Текст книги "Осень возмездия (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 10

Пуласки не сводил глаз с лица дочери. Связь то и дело подвисала: изображение Ясмин дёргалось и шло с лёгким запозданием.

– У тебя другая причёска, – заметил он. – И другой цвет волос.

Впервые с тех пор, как Ясмин уехала в Шотландию, они разговаривали по скайпу.

Дочь Пуласки, улыбаясь, заправила за ухо винно-красную прядь. Одна сторона головы была коротко подстрижена, другая осталась такой же длинной, как прежде.

– Нравится? Шеннон – парикмахер.

– Выглядишь отлично! И каково это – быть фанаткой в панк-группе?

Пуласки взял ноутбук и перешёл с ним в гостиную, где устроился на диване.

– А кто такая Шеннон?

– Дочь принимающей семьи. Она на два года старше меня.

– И они милые?

– Что? Пап, тут так трещит…

Он поправил микрофон гарнитуры.

– Я спрашиваю, они милые?

– Нет, они по утрам едят маленьких детей.

– Слава богу, а я уж решил, что это что-то серьёзное.

Ясмин ухмыльнулась.

– А у тебя как дела?

– Дома всё в порядке.

– Новые дела?

– Нет, – солгал он и бросил взгляд на папку, лежавшую на журнальном столике. По делу об убийстве Натали Суковой он как раз писал для LKA отчёт о расследовании смерти. Потом этот случай ещё неделями будет пылиться в ящике стола.

В конце концов, речь шла всего лишь о чешской девушке-наркоманке, которая, по всей вероятности, занималась проституцией. Судебная система уже много лет захлёбывалась от завалов дел, и даже жёлтая пресса не заинтересовалась этим убийством. Скорее всего, Пуласки так и не узнает, чем всё закончится, потому что ему уже придётся выезжать на новые места преступлений и писать новые отчёты.

– А ты уже познакомилась с каким-нибудь парнем в шотландском килте, который играет на волынке?

– Пап, какой штамп! – возмущённо покачала головой дочь. – Но, если честно, Эдинбург довольно запутанный и выглядит совсем средневеково, будто вот-вот из-за угла выйдет Шерлок Холмс.

– Холмс не жил в Средневековье.

– Пап! Холмс вообще не жил!

– Наглая девчонка!

– Ты по мне скучаешь? – спросила Ясмин.

– Нет, – солгал он и надеялся, что она не заметит его тревоги.

– Ты, чёрт возьми, врёшь.

– Пропади пропадом.

– Иди лесом.

Ещё какое-то время они так и перекидывались фразами, и Пуласки вытащил из памяти все непристойные английские выражения, которыми уже давным-давно не пользовался. Потом они смеялись, пока у Ясмин по щекам не потекли слёзы.

– Вот чему ты там, в Эдинбурге, учишься.

– Да и у тебя английский что надо, – похвалила она его.

Пуласки поднял голову. Это что, только что звонили в дверь? Он снял гарнитуру. Звонок раздался снова.

– Слушай, у меня тут гость, – перебил он её.

– В семь вечера?

– У нас уже восемь.

– Твоя подружка? – поддела его Ясмин.

– Ага, ещё и подружек из клуба по боулингу прихватила.

Ясмин рассмеялась.

– Ну да, конечно! – Она прекрасно знала, что он ни с кем не встречается. Несколько раз он и правда ходил на свидания с дамой из Марклеберга, но дальше дело не пошло.

– Ладно, давай, пока. Мир тебе, – сказала она.

– И тебе того же, – ответил он и разорвал связь.

Он, конечно, не был образцовым отцом и на конкурсе популярности среди католических родителей с большим отрывом занял бы последнее место, но Ясмин он воспитал так, как ему позволяла работа, – а это значило, что взрослеть и становиться самостоятельной ей пришлось очень рано. К тому же внешне она пошла в мать, но унаследовала и его грубоватую, циничную манеру и потому легко мирилась с его чудачествами.

Он захлопнул ноутбук, подошёл к двери в гостиную и заглянул в глазок. Перед дверью, озарённая жёлтым светом из коридора, стояла высокая стройная женщина с длинными чёрными волосами.

Микаэла! Что она здесь делает?

В этот момент автоматическое освещение в коридоре погасло. Похоже, она стояла там уже давно. Она что, не решалась позвонить? Или подслушивала у двери?

Он отодвинул задвижку защитного замка и открыл дверь.

– Здравствуйте, Микаэла. Как вы узнали мой адрес?

– Здравствуйте.

Не сказав больше ни слова, она протянула ему письмо из налоговой – его письмо, – на обратной стороне которого был указан его адрес. Письмо было не распечатано.

– Я уже думал, куда оно делось.

Он положил конверт на комод.

– Вы могли бы просто спросить у меня адрес. За кражу вы можете угодить под уголовную статью.

– Но я же его вернула.

Со вздохом он отступил в сторону.

– Проходите.

– Спасибо.

На ней были те же чёрные джинсы, что и днём, а ещё туфли на каблуках и узкий тёмный свитер с высоким горлом, подчёркивавший фигуру. На сгибе руки она держала пальто. Ногти у неё были ломкие, без лака, а ссадина под глазом всё ещё отливала всеми цветами.

И сейчас он снова невольно посмотрел на неё, но Микаэла не отвела взгляда, будто привыкла к тому, что мужчины смотрят на неё именно так.

Пока она стояла в прихожей, разглядывая фотографии на стенах и на комоде, он прошёл в гостиную.

– Проходите сюда, – крикнул он и сунул дело об убийстве Натали под подушки на кресле.

Она оторвалась от фотографии Ясмин и вошла в гостиную.

– У вас есть дочь?

– Да, ей пятнадцать, сейчас она в языковой поездке в Шотландии. Садитесь.

– Я не хочу мешать.

– Всё в порядке, я один дома.

– А ваша жена?

– Вот она.

Он указал на фотографию на полке над телевизором.

– Красивая женщина.

– Да, была. Она работала редактором в издательстве детской литературы. Умерла восемь лет назад… из-за неверной дозировки во время химиотерапии.

Он и сам не знал, зачем рассказал ей это, тем более что Микаэлу толком не знал.

– Могу представить, через что вам пришлось пройти. Мне очень жаль. Я работала в лаборатории, а потом у врача… тогда, в Праге.

При упоминании Праги в его голове на миг вспыхнуло дежавю, но почти сразу исчезло.

Пуласки посмотрел на неё. Он и без того уже подозревал, что Микаэла – не просто уборщица. И всё же… сколько раз он уже слышал эти слова. Мне очень жаль. Примите мои соболезнования. Время лечит. Чушь. Время ничего не лечит. К одиночеству просто привыкаешь. К тому же в большинстве случаев это звучит неискренне. Не более чем дежурная фраза, когда не знаешь, что ещё сказать, – даже от людей, хорошо знавших Карин.

Но Микаэла говорила искренне. Он слышал это по её голосу и видел по её взгляду. А Пуласки ошибался редко.

Впрочем, со вчерашнего дня она и сама знала, что значит потерять любимого человека… А может, потеряла и ещё кого-то, просто пока не была в этом уверена.

Он подумал о её другой дочери, Дане, которая была всего на год старше Ясмин.

Они сели на диван.

– Вы всё-таки хотите подать заявление о побоях? – спросил он, когда она некоторое время молчала.

Она покачала головой с таким видом, словно не придавала значения подобным пустякам, как синяк, потому что уже давно перестала надеяться, что кто-то поможет ей из-за этого.

– Где я могу найти этого Алекса?

Пуласки глубоко вздохнул.

– Что вы от него хотите?

– Поговорить с ним.

– Могу представить, но, по-моему, это плохая идея. Я…

– Вы не хотите мне помочь?

Микаэла не ходила вокруг да около. Очевидно, она не хотела попусту терять время. Или не могла.

– Конечно, я хочу вам помочь, но такие разговоры лучше оставить коллегам из отдела убийств.

– Кто убил Натали?

– Мы не знаем.

Вообще-то он должен был сказать: мы ещё не знаем. Но Пуласки не верил, что это убийство когда-нибудь раскроют.

– Вы говорили с Винтереггером?

– Да, он довольно молодой и… – Она осеклась. – Вы хорошо его знаете?

– Говорите прямо. Он надутый, самодовольный сноб.

– Сноб?

– Кабинетный сиделец, для которого карьера важнее опыта.

Она поджала губы.

– Ладно, я поняла. И нет, он мне не поможет.

Это было ясно. Люди вроде Винтереггера не связывались с такими, как Микаэла, работавшими уборщицами – неважно, учились они у себя на родине или нет.

– Вы хоть что-нибудь выяснили об убийце Натали?

– Нет.

– Тогда что мне оставлять полиции?

На это у Пуласки тоже не было ответа.

– Послушайте, – начал он. – Я сейчас сделаю нам кофе, а потом расскажу вам, что мне удалось узнать сегодня днём, хорошо?

– Мне хватит стакана воды.

– Хорошо.

Он прошёл на кухню, сварил себе кофе и принёс кувшин с соком лайма и стакан.

Микаэла выпила сок залпом, словно не пила уже несколько дней.

– Дана месяц назад подала заявление на обучение жестяному делу. Ей дали место, но сегодня на работу она не явилась.

У Микаэлы задрожали губы.

– Коллеги из техотдела проверили телефон Натали, но не нашли никаких интересных контактов или разговоров, которые могли бы нам помочь.

– Иногда Дана звонила мне с него.

Пуласки знал, как тяжело бывает, когда одна за другой исчезают все ниточки.

– У Натали был банковский счёт. На него регулярно поступали наличные переводы из Берлина. Примерно по сто евро в месяц. Это от вас?

– Да.

Он кивнул.

– Я так и думал. Однако последний раз деньги снимали больше трёх недель назад. Ваша дочь принимала кристаллический метамфетамин, и…

– Откуда у неё было столько денег?

– Кристалл дешевле и достать его проще, чем другие наркотики. На улице грамм можно купить уже за восемьдесят евро. В принципе, она могла бы дёшево…

– Откуда у неё были деньги?

Существовал только один ответ, но у Пуласки не хватило духу произнести его вслух.

– Это то, о чём я думаю? – тихо спросила она.

Он кивнул.

– В этой среде такое случается: иногда работаешь проституткой без сутенёра.

– Вот почему мне нужно поговорить с этим Алексом.

– Мои коллеги уже его допрашивали. Он ничего не знает. И больше мы пока ничего не выяснили.

– Я поняла.

Микаэла поднялась.

– Присматривайте за дочерью.

Это прозвучало как добрый совет: мол, не провалитесь как отец так же, как она провалилась как мать двоих детей.

Микаэла направилась к двери. Пуласки проводил её.

– Что вы теперь собираетесь делать?

– Найду недорогой отель.

Когда дверь захлопнулась и он услышал её шаги на лестнице, он подошёл к своему маленькому домашнему бару и налил себе бренди, который тут же выпил одним глотком.

Чёрт, а что он должен был сделать? Дать ей адрес Алекса, чтобы она поехала туда и увидела всё то дерьмо, в котором её дочь жила целый год? Среди наркоманов и мусора, на засаленных матрасах, с иглой в руке и время от времени – с парой минетов, лишь бы наскрести на дозу, которая через несколько лет всё равно бы её уничтожила. Зачем? Чтобы Микаэле стало ещё хуже?

Он подумал о ссадине под глазом у Микаэлы. Может, она и сама жила в похожих условиях. Но даже в этом случае мать никогда не должна узнать, до какого дна опустился её собственный ребёнок.

Был только один способ облегчить боль Микаэлы. Коллеги из LKA должны были найти убийцу Натали. Но прежде чем это случится, ад должен замёрзнуть. А сейчас внизу было жарче, чем в исландском вулкане.

Пуласки подошёл к креслу и отодвинул подушки. Он хотел схватить папку, но документов уже не было. Он сбросил все подушки на пол.

– Чёрт!

Вот стерва! Он оставил Микаэлу одну в гостиной всего на минуту. Наверняка она вынесла дело из квартиры под свитером.

Он подбежал к окну и посмотрел на улицу. Как раз успел увидеть, как она при свете фонаря садится в ржаво-коричневый «Опель» и выезжает с парковочного места.

Соберись! Где коллеги задержали этого Алекса? Какой у него адрес?

Он закрыл глаза, помассировал виски и вспомнил протокол допроса свидетеля. На двенадцатой странице, в правом верхнем углу, был указан адрес: поперечный переулок от Эйзенбанштрассе. Цоллергассе, дом 7.

Пуласки взглянул на настенные часы. 20:30. Не лучшее время, чтобы ехать в тот район и задавать глупые вопросы. Особенно женщине.

Он схватил удостоверение, оружие и ключи от машины и бросился к двери.

ГЛАВА 11

Мраморные колонны венского Дворца правосудия, подсвеченные высокими уличными фонарями, в этот час превращали всё здание в крепость, утопающую в густых оранжевых тонах.

Ровно в половине девятого Эвелин Майерс вместе с доктором Константином вошла в кабинет старшего прокурора Островского. Секретарша уже потянулась было за пальто и сумочкой, но, увидев посетителей, снова опустилась за стол.

Эвелин улыбнулась.

– Добрый вечер, Марта.

Показывать адвокатское удостоверение не было нужды: ещё студенткой Эвелин не раз бывала здесь, и уже тогда Марта была неотъемлемой частью этого здания – едва ли не больше, чем сами стены.

– Здравствуйте, Эвелин. – Секретарша уже потянулась к трубке, чтобы предупредить шефа, но Эвелин остановила её быстрым жестом.

– Спасибо, не нужно. У нас назначено. Господин Островский нас ждёт.

Она представила Марте Константина. Та бросила взгляд на телефон, на котором не горело ни одной лампочки.

– Хорошо, проходите. Он только что закончил последний разговор. – Марта поднялась, собираясь их проводить.

Эвелин приветливо кивнула.

– Спасибо, дорогу я знаю. Идите спокойно домой.

Эвелин первой шагнула в коридор, Константин – следом. Перед тяжёлой дверью красного дерева она наклонилась к подзащитному.

– Заходите один и оставьте дверь чуть приоткрытой, – шепнула она. – Я появлюсь через минуту, и с этого момента отвечайте только тогда, когда я к вам обращусь.

Константин тоже понизил голос:

– Как скажете. Но зачем?

– Просто сделайте так. – Эвелин постучала.

В следующее мгновение Константин шагнул в кабинет.

– Добрый вечер, господин старший прокурор.

Эвелин услышала, как Островский, кряхтя, поднимается из кожаного кресла.

– Доктор Константин? – удивлённо произнёс он. – Не ожидал, что вы и впрямь явитесь к назначенному часу.

Эвелин вошла в кабинет, в котором висел пряный запах трубочного табака.

– Жаль, не правда ли? Иначе ты бы доставил доктора Константина в наручниках, выписал ордер на арест за угрозу побега – а в зале суда это смотрелось бы куда эффектнее. Не так ли?

– Эвелин, ты? – Островский уставился на неё с открытым ртом. – Так это твой клиент?

Она с улыбкой протянула ему руку.

– Я ещё изучаю дело.

В этот поздний час Островский ходил с засученными рукавами. Галстук и пиджак он давно снял – они висели на спинке стула. Маленькая, коренастая фигура была втиснута в брюки от костюма, державшиеся на подтяжках. Ремням он никогда не доверял.

Островский повернулся к Константину:

– А не подозрительно ли это – на первый, безобидный допрос являться сразу с адвокатом?

Константин промолчал.

– Раз уж это всё равно безобидный разговор, ты ведь не будешь возражать, если я останусь и мы побеседуем втроём?

– Конечно. Давайте присядем.

Островский недаром был старшим прокурором: на неожиданные повороты он реагировал молниеносно. Он провёл их к столу для посетителей, вокруг которого стояли четыре стула, и щёлкнул торшером.

На столешнице теснились минеральная вода, наполовину пустая бутылка ромашкового чая – Островский пил его от изжоги, – несколько стаканов на подставках, а рядом лежали трубка, кисет и тампер. Все кабинеты в здании суда были некурящими, но Эвелин знала: Островский – единственный, кто наплевал на этот запрет. Он сдвинул бутылки и стаканы в сторону, однако ничего не предложил гостям. Они сели.

Островский был на добрую голову ниже Эвелин. Уже в её университетские годы он обладал телосложением бочонка для дождевой воды – это было его личной формой подчёркнутой непритязательности. Те, кто не знал его близко, неизменно недооценивали хозяина кабинета: внешне он казался безобидным.

Серьёзная ошибка, которой Эвелин уж точно совершать не собиралась.

Она положила перед собой папку, полученную час назад в комиссариате уголовной полиции. Внутри лежали несколько фотографий тела и первый предварительный отчёт судмедэкспертизы. Любопытнее всего оказалось одонтологическое заключение. Зубы покойной сверили с рентгеновскими снимками из базы данных пропавших без вести – так и удалось установить, что это Карла Славик.

Третий шейный позвонок, пальцы рук, ног и колени были переломаны. На подушечках пальцев нашли следы клея. Результаты анализа ДНК ожидались только через неделю. Пока что эксперт исходил из того, что молодая женщина умерла от потери крови. Место преступления оставалось неизвестным; свалку, во всяком случае, можно было исключить – там не обнаружили ни капли крови.

Значит, обнажённое, обескровленное тело привезли туда уже мёртвым. Время гибели тоже не было установлено точно, но предполагалось, что Карла погибла вскоре после исчезновения – а исчезла она год назад.

Островский провёл пальцами-сосисками по усам. С румяными щёчками он напоминал морского льва, страдающего повышенным давлением. Он выжидающе посмотрел на Эвелин.

– Я…

– Минутку, пожалуйста, – перебила она, доставая из сумочки диктофон. Положила его перед собой на стол и включила.

Эвелин знала, как работает Островский. Если когда-нибудь дело дойдёт до того, что слово окажется против слова, его репутация и должность перевесят. Но она не собиралась оставлять ему ни единого шанса перетолковать в свою пользу даже малейшую крупицу сказанного – если всё-таки возьмётся за это дело.

Она наклонилась над столом.

– Сегодня четверг, двадцать седьмое октября, двадцать часов тридцать восемь минут. Первый допрос по уголовному делу против доктора Роберта Константина по статье семьдесят пятой Уголовного кодекса, по делу об убийстве Карлы Славик. Место: Дворец правосудия, кабинет старшего прокурора.

Она перечислила имена всех присутствующих.

Что бы Островский ни задумывал изначально – теперь ему придётся поджать хвост.

– По какому поводу мы здесь? – спросила она.

– Что ж… – Островский неожиданно принял отеческий тон. Заложив большие пальцы за подтяжки и сцепив толстые пальцы на животе, он откинулся в кресле. – Уступаю слово защите.

Этого она и ждала.

Эвелин перелистала папку.

– В последний раз Карлу Славик видели живой двадцать четвёртого октября прошлого года в Вене. Уголовная полиция полагает, что в тот же день или вскоре после этого она была убита. Ты согласен?

– При условии, что не появится иного заключения экспертизы… да, – ответил Островский.

– Доктор Константин, – продолжила Эвелин, – где вы были в это время?

Константин задумался.

– Я с двумя коллегами-врачами, моими друзьями, отправился в многодневный сплав на рафтах.

– Где именно?

– По реке Соча. Изумрудная река, текущая по живописной долине. Словенские реки идеальны для многодневного, захватывающего и при этом безопасного рафтинга, если только…

– Да, благодарю. Кто эти ваши коллеги?

– Доктор Фрик и доктор Берингер из Общей клинической больницы.

– Они смогут подтвердить ваше алиби?

Константин лишь кивнул, и Эвелин выразительно показала головой на диктофон.

– Да, разумеется.

– Вы бронировали для этой поездки авиабилет до Любляны? Билеты как доказательство сохранились?

– Я боюсь летать, поэтому мы поехали на машине. По дороге случилась поломка. В переднем колесе торчал огромный, сантиметров двадцать, плотницкий гвоздь, и нам пришлось…

– Спасибо. А почему вы так точно помните дату той поездки?

– Обычно в последнюю неделю октября всегда проходит ежегодный конгресс пластических хирургов – каждый год в новом городе, – но в прошлом году тот, что должен был состояться в Любляне, отменили. Тогда мы и заказали рафтинг.

– Почему конгресс отменили?

– Из соображений безопасности.

Эвелин вопросительно посмотрела на него.

– Дело вот в чём. – Он сцепил пальцы. – Обычно конгресс спонсирует фармацевтическая промышленность, но в некоторых странах пластическая хирургия по сей день не в чести. В тогдашней политической обстановке врачи бастовали против правительственных мер экономии и плохих условий труда – а власти в ответ решили закрутить гайки ещё туже. В итоге конгресс запретили на государственном уровне.

– Вы всегда ездите на такие мероприятия на машине?

– Разумеется. Как я уже сказал, летать ненавижу и беру билет лишь в крайнем случае. Главным образом – на дальние перелёты.

Эвелин повернулась к Островскому.

– У моего клиента есть алиби на тот период, когда было совершено вменяемое ему преступление. На первый раз этого должно быть достаточно. Предлагаю на этом допрос завершить.

Она выключила диктофон и убрала его в сумочку.

Островский с уважением приподнял бровь. Кончики усов дрогнули. Он едва заметно кивнул, и кивок этот должен был означать примерно: «Поздравляю, тонко сработано». Высшая форма признания, на какую он вообще был способен.

Большего ожидать не приходилось.

На этой первой встрече, в общем-то, ничего особенного не случилось – но это и к лучшему. Она слегка подрезала Островскому паруса, а если возьмётся за защиту Константина – выгадала ещё немного времени, чтобы выработать стратегию и подкрепить алиби.

На первом этапе большего и не требовалось.

Они поднялись.

– Можно тебя на пару слов с глазу на глаз? – попросил Островский.

– Конечно.

Константин вышел, и, оставшись с прокурором наедине, Эвелин снова потянулась к диктофону.

– Только пару слов вне протокола, – попросил он.

– Согласна.

Она убрала прибор в сумочку – и вдруг почувствовала, как с неё сходит напряжение, охватившее её ещё в ту секунду, когда она шагнула навстречу Островскому.

– Эвелин, ты ведь знаешь: с того самого момента, как я, твой преподаватель, взял тебя под крыло, я был о тебе очень высокого мнения. Когда твои родители погибли в той аварии, я хлопотал о стипендии, чтобы ты могла продолжить учёбу.

– Я знаю. Я многим тебе обязана. Без тебя университет я бы никогда не закончила.

– Я уже тогда видел, что у тебя огромный талант, – пробормотал он. – Ты вышла из стен университета одной из лучших на курсе. Есть люди, рождённые для того, чтобы спорить в зале суда; у которых юриспруденция в крови. Вот как у тебя. И ты приняла верное решение – открыла собственную практику по уголовным делам. Ты знала, что я всегда следил за твоей стремительной карьерой и гордился тобой?

– Гордился? – переспросила она.

– Ты, как и прежде, въедлива до последней буквы. – Улыбаясь, он поднял указательный палец. – Когда ты берёшься за защиту, ты защищаешь со всей душой – именно это и отличает тебя от прочих. – Тон его внезапно переменился. – Но какого чёрта тебя дёрнуло защищать насильника? Эвелин, уж от тебя я этого никак не ждал. Я разочарован. Где же твои принципы?

На эту удочку он её не поймает. Хотя по тому делу Константин был оправдан, в спор она ввязываться не стала.

– Позволь напомнить: речь идёт не об изнасиловании, а об убийстве.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь и как высоко тебя ценю, но почему именно это дело?

– Объяснить трудно. Оно меня заинтересовало. И не исключено, что Константин действительно невиновен.

– Видишь ли, я в это не верю.

– А почему ты не передашь следствие, как обычно, кому-нибудь из своих ведущих прокуроров? – парировала она.

Он улыбнулся.

– Как старший прокурор, я в этом деле пользуюсь правом давать указания. Тебя ведь это не смущает?

Она шагнула ближе и понизила голос.

– Не это. Но если ты не сумеешь беспристрастно отделить дело об убийстве от дела об изнасиловании потому, что – рискну предположить – состоишь в близком родстве с предполагаемой жертвой того, другого преступления, я, возможно, буду вынуждена подать ходатайство об отстранении тебя от ведения этого дела как лица заинтересованного.

Глаза Островского сузились.

– Эвелин, ты меня разочаровываешь. Я не думал, что в один прекрасный день ты пойдёшь против семьи. Дам тебе добрый совет: не бери его дела.

– Прошу прощения? – вырвалось у неё.

Никто не вправе указывать ей, кого защищать, а кому отказывать. К тому же поведение Островского только теперь превратило это дело в настоящий вызов. Ещё совсем недавно она колебалась – но в эту минуту решение было принято.

– До сих пор я всегда прислушивалась к твоим советам, – ответила она. – Но на этот раз ты зашёл слишком далеко.

Он кивнул, словно понял.

– С тех пор как ты открыла собственную практику в уголовном праве, я знал: однажды мы встретимся в зале суда.

– Нервничаешь? – спросила Эвелин.

Островский остался серьёзен.

– Нет, я этого жду. Мы оба профессионалы, и каждый должен делать свою работу. Но с сегодняшнего дня ты не можешь позволить себе ни малейшей ошибки – потому что в бархатных перчатках я тебя касаться не стану.

В коридоре её ждал Константин. Едва Эвелин прикрыла за собой дверь, как он вопросительно поднял на неё взгляд.

– Что ему было нужно?

– Не важно.

Последние слова Островского ещё бродили у неё в голове. Он недвусмысленно объявил ей войну. И это лишь раззадоривало. Тем более что она знала: с ней он обойдётся жёстче, чем со всеми адвокатами, которых до сих пор перемалывал в зале суда в фарш.

– Так каково ваше решение? – спросил он.

Эвелин протянула ему руку.

– Добро пожаловать на борт. Я буду вас защищать.