разрушить до основания.
Любовь может подарить тебе счастье, а может причинить невероятную душевную боль.
Отечественная и зарубежная литература – яркое тому подтверждение. Она демонстрирует множество примеров того, как люди проживают это чувство.
Герои произведений проходят через внутреннюю трансформацию. Идут на жертвы, совершают безумные поступки. Встречают на своём пути бесчисленные препятствия. Справляются с ними. Или же нет…
Чьи-то истории по итогу заканчиваются хорошо и любовь побеждает, но куда сильнее веришь тем, в которых отсутствует счастливый конец. Потому как такой финал куда ближе к реальности. Согласитесь?)
Любовь не всегда бывает взаимной. Мы помним Татьяну Ларину из романа А. Пушкина «Евгений Онегин». Мартина Идена Д. Лондона. Желткова из повести «Гранатовый браслет» А. Куприна.
Любовь зачастую трагична.
В некоторых книгах герои не выдерживают того, что на них обрушивается. Анна Каренина Л. Толстого, Катерина из «Грозы» Островского.
А в некоторых – попросту невозможно противостоять обстоятельствам. Герои Шекспировской трагедии «Ромео и Джульетта» – очень юные, но их чувства так глубоки, что за недолгий период времени им приходится очень быстро повзрослеть.
До встречи с Ромео Джульетта была послушной и любящей дочерью, для которой родители являлись воплощением добра, мудрости и справедливости.
До тех пор пока Джульетта не полюбила Ромео, она считала всех Монтекки врагами и не задумывалась об истинных причинах вражды между семьями. Однако наряду с зародившимися чувствами, у Джульетты оживает разум, и она начинает осознавать, что мир нельзя делить на чёрное и белое.
Что до Ромео… Встреча с Джульеттой разительно меняет легкомысленного юношу. Он искренне влюбляется и готов пойти ради любимой девушки на всё.
Их запретные чувства заведомо обречены и молодые люди понимают это.
Возвращаясь к вопросу, поставленному автором, попытаюсь дать своё определение любви, основываясь не только на литературных примерах, но и на собственном небогатом жизненном опыте.
Что есть любовь?
Думаю, сегодня я могу ответить.
Лично для меня Любовь – это точно про свободу. Про свободу выбора прежде всего.
Про уважение и дружбу.
Про вызов.
Про искренние эмоции.
Про способность чувствовать.
Про возможность дышать полной грудью рядом с тем, кто дорог.
PS. Надеюсь, когда-нибудь так и будет.
У меня.
У Него.
