Текст книги "Осень возмездия (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 5

Едва Инге успела набросить халат, как в дверь позвонили во второй раз. В такой час гостей уже не ждут. Она тихонько подошла к двери и заглянула в глазок.

Господи помилуй!

Она тут же сняла цепочку и повернула замок. На лестничной площадке стояла Микаэла.

– Заходи, моя хорошая. Ты же вся дрожишь.

Микаэла шагнула внутрь, и Инге провела её в гостиную, где та опустилась на диван.

Инге осталась стоять, сжимая костлявые пальцы в кулак.

– Значит, этот мерзавец опять взялся за своё.

Микаэла молчала. Заплывший глаз и разбитая губа говорили сами за себя.

Будь Инге помоложе, она пошла бы к соседу и высказала ему всё, что о нём думает. Полицейский он там или нет – какая разница. Но кто нынче слушает старуху, пережившую ещё ту, мировую войну?

– Сейчас заварю нам чаю, тогда и поговорим, – Инге направилась на кухню. – Так дальше нельзя, Микаэла.

Через пять минут гостья отхлёбывала ромашковый чай и тут же отдёргивалась от обжигающего пара. Губа выглядела ужасающе – вздутая, лиловая.

– Тебе бы льду приложить, чтобы спала опухоль.

– Спасибо, не надо. Лучше посиди со мной, – Микаэла протянула к ней руку.

– Ну, рассказывай, что стряслось?

– Натали умерла.

– О Боже, девочка моя…

Инге обняла высокую, стройную женщину и прижала её голову к своей груди. Так они простояли, наверное, минут десять, пока Микаэла рыдала, выплакивая всю душу. Инге не произнесла ни слова. Да и что тут скажешь? Сейчас могли помочь только объятия и слёзы, которым она наконец дала волю.

Инге повидала на своём веку немало смертей. Ещё пятилетней девчонкой во время войны, и потом тоже. Друзья приходили и уходили – но к уходу близких всё равно не привыкаешь. Особенно если речь идёт о собственном ребёнке.

Когда Микаэла выговорилась, а Инге терпеливо выслушала и заварила свежий чайник, старуха долго смотрела на молодую женщину.

– Муж тебя там, у себя, ждёт?

– Он ушёл. Я не знаю, когда вернётся.

– Хорошо.

Инге на мгновение прислушалась – не хлопнет ли дверь на лестнице. Наконец-то ей представился случай высказать то, что давно лежало на сердце.

– Тебе нужно изменить свою жизнь, собраться с силами и смотреть вперёд.

Микаэла кивнула.

– Я знаю. Мне нужно найти Дану.

– Правильно. Бог знает, где сейчас малышка. Тебе давно пора было бросить Тимо.

– Это не так-то просто.

– Это просто! Тимо годами тебя ломал. Я ведь помню тебя ещё прежнюю – до того, как этот негодяй к тебе перебрался. Ты была другой. Не такой… не такой… запуганной.

– Ты не знаешь, что он мне говорил. «Если выберешь детей, у тебя их больше не будет». Поверь мне, он бы меня нашёл, как бы я ни пряталась. Он же всё-таки полицейский.

– Ну и что?

– Ну и что? – Микаэла подняла глаза. – У него хватает знакомых, готовых сделать что угодно – со мной и с моими детьми.

– Ах, дитя моё, – вздохнула Инге. – Ты думала, что должна жертвовать собой ради дочерей? Это была твоя самая большая ошибка.

– Я знаю, – выдохнула Микаэла.

Только бы дело не ограничилось этим «я знаю», – подумала Инге. Дай Бог, чтобы за словами наконец последовали поступки.

– А ты вернёшься в Чехию, когда найдёшь Дану?

Микаэла покачала головой.

– Что мне там делать?

– У тебя же медицинское образование. Ты ведь раньше работала ассистенткой в лаборатории, потом – в регистратуре у врача, пока не устроилась в берлинский дом престарелых. А теперь муж посылает тебя мыть полы. Боже мой… полы! Микаэла, ты способна на гораздо большее!

– Тимо не хотел, чтобы я искала работу сама… к тому же он сам мне эти места устраивает.

– Устраивал, – поправила Инге. – Но в Чехии…

– Инге! Сейчас всё уже не так, как раньше. Меня заменили на работника подешевле.

– Чушь собачья! Тогда найди работу здесь – в лаборатории или у врача.

– Под боком у Тимо?

– Микаэла, подумай! Ты ведь не глупая.

Молодая женщина посмотрела на неё своими пронзительными, мерцающими тёмными глазами.

– Да, ты права. Я подумаю.

– Деньги нужны?

Микаэла покачала головой.

– У тебя у самой едва на жизнь хватает.

– Пенсия у меня маленькая, но чтобы помочь тебе, её хватит всегда. Ты знаешь – приходи ко мне в любое время.

– Спасибо, – Микаэла потянулась к ней. – У тебя нет успокоительного?

– Конечно, есть.

Инге достала из аптечки коробочку и выдавила из блистера две таблетки.

– Снотворное. Без него я бы и глаз не сомкнула.

Микаэла спрятала таблетки в карман брюк.

– Можно я заберу чай с собой?

– Конечно.

Инге пошла на кухню, перелила настой в термос и вложила его Микаэле в руку. Потом приподнялась на цыпочки и поцеловала её в щёку.

– Спокойной ночи, постарайся уснуть. Завтра ещё обо всём поговорим.

Микаэла посмотрела на неё без всякого выражения. И всё же в этом взгляде было так много. Что станет лучше завтра? Тимо никуда не денется – а дочь по-прежнему будет мертва.

– Спасибо, – наконец произнесла она и вышла из квартиры.

Инге проводила её взглядом в глазок, заперла дверь и накинула цепочку. Потом убрала чашки и упаковку с лекарством.

Странно. Ей казалось, что в коробочке оставались два целых блистера. А теперь там лежал только один.

Должно быть, она ошиблась.

Лейпциг

Ночь с 24 на 25 октября

Старая товарная станция в Плагвице была будто создана для его замысла. От наркоманского квартала на Айзенбанштрассе, к востоку от центра Лейпцига, сюда добираться всего пятнадцать минут на машине.

В окрестностях этого города пустовало столько заброшенных пивоварен, элеваторов, вокзалов, фабричных цехов и плавательных бассейнов, что выбрать подходящее место оказалось просто. Вот за что он любил Восток. В иных зданиях можно было провести несколько дней – и никто бы его не побеспокоил. Но эта заброшенная станция давала нечто большее… она была как маленький город-призрак.

Он открыл дверь домика обходчика и вышел наружу. Машина стояла прямо на территории. На несколько секунд луна осветила площадку, где валялись выломанные кирпичи, обломки жести и почти вся отвалившаяся со стен штукатурка.

На километр в округе не было ничего, кроме ржавых рельсов, чьи прогнившие шпалы заросли бурьяном по пояс. Асфальт был весь в трещинах, в воздухе висел запах мазута и гудрона.

Над разрушенными станционными постройками плыли тёмные тучи. Он направился к машине. Изредка в небе мерцала звезда. У самого горизонта молния прочертила небо до земли. Целую вечность спустя где-то далеко прокатился гром. На востоке шла гроза, но здесь не было даже мороси. И всё же в воздухе стояла сырость и ощутимо пощипывающее электричество.

Он достал с заднего сиденья металлический чемоданчик. Подсветка в салоне была отключена. Впрочем, даже если бы взвыла сигнализация – здесь её никто бы не услышал.

С чемоданчиком в руке он прошёл через зал ожидания. Старые вокзальные часы остановились на без пяти двенадцать. Эта символика ему нравилась. На самом деле был уже час ночи.

Он шагнул в туалет. Луч карманного фонаря заплясал по помещению. Перегородки были выломаны, и кафельный пол образовывал теперь одно большое белое пространство. Часть раковин и писсуаров отсутствовала, другие были разбиты и торчали из стен острыми обломками – будто маленькие руины. Уцелело только одно зеркало; остальные лежали осколками на полу.

Привычной едкой вони, какая обычно стоит в таких уборных, не было. Вместо неё в воздухе висел запах извести, мха и ржавых труб. На уровне глаз белело окно из матового стекла, через которое неравномерно вспыхивали отсветы молний.

Он поставил чемоданчик и выключил фонарь. Вместо него зажёг прожектор, стоящий на штативе и подключённый к аккумулятору. Резкий свет светодиодов залил помещение слепящей яркостью.

Посреди зала на полу лежала молодая женщина. На ней были только трусики. Она с готовностью рассказала ему всё о своей семье – а он в ответ объяснил ей, что сломал ей третий шейный позвонок, и вставил кляп. С тех пор она с лицом, налитым багровой кровью, пыталась заставить тело двигаться, чтобы убежать.

Одни смирялись со своей участью, другие боролись до последнего. Она была из тех, кто умоляет о жизни до самого конца. Он это знал. Но всё было напрасно. Он попытался ей объяснить – она только кричала и даже норовила его укусить. Она станет венцом его трудов. Совершенным перерождением.

Подготовка заняла около получаса. Он перевернул её на живот. Сначала переломал ей кости пальцев. Хотя боли она чувствовать не могла, лицо её вздрагивало при каждом хрусте. Затем он склеил пальцы каждой руки в одну заострённую форму и расположил их полукругом по обе стороны от головы – так, что они стали похожи на пару изогнутых клешней.

Теперь предстояло самое сложное. Но он проделывал это уже не раз, и руки и плечи у него были крепкие. Ему пришлось сломать ей колени о собственное бедро – так, чтобы голени гнулись в любую сторону. После этого можно было поднять её таз и ноги и установить их над её же головой. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы тело идеально удерживало равновесие. Опыт у него, в конце концов, имелся.

Она выглядела как цирковой гимнаст, исполняющий редкостный трюк. Гуттаперчевый человек!

Конечно, она и не подозревала, какую важную роль играет в его жизни – лишь ревела во весь голос, выплёскивая боль и ужас. Разорвать кожаный ремень на голове и выплюнуть тряпичный кляп ей было не под силу. Единственным итогом её усилий стало то, что лицо налилось ярко-красным и приобрело цвет варёного омара.

Как кстати!

Ведь ей предстояло изобразить скорпиона. Скорпиона, ползущего по полу с раскинутыми клешнями, с задней частью, вздыбленной в высоко поднятое жало.

Напоследок он склеил ей пальцы ног.

Теперь она была безупречна!

Он открыл чемоданчик и достал три инъекционные иглы со шлангами, на концах которых висели двухсот миллилитровые EDTA[1]1
  EDTA (нем./англ. Ethylendiamintetraessigsäure / Ethylenediaminetetraacetic acid) – этилендиаминтетрауксусная кислота; химический реагент, используемый в медицине как антикоагулянт (препятствует свёртыванию крови). EDTA-пробирки – стандартные лабораторные пробирки с этим реагентом для забора и хранения крови.


[Закрыть]-пробирки с антикоагулянтом. Иначе кровь свернулась бы за считанные минуты и стала бы непригодной.

– Сейчас всё закончится, – тихо произнёс он и проколол иглами сонную артерию и бедренную в паху.

Локтевой сгиб уже был ни на что не годен. Вместо того чтобы делать ещё одну дырку в источённой вене, он ввёл третью иглу в тыльную сторону её ладони.

С каждым ударом сердце выталкивало кровь в пробирки. Время от времени их приходилось менять. После полутора литров сердце Натали забьётся медленнее и наконец остановится совсем.

Пора.

Он отступил на несколько шагов, оглядел своего новейшего скорпиона и включил камеру, стоящую на штативе в углу. Теперь оставалось ждать, пока судьба свершит свой ход.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 6
Четверг, 27 октября

На самой большой автомобильной свалке у западной окраины Вены утреннее солнце играло бликами на помятых кузовах.

Грегор приподнял сетчатый забор.

– Лезьте, будет круто!

Соня покачала головой.

– Поглядим.

– Давай сюда. – Грегор оттянул сетку повыше, и Соня, опустившись на четвереньки, проползла под забором на территорию свалки.

Вилли двинулся следом. Какое-то мгновение он пялился на зад Сони, потом поднял голову и ухмыльнулся приятелю.

Грегор почувствовал, как заливается краской.

– Куртку береги! – буркнул он: пуховик Вилли едва не зацепился за торчащий обрывок проволоки.

Вообще-то Грегор собирался прогулять школу с Соней наедине и сводить её на свалку дяди, но Вилли, этот репей, опять увязался следом и держался крепко – как ни тряси.

– Думаешь, тест по биологии уже пишут? – спросила Соня.

Грегор глянул на наручные часы. 9:17.

– Сейчас как раз в самом разгаре.

Когда оба пролезли, он лёг на спину и протиснулся под сеткой в ложбинке. Грегор столько раз пробирался сюда тайком в одиночку, что научился справляться с забором без посторонней помощи. Затем поднялся и широко улыбнулся друзьям.

– Ну, теперь начинается приключение. Вон там – Башня Погибели.

Соня и Вилли уставились на пятиметровую гору ржавых машин – без дверей, без сидений, без днищ, без лобовых стёкол и крышек багажников. С Дуная потянуло холодным ветром, и вороны, скакавшие по обломкам, с карканьем разлетелись.

– Жутковато, – сказала Соня.

Она смотрела на железный холм, а Грегор украдкой разглядывал её сбоку. Длинные светлые волосы прятались под вязаной шапкой. На ней была чёрная куртка с капюшоном, узкие джинсы и кроссовки.

Соне было двенадцать – на год больше, чем им с Вилли: её оставили на второй год, и после лета она оказалась в их классе. Самая красивая девочка в школе, и сидела она рядом с Грегором лишь потому, что свободного места больше не нашлось. Иначе она с таким, как он, не обмолвилась бы и словом.

– Да мы туда ни в жизнь не залезем, – простонал Вилли.

– Поверь, даже ты залезешь, – сказал Грегор. – Я нашёл проход прямо сквозь машины. Местами надо просто живот втянуть.

– А оно не качается?

– Я был наверху раз десять.

– И дядя разрешает?

Грегор скривился.

– Он не против, чтоб мы тут играли.

– Ага. – Вилли прищурился. – Поэтому ты и пользуешься тайным лазом под забором.

– Просто идите за мной.

Грегор подбежал к горе и забрался в стоявший на земле фургон. Прополз сквозь дыру, где когда-то было лобовое стекло, и оказался в старом джипе. Дальше путь шёл наверх – сквозь кузова, сложенные башней.

Грегор то и дело останавливался, поджидал Соню, подавал ей руку, чтобы она нигде не соскользнула, а Вилли пыхтел сзади сам по себе. Сам виноват. Никто его не звал.

Они миновали ещё несколько машин и, проползши через «смарт», уселись на его крыше: вершина была взята.

– Вот это да! – восхитилась Соня.

Свалка оказалась громадной – тысячи разбитых машин. Среди них торчали даже паровоз и обломки какого-то винтового самолёта. Но лучше всего был вид на Дунай: река лениво ползла мимо, точно серый лавовый поток.

На востоке темнела городская граница Вены. А если взглянуть вверх по течению, в другую сторону, открывались Бизамберг и Леопольдсберг. Где-то совсем рядом загудел туманный ревун корабля, и Соня вздрогнула. В следующий миг из клочьев тумана и впрямь вынырнул широкий сухогруз, медленно ползущий против течения.

– Когда в горах нет тумана, отсюда ещё красивее, – сказал Грегор.

Вилли кое-как протиснулся через «смарт» и плюхнулся в пустое моторное отделение.

– А-а-а! – взвизгнула Соня.

Даже у Грегора на мгновение ёкнуло, когда машина закачалась.

– Ты что, поосторожнее не можешь?!

Они просидели полчаса не шевелясь, болтая о школе, об одноклассниках и о летних каникулах, которые казались уже невероятно далёкими, – пока окончательно не продрогли.

Грегор долго колебался, но так и не решился обнять Соню за плечи. Ему хватало и того, что она время от времени прислонялась к нему.

– Ну что, спускаемся? – наконец предложил он.

– Мне домой пока нельзя, – сказала Соня. – Раньше двенадцати появляться запрещено.

– Ладно, тогда покажу вам ещё паровоз.

– Да, чувак, у меня уже всё отмерзает на хрен… – Вилли смущённо покосился на Соню. – Извини.

– Окей, идите за мной, я покажу дорогу вниз.

– Мне там слишком тесно, – пыхтел Вилли. – Лучше слезу по наружной стороне.

– Я бы не стал, – предупредил Грегор. – С этой стороны я ещё ни разу не пробовал.

– Смотри и учись.

Сказал – и тут же полез вниз. Прижавшись животом к кузовам, он нащупывал ногами крышу очередной машины пониже.

– Слушай, осторожнее! – крикнул Грегор. – Смотреть страшно.

Снизу донёсся голос Вилли:

– Не парься, опасность – моё второе имя.

Соня и Грегор вытянули шеи и наблюдали, как приятель уходит всё ниже.

– Мы тоже спускаемся? – шепнула Соня.

Грегор покачал головой.

– Лучше подожду, пока он окажется внизу. Может, этому идиоту ещё помогать придётся.

Какое-то время они слышали, как Вилли сопит и кряхтит, но потом всё вдруг стихло. Ни пыхтения, ни шороха, ни скрипа железа.

И тут раздался испуганный голос:

– Тут в машине кто-то сидит!

Грегор и Соня замерли.

– Вот болван, – шепнула она.

Они переглянулись и одновременно прыснули.

– Идиоты чёртовы! – заорал снизу Вилли. – Тут мертвец! Грегор, ты, козёл, ты всё знал и нарочно меня сюда загнал!

– Что?

Грегор встрепенулся и тоже полез вниз. Слышно было, как Соня двинулась следом.

Когда они оказались на одном уровне с Вилли – на крыше списанного «ягуара» – и заглянули в нутро соседней помятой машины, Грегор увидел это сам. Глубоко в путанице железа, за рулём, действительно кто-то сидел. Без одежды. Вороны давным-давно склевали плоть, а то, что осталось, ссохлось в тёмную кожистую мумифицированную массу.

– Господи, лучше б я пошёл на этот тест по биологии, – заскулил Вилли.

Грегор сглотнул.

– Надо вызвать полицию.

– Ты спятил? – взвился Вилли. – Мы же не можем сказать, что были здесь. В школе думают, что я лежу с температурой дома.

– Хватит! – крикнула Соня. – Это не мужчина, – выдавила она. – Это женщина.

И правда. С черепа свисали длинные пряди. Носа и щёк не было. Кожистая рука женщины лежала на руле и словно указывала прямо на Грегора. Пустые глазницы смотрели на него из темноты так, будто она силилась ему прошептать – Вытащи меня отсюда наконец.

ГЛАВА 7

Тимо опустился за кухонный стол.

– Где ты была вчера вечером? – Он был свежевыбрит, пахло лосьоном после бритья; серые джинсы, чёрная рубашка. – Я тебе несколько раз звонил, а тебя не было дома.

Микаэла понятия не имела, что у него на сегодня за планы. На поиски работы он точно не отправится.

– Я была у Инге. Она приложила мне лёд.

– У этой полоумной старухи? – Тимо смерил её взглядом. – Уже не так страшно. Иди-ка сюда, Микки. – Он протянул руку и притянул её к себе. – Прости за вчерашнее. Знаю, я перегнул. Обещал ведь, что больше не буду срываться… но… мне сейчас несладко. Ты же понимаешь. Ты потеряла работу, а тут ещё эта история с твоей дочерью.

– Да всё нормально. – Она попыталась высвободиться.

– Микки, мир – он, знаешь ли, дерьмовый.

– Знаю. – Она вырвалась и подошла к мойке, на которой стоял поднос. – Вот твой завтрак.

Он поковырял вилкой омлет.

– А ты что же?

– Аппетита нет. – Она поставила перед ним стакан апельсинового сока рядом с кофе и вышла из кухни.

В прихожей Микаэла опустилась на скамеечку у вешалки, дышала так тихо, как могла… и слушала. Тимо шуршал газетой, постукивал вилкой по тарелке, прихлёбывал кофе.

Да пей же ты!

Наконец донёсся звук – он подвинул стакан с соком по столу. И в этот самый миг зазвонил его мобильный.

Дерьмо! Чёрт побери!

Тимо говорил с минуту, но из его слов она расслышала только, что подъедет на машине через час. Затем снова принялся за еду.

Минут через десять он наконец взялся за сок. Микаэла вытянула шею и затаила дыхание. Она слышала, как он глотает. Время тянулось. Он шуршал газетой.

– Микаэла?

Она вздрогнула.

– Микаэла! – Голос у него надтреснул.

Видимо, совсем худо – не зовёт, как обычно, «Микки».

Она не шелохнулась, чувствуя, как холодеют пальцы и колотится сердце.

– Микаэла!

Молчание.

– Микаэла? Чёрт… проклятье… – выдавил он. – О, господи… – И застонал.

Не надо было рвать фотографию Натали.

Послышалось, как он попытался встать. Чашка слетела со стола и разбилась об пол. Ложка со звоном проскакала по плитке.

– Мика…! – заорал он, но голос сорвался.

Затем всё стихло.

Микаэла поднялась, подошла к косяку и заглянула на кухню. Тимо уткнулся подбородком в тарелку. Глаза закрыты, дыхание глубокое, ровное.

Тихо ступая, она вошла, обогнула осколки на полу. Осторожно коснулась его запястья и нащупала пульс. Боялась, что он вот-вот вскинется с закаченными глазами и схватит её, – но ничего не происходило.

Она выключила его мобильный. Тот, кто звонил, наверняка попробует ещё раз, а будить Тимо нельзя.

Затем взяла список покупок, что Тимо составил для неё с утра, и нацарапала на нём записку. Всего три фразы:

«Я тебя понимаю – но и ты должен понять меня. Я не вернусь. Прости.»

Пустой блистер из-под снотворного полетел в мусорное ведро. На всякий случай она выдавила все таблетки, до единой. Тимо выпил две трети сока. Если его не вырвет, действия хватит надолго.

Убедившись ещё раз, что он спит мёртвым сном, Микаэла прошла в спальню, выволокла из-под кровати чемодан и швырнула его на одеяло. Сложила обувь, одежду, прочие пожитки из шкафа и ящиков.

Между прокладками – там, куда Тимо ни за что бы не сунулся, – лежали триста пятьдесят евро. Она копила их украдкой, целый год, откладывая по пять евро с каждой более-менее крупной покупки, за которую всё равно платила из собственной зарплаты. На свой личный план побега, который время от времени всё настойчивее лез ей в голову. Особенно после таких вечеров, как вчерашний.

Была у неё и небольшая подработка – узнай о ней Тимо, он не ограничился бы парой пощёчин. Один нотариус, чью мать она когда-то выхаживала в доме престарелых, время от времени давал ей переводить письма с чешского на немецкий – выходило без малого сто евро в месяц. Своего счёта у неё не было, и деньги она всякий раз вносила наличными в банке – на имя Натали. Большего сделать для дочерей она не могла.

Микаэла затолкала в чемодан косметичку и единственные свои сокровища: книги с тумбочки и скромные мамины украшения. Из папки с документами в гостиной достала загранпаспорт, свидетельство о рождении, справку о гражданстве, чешский школьный аттестат и трудовые книжки. Сверху положила фотоальбом – тот самый, из которого Тимо повырывал снимки её дочерей.

И всё же кое-какие воспоминания в нём уцелели. Фотографии её первого мужа, пожелтевшие снимки её собственной юности. Говорили, она была хорошенькой – сама судить об этом не могла. Вместо того чтобы стараться быть красивой, она всю жизнь стремилась безупречно работать. На службе, в браке, в материнстве – и во всех трёх ипостасях потерпела крах.

Микаэла окинула чемодан взглядом. Заполнен едва на три четверти. Можно было бы запихнуть туда ещё что-нибудь – да только больше у неё ничего и не было.

Сорок лет, а всё, чего я добилась в жизни, не заполнило даже одного чемодана.

Она застегнула молнию и поставила чемодан в прихожей у входной двери. Из куртки Тимо в гардеробной вытащила ключи от его «Опеля», из бумажника – техпаспорт. На мгновение задумалась: не прихватить ли заодно и наличные из его портмоне.

В конце концов, это мои деньги, и часть из них принадлежит мне по праву. А там, куда я еду, пригодится каждый цент.

И тут её осенило.

Шкатулка!

По спине пробежал холодок. Жестяная шкатулка с висячим замком, что уже два года лежала в кабинете Тимо, в комоде, под его старой формой.

Заглянуть, прежде чем уйти? Если не сейчас, то когда?

Кабинет всегда был заперт, но она знала, где Тимо держит ключ. Прошла мимо кухни, мельком глянула на стол, за которым он по-прежнему спал, и открыла электрощиток в прихожей. Тумблеры покрывала пыль. Под ними и лежал ключ.

Микаэла отперла кабинет и вошла. В бывшей детской пахло маслом и железом. Она отодвинула стопку мотоциклетных журналов и выдвинула ящик комода. И верно – под одеждой Тимо по-прежнему лежала старая жестянка. Внутрь Микаэла никогда не заглядывала, но давно подозревала, что её содержимое как-то связано с его отстранением от службы.

Коробка была размером с две обувные. Микаэле потребовалось пять минут, чтобы отжать большой отвёрткой висячий замок. При этом погнулась и сама рамка – но теперь это не имело значения. Если всё пройдёт как задумано, Тимо она больше не увидит.

Она осторожно подняла помятую крышку. Сколько раз она представляла, что может оказаться внутри. Украшения, скажем, или пакетики с героином, которые Тимо за годы службы прикарманивал во время обысков. Или пропавшие фотографии Натали и Даны. Но она ошиблась.

Первое, что бросилось в глаза, – порножурналы. Особо это её не шокировало – вкусы Тимо она знала. А вот поверх них лежало кое-что ещё. Не веря собственным глазам, Микаэла вытащила толстую пачку купюр и пролистала. Сотни, двухсотки, даже пятисотки. Часть совершенно новые, часть потрёпанные. В общей сложности тысяч пятнадцать, не меньше.

Рядом – две сберкнижки с кодовым словом, на каждой по пять тысяч евро. У Микаэлы будто почву из-под ног выбило.

Он же твердил, что у него ни гроша, что мы три месяца как просрочили квартплату. И за это вчера мне надавали пощёчин?

Вообще-то ей хватило бы и пары сотен евро – заправить машину и снять дешёвое жильё. Но почему бы не взять больше? Или всё? Сердце забилось чаще. Тимо годами сидел у неё на шее, не отдавал ей даже её собственного заработка. А решить, сколько и трогать ли вообще эти деньги, она сможет и потом.

Микаэла сложила купюры и сунула толстую пачку в задний карман джинсов. Затем взяла обе сберкнижки. С одними этими деньгами он спокойно протянет какое-то время.

Будь честна с собой, Микаэла. Тебе этого хочется? Он найдёт другую и снова сядет ей на шею.

Обаяния ему было не занимать – поначалу, во всяком случае, пока он не начнёт лупить её по лицу, чтобы другим мужчинам она перестала казаться привлекательной.

Ему нужен урок. Нет – больше! Я хочу выбить у него почву из-под ног.

Она торопливо порылась в его рабочем столе, нашла ножницы и искромсала сберкнижки в мелкие клочки – точно так же, как он порвал её фотографию Натали. От этой мысли стало легче, и Микаэла едва не рассмеялась вслух, представив лицо Тимо, когда он заглянет в шкатулку.

Просрочили квартплату. И якобы нет денег на новый карбюратор.

Вот теперь – точно нет.

Ему придётся подавать в полицию заявление об утрате, объявлять сберкнижки в банке недействительными, платить судебные сборы – и в лучшем случае получить свои деньги через полгода.

Из любопытства Микаэла сдвинула журналы – посмотреть, насколько толстая под ними пачка, – и наткнулась на новый сюрприз. Вот этот её всерьёз встревожил. Потому что там, на дне, лежал пистолет.

Чёрный металл блестел на свету. Конечно, табельным оружием это быть не могло – табельное Тимо наверняка сдал, когда его отстранили. И всё же этот пистолет с магазином был чертовски на него похож.

Микаэла взяла оружие в руку. Рукоятка была рифлёная, от ствола тянуло маслом. На хромированном стволе значилось: «Walther модель PPK». Служебный пистолет Тимо она видела не раз – когда тот в обеденный перерыв ненадолго забегал домой и ей приходилось «по-быстрому подставиться», как он это называл.

Зарегистрирован ли этот ствол, законно ли он у него? Что-то слабо верится.

Вопрос был только один: пустит ли Тимо оружие в ход, когда проснётся, прочтёт записку, увидит вскрытую жестянку в шкафу? Пропавшие деньги, изрезанные сберкнижки?

Лучше забери его с собой.

Микаэла прикусила ноготь.

Чёрт.

Время уходило, она давно должна была быть в пути. В конце концов она несколько раз попробовала вставить магазин – пока тот не защёлкнулся в рукоятке. «Вальтер» удобно лёг в ладонь. Ощущение было жуткое – и в то же время оно придавало силы и уверенности; того и другого ей понадобится с избытком. По рукам пробежали мурашки.

Ты и так уже зашла слишком далеко. И если решишься ещё и на это, – внушала она себе, – жалеть нельзя. Никогда.

Хорошо. Никогда не жалей. Что бы ни сделала.

Она закрыла шкатулку и снова спрятала её под бельём Тимо. Пистолет вынесла в прихожую и сунула в наружный карман чемодана. Колени подгибались, руки дрожали, когда она запирала кабинет и возвращала ключ в электрощиток.

Всё, готово – оставалось накинуть пальто, обуться. И прочь из этой квартиры!

Она заглянула на кухню.

Пятнадцать тысяч евро наличными и две сберкнижки лежат у тебя в шкафу – а ты бьёшь меня по лицу за то, что мы якобы просрочили квартплату.

Микаэла снова вошла, взяла чёрный фломастер и зачеркнула две фразы из своей записки.

«Я тебя понимаю – но и ты должен понять меня. Я не вернусь. Прости.»

Десять минут спустя она сидела в машине Тимо, припаркованной перед домом.

Нет – в моей машине, по крайней мере на ближайшие дни и недели.

Чемодан лежал на заднем сиденье. Из бокового кармана Микаэла достала фотографию Натали, склеенную скотчем, и закрепила её на приборной панели в пустом держателе для телефона. Долго вглядывалась в холодные глаза дочери и желала, чтобы та смогла ответить ей взглядом. Чтобы Натали посмотрела на неё, и губы её шевельнулись.

Мама, я тебя прощаю.

Но этого не случится – на свете нет ничего, чем она могла бы искупить свою вину. Зато одно ей по силам: найти Дану, которая где-то совсем одна в Лейпциге.

Весь последний год Микаэла раз в неделю созванивалась с дочерями – тайком, чтобы Тимо не пронюхал. В последнем разговоре с Даной, восемь дней назад, всё, по её словам, было в порядке. С тех пор Микаэла попадала только на автоответчик, а Дана не перезванивала ни на домашний, ни на её мобильный.

Моя малышка не должна закончить как Натали. Мы с Даной начнём всё заново. Это – и только это – даст мне силы жить дальше.

Микаэла провела пальцем по фотографии Натали.

Я узнаю, почему тебя больше нет. И сделаю всё, чтобы найти того, кто с тобой это сделал.

Теперь оставалось только не дать Тимо себя выследить. А он будет искать. Иначе он попросту не умеет. Она знала его достаточно, чтобы понимать: как только он очнётся, это станет смыслом его новой жизни. А связей у бывшего сотрудника уголовной полиции хватит, чтобы её отыскать.

Но есть один способ…

Ей пришла в голову безумная мысль. Микаэла быстро взглянула на приборную доску. 10:15.

Наверняка ещё спит. Надо ещё раз вернуться в квартиру.

Она торопливо выскочила из машины и побежала к подъезду.

У двери прижалась ухом к дереву и прислушалась. Внутри – ни звука. Осторожно отперла замок и проскользнула в прихожую.

Нехорошее предчувствие подсказывало: место Тимо за столом окажется пустым, он уже прочёл записку, нашёл взломанную шкатулку – и в эту самую секунду стоит у неё за спиной.

Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно на улице.

Может, идея вернуться оказалась не такой уж удачной.

Микаэла заглянула на кухню – и плечи у неё опустились. Тимо по-прежнему лежал подбородком на столе. Только голову повернул. Запахло рвотой, и в тот же миг из его горла вырвался булькающий звук. Тело его содрогнулось. По столу расплывалась бурая лужа, стекая через край на пол.

Дерьмо! Тимо вытошнит таблетки. Надо торопиться.

Она схватила трубку домашнего телефона, что стоял в прихожей на комоде, и набрала номер, который и через столько лет помнила наизусть.

В трубке загудело.

– Добрый день, – раздался женский голос на том конце.

– Привет, Зузана.

Зузана была её лучшей подругой. Они вместе ходили в школу и вместе закончили в Праге училище медицинских лаборантов. Зузане удалось сохранить место в лаборатории, Микаэла свою работу потеряла. Если бы врач, у которого она потом служила, не ушёл на пенсию раньше срока, она, наверное, никогда не уговорила бы мужа воспользоваться этим шансом в Германии.

В последний раз они с Зузаной говорили год назад. Та, понятное дело, удивилась. Микаэла то и дело поглядывала на кухню, и пульс у неё подскакивал при каждом шорохе, но они немного посудачили о былом. Когда снова донеслось бульканье, Микаэла торопливо попрощалась и положила трубку.

Она вытерла со лба холодный пот. Пальцы тоже были ледяные.