Текст книги "Осень возмездия (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 2

Вместо того чтобы идти обедать, Пуласки заехал домой, принял душ и переоделся. Теперь он стоял в лифте с папкой в руке и спускался в подвал судебно-медицинского отделения.

Допрос пожилой супружеской пары занял всего полчаса. На своей лодке они ухитрились окончательно заблудиться в лейпцигских речных протоках. Вообще-то они собирались пройти по Эльстеру и каналам через пойму к озеру Коспуденер-Зе. До какой же степени надо быть безумным?

У них кончилось дизельное топливо, и они целые сутки простояли на якоре под мостом Цеппелинбрюкке. Просто так. На следующее утро они заправили бак, но мотор уже не пожелал заводиться. Тогда-то они и заметили труп в ветвях и вызвали полицию.

Патрульная машина отвезла парочку обратно к лодке, а Пуласки отправился в судебно-медицинское отделение. Опыт подсказывал ему: эти двое стариков к убийству непричастны, а тело сбросили в Эльстер несколькими километрами выше по течению. Пуласки прикинул, что случилось это в ночь накануне, но подробности наверняка уже могла сообщить Майке.

К тому же он знал, кем была погибшая. Молодая женщина из Берлина. Без малого девятнадцать лет. По отпечаткам пальцев он установил: это некая Натали Сукова, ранее судимая за хранение наркотиков. Родом она была из Чехии, а пять лет назад вместе с матерью перебралась в Берлин. Больше о ней ничего известно не было.

Берлинские коллеги Пуласки разыскали мать девушки. Как это часто бывало, та отказывалась верить, пока не убедится сама. Поэтому мать сразу же приехала. Сейчас она уже находилась в судебно-медицинском отделении. Пуласки это было на руку: он мог тут же лично ее допросить.

Он вышел из кабины лифта и направился к моргу. Зажав папку под мышкой, толкнул дверь.

В помещении стоял удушливый больничный запах; с тех пор как умерла жена, Пуласки не мог его выносить.

Нижние этажи Университетской клиники Лейпцига были владениями Майке. Сейчас она выдвигала лоток из хромированного стенного шкафа. Рядом стояла женщина – вероятно, мать Натали.

Родители всегда выглядели воплощенным несчастьем, когда им приходилось опознавать в морге собственного ребенка. Пуласки достаточно было представить, что пережил бы он сам, если бы Майке откинула простыню, а под ней оказалось бледное, безжизненное лицо Ясмин.

Но эта женщина выглядела иначе. В ней было не только горе – ее словно изнутри разъедала вина.

– Вы понимаете, что я говорю? – громко спросила Майке и указала на свои губы.

Видимо, она полагала, что ее слова дойдут вернее, если говорить погромче и нарочито выделять каждый слог, как при разговоре с тугодумом.

Женщина едва заметно кивнула и отвела в сторону длинные, смоляно-черные волосы. Ее внешность сбила Пуласки с толку.

Майке посмотрела на него.

– Все в порядке?

– Да.

Пуласки подошел ближе и снова взглянул на женщину сбоку.

Жесткие черты, – вот первое, что пришло ему в голову. Но под этой гранитной маской скрывалась красота, напомнившая ему покойную жену. Когда-то мать Натали наверняка была необыкновенно привлекательна. До чего же мерзкой бывает жизнь.

Он дал бы ей чуть за сорок. Высокая, стройная, с длинными ресницами, темными бровями; глаза сверкали завораживающе, как непостижимая водная гладь.

Он подошел к женщине и протянул руку. Пальцы у нее были тонкие, кожа шершавая, рукопожатие крепкое.

– Добрый день. Меня зовут Пуласки. Это я сообщил коллегам в Берлин.

Знай он хоть слово по-чешски, сейчас оно пришлось бы к месту.

Она смерила его бесстрастным взглядом.

– Микаэла.

Больше она ничего не сказала – только «Микаэла», с восточноевропейским акцентом и таким тоном, который давал понять: добавить тут нечего.

– Ладно.

Майке бросила на Пуласки взгляд: этой женщине еще не сообщили подробностей того, что случилось с ее дочерью.

Но Пуласки было ясно: Микаэла уже догадывалась. Он видел это по ее глазам.

Майке откинула простыню. Лаборанты судебно-медицинского отделения уже обмыли тело, и от него больше не тянуло водорослями и сточными водами. В свете потолочной лампы перед ними лежало белое лицо с закрытыми глазами и обмякшими чертами.

Микаэла по-прежнему смотрела вниз бесстрастно. Обычно за этим следовали крики, всхлипы, тяжелые вздохи или нервный срыв. Но не сейчас.

Микаэла смотрела на мертвое лицо молодой женщины так, будто хотела… нет, будто должна была навсегда запомнить этот образ.

Майке растерянно взглянула на Пуласки. Ты ведь сказал, что это мать!

Сам Пуласки на миг усомнился. Потом Микаэла протянула руку и нежно коснулась щеки мертвой, словно хотела разбудить ее. Просыпайся, малышка, тебе скоро в школу.

Затем Микаэла стянула простыню до конца. Потолочный свет отражался в белой плоти мертвой. На коленях, бедре и костяшках пальцев ног под кожей проступали серые пятна – когда-то они были синими; следы переломов.

Натали не падала и не попадала под машину. Кто-то намеренно ломал ей кости… одну за другой… незадолго до смерти.

Пуласки видел: Микаэла разглядывает мертвую так, как может смотреть только мать. Наверняка от нее не укрылись следы уколов на тыльной стороне ладони Натали и в локтевом сгибе. Девушка была зависима. От чего именно – покажет анализ крови.

– Соболезную, – хрипло произнес Пуласки.

Он сунул руку в карман, достал ингалятор и глубоко затянулся.

Майке откашлялась.

– Ей были…

Пуласки едва заметно покачал головой. Сейчас было не время говорить о переломах. И тем более – о том, что обнаружила Майке: убийца склеил Натали пальцы на руках и ногах. Зачем? Пуласки пока не имел ни малейшего понятия.

– Она умерла от трех проколов, – поправилась судмедэксперт и указала на пах, тыльную сторону ладони и сонную артерию – там располагались крупные кровоподтеки. – Она истекла кровью.

Скорее уж убийца дал ей истечь кровью.

Судмедэксперт снова накрыла тело простыней, оставив открытой только голову.

Микаэла подняла взгляд.

– Я хочу знать всё.

Родственники всегда хотели знать всё… поначалу. А потом были бы рады, если бы никогда не спрашивали. Пуласки кивнул.

– Ваша дочь принимала наркотики. Ее тело пролежало около тридцати часов в воде Эльстербеккена, – объяснила Майке. – Она была привязана нейлоновой веревкой к какому-то, как мы предполагаем, тяжелому предмету. Из-за подводного течения веревка, вероятно, перетерлась об острый металлический край. Иначе мы нашли бы ее не так скоро. На данный момент больше ничего сказать не можем.

– Во всяком случае, это было не самоубийство, – добавил Пуласки.

У него было к этой женщине множество вопросов, но они могли подождать, пока они сядут у него в кабинете за чашкой кофе.

– Через несколько дней вам нужно будет приехать еще раз.

Майке подчеркнула каждый слог. Похоже, она все еще не поняла, что Микаэла понимает каждое слово. Немногословность вовсе не означала глупости.

Лоб Микаэлы прорезали складки.

– У меня нет денег еще на одну поездку из Берлина.

Она говорила на хорошем немецком, хоть и с резким чешским акцентом.

– Билет в одну сторону на ICE стоит сорок семь евро. Уж вы, наверное…

– Мой муж безработный. Я работаю уборщицей.

– Ну что я могу сказать? – Майке непонимающе пожала плечами. – Вам придется приехать. У уголовной полиции наверняка будут еще вопросы. Кроме того, вам нужно будет заняться перевозкой тела, когда мы его отпустим. Или ее должны похоронить здесь, в Лейпциге? Вы…

Пуласки перебил ее:

– Предлагаю обсудить это у меня в кабинете. У меня к вам все равно есть несколько вопросов. Это займет всего час. А потом мы наверняка найдем способ, чтобы комиссариат возместил вам расходы на дорогу. Согласны?

Микаэла кивнула.

Эта женщина ему нравилась.

– Вы голодны?

Она покачала головой.

– Хотите чего-нибудь выпить?

Она снова покачала головой.

Пуласки перехватил недоуменный взгляд Майке. С одной стороны, она проводила столько времени с мертвыми, что с годами притупилась к чувствам живых. С другой – после работы она уже не раз ему звонила. Насколько ему было известно, Майке жила одна.

Привет, мой герой. Не хочешь выпить пива в каком-нибудь кабаке?

От Университетской клиники до Димитроффштрассе было всего пятнадцать минут пешком, но он всегда отказывался. Во-первых, он не пил пиво – только кофе, литрами, хотя кислотность у него и так зашкаливала.

А во-вторых, после смерти Карин он годами сидел дома один и пялился на ее фотографии, которые прятал от дочери в ящике стола. Теперь он уже пережил смерть Карин – но Майке просто была не той женщиной. Тем более странным для нее, должно быть, казалось сейчас, что он любезен с другими.

– Ладно, тогда я провожу вас к выходу, – сказал он.

Микаэла остановилась.

– Мне нужно еще кое-что… пожалуйста.

Пуласки обернулся к ней.

– Что именно?

– Фотография Натали.

Они с Майке переглянулись.

– Мы не нашли при вашей дочери удостоверения. Даже не знаем, как и когда она приехала из Берлина.

– Они уехали в Лейпциг год назад, – сказала Микаэла.

– Они? – переспросил Пуласки.

– Натали и ее младшая сестра Дана. Ей шестнадцать.

– У вас две дочери? – Пуласки удивленно посмотрел на нее. – Вы знаете, где они жили?

Микаэла покачала головой. Теперь она впервые посмотрела ему прямо в глаза – Вы нашли Дану?

– Нет.

Дело, похоже, оказывалось сложнее, чем он думал вначале.

– Вы можете дать мне фотографию Натали? – снова попросила она.

Пуласки раскрыл папку судмедэксперта и нашел снимок лица Натали. Волосы у нее еще были спутаны, а свет лампы для вскрытий отражался в мутных зрачках. Помедлив, он протянул Микаэле фотографию.

– Спасибо.

Она мельком взглянула на снимок, сложила его и сунула в сумку.

ГЛАВА 3

Всю дорогу обратно в Берлин Микаэла не отрывала глаз от фотографии и почти не замечала, как за окном проносятся платформы и павильоны ожидания. Только проводник выдернул ее из оцепенения.

Но едва она показала билет, стоимость которого ей действительно возместила уголовная полиция Лейпцига, как снова ушла в фотографию Натали.

Мутные глаза, впалые щеки, стеклянный, неподвижный взгляд, устремленный в далекое никуда. Кожа в синем свете секционной лампы, губы – еще более густого синего оттенка, словно их проморозили насквозь.

Почему это случилось с тобой?

Густые черные волосы Натали лежали вокруг лица растрепанными прядями, будто их разметал ветер. Микаэла больше никогда не сможет их расчесать. Никогда не погладит. Никогда не вдохнет их запах.

И самое страшное: она больше никогда не сможет обнять свою дочь.

Если бы она тогда не уговорила мужа согласиться на работу в Германии и вместе с дочерями перебраться в Берлин. Тогда с ним не случилось бы той аварии. Не было бы и ее второго брака.

Не надо было ей на это соглашаться. Надо было взять детей и вернуться в Чешскую Республику. Там, в худшем случае, она могла бы так же работать уборщицей, как и в Берлине.

В 17:05 она прибыла на Берлинский главный вокзал и сразу пересела на автобус до Груневальда – района вилл, где жили дипломаты, знаменитости и миллионеры.

Смеркалось. Зажглись уличные фонари, и огни витрин и светофоров проплывали мимо Микаэлы. Ее знобило. Чем дальше ехал автобус, тем больше пассажиров выходило, пока в салоне не осталось всего несколько человек.

Те, кто жил здесь, общественным транспортом не пользовались.

Чтобы чем-то себя занять, она написала эсэмэску Тимо.

Только сейчас вернулась – еще заеду к Хайнбрехтам. Потом домой. Люблю тебя.

Последняя фраза была ложью. Она давно уже не любила Тимо. С тех пор как он поднял руку на ее дочерей и обе сбежали из дома.

Но сейчас ей нужны были понимание и хоть немного тепла. Иначе она сорвется. Может быть, хотя бы сегодня вечером Тимо найдет для нее время – просто поговорит с ней или выслушает и даст выплакаться.

Большего она не хотела.

Автобус довез ее до Пюклерштрассе. Неподалеку от остановки располагалась вилла Хайнбрехтов: два этажа, балкон, веранда и маленький палисадник.

«Мерседес» хозяина дома стоял за коваными воротами, на подъездной дорожке, и казался там темным чудовищем. Только в кабинете господина Хайнбрехта горела настольная лампа; в остальных окнах отражался свет уличных фонарей.

Вообще-то Микаэла с самого утра должна была убирать весь дом, но визит берлинской уголовной полиции нарушил все планы. Сначала она решила, что полицейские хотят поговорить с хозяином, однако они пришли к ней.

В Лейпциге нашли тело вашей дочери. У коллег есть несколько вопросов. Если возможно, вам следует поехать в Лейпциг.

Она оставила в холле Хайнбрехтов рукописную записку и отправилась на вокзал. Поездка в Саксонию, визит в институт судебной медицины, допрос у этого Пуласки. А потом жизнь пошла своим чередом – по крайней мере, для всех остальных.

До того как вечером вернется хозяйка, Микаэла должна была хотя бы убрать посуду на кухне и перестелить кровати в спальне.

Дерьмо! – выругалась она про себя. Да, черт, и сушильную машину тоже надо разгрузить.

Она снова подумала о Натали. Сколько раз она стирала и гладила платьица своей маленькой девочки? И как быстро та выросла!

Слезы подступали к глазам, когда она входила в дом и переодевалась в комнатке для прислуги, словно ничего не произошло.

Она была человеком обязательным, а работа могла отвлечь. В поезде у нее и так было несколько часов, чтобы обо всем подумать. Теперь Микаэла не скажет ни слова. Ее работодатели никогда не проявляли сочувствия к чужим бедам, а потерять это место она не могла.

Кухней она занялась как в трансе. Мысли были совсем не здесь.

Закончив, она поднялась на верхний этаж, в спальни. Проклятье, белье все еще лежало в подвале, скомканное в сушилке. Но раз уж Микаэла уже была наверху, в прачечную она сходит потом.

Она быстро стянула простыню с матраса.

Натали, где ты спала весь последний год? Уж точно не в такой теплой, мягкой постели. Дана все это время была с тобой? Но где она теперь? На ваш мобильный она не отвечает.

Вдруг рядом возник Хайнбрехт, и Микаэла едва не вскрикнула. Руки у нее задрожали. Простыня выскользнула и упала на кровать.

Она даже не слышала, как за спиной открылась дверь. Нервы. Она была совсем на пределе.

Тяжелые парчовые шторы были задернуты. Снаружи уже стояла глухая ночь, и на прикроватной тумбочке горела лишь лампа с оранжевыми кистями.

– Микаэла, ну что ты.

Хайнбрехт взял ее за руки.

Кожа у него была мягкая и теплая. И все равно она ненавидела его прикосновения.

Ему было за шестьдесят, и он служил в уголовной полиции, как когда-то Тимо. Они были знакомы. Тимо и устроил ее на эту работу.

Но Хайнбрехт был не рядовым сотрудником, а какой-то большой шишкой. Впрочем, на его совершенно невзрачной внешности это никак не отражалось. Сухой голос, потрескавшиеся губы, землистая кожа и абсолютно бесстрастное лицо.

Как всегда, когда он по вечерам работал дома, на нем были костюм, кожаные туфли и галстук.

– Ну-ну, успокойся.

Он словно невзначай провел пальцами по тыльной стороне ее ладони.

Она отпрянула.

– Ты плачешь.

Он стер у нее слезу.

– Я так тебя напугал, дитя мое?

Дитя мое.

Она знала этот тон. Ненавидела его и горячо надеялась, что жена Хайнбрехта скоро вернется. Стоило той появиться в доме, он оставлял Микаэлу в покое.

– Простите, что я бросила работу, но у меня случилось срочное дело. Мне пришлось ехать в Лейпциг.

Он улыбнулся.

– Надо было оставить записку.

Она сглотнула.

– Я оставила. В холле…

Он шагнул ближе. Прядь упала ему на лоб. Остальные редкие волосы были зачесаны поперек головы.

Она чувствовала его дыхание. Он явно недавно пользовался ополаскивателем рта, но старый, гнилой запах все равно проступал сквозь мятную свежесть. И уже никогда не исчезнет.

– Тебе не кажется, что ты должна извиниться передо мной за свое отсутствие?

Он убрал волосы с ее шеи.

– Опоздать на шесть, семь часов… Работа стоит… а я тут переживал за тебя.

Он наклонился и поцеловал ее в шею.

– Нет, пожалуйста, не надо!

Она зажмурилась, чувствуя на коже его сухие губы и запах пота под костюмом.

– Пожалуйста, не надо.

– Что такое? – выдохнул он. – Я же ничего тебе не делаю.

В ту же секунду он положил ладонь ей на бедра и попытался прижать к себе.

Она вскрикнула и вскинула руку. Возможно, даже ударила бы его, но он перехватил ее запястье и крепко сжал.

– Я же сказал, – процедил он сквозь зубы, – что ничего тебе не делаю. Что ты так ломаешься?

– Отпустите меня, – всхлипнула она.

– Я хотел всего лишь быть с тобой немного ласковым, а ты сразу все понимаешь не так.

В его голосе прозвучал упрек.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась фрау Хайнбрехт. Она была еще в пальто. Эта маленькая женщина держала дом в ежовых рукавицах, и сейчас ее лицо вполне соответствовало заведенным в доме порядкам.

– Что, черт возьми, здесь происходит? Комнаты не убраны, в сушилке гора белья… И что, позвольте спросить, вы оба тут делаете?

Она вошла и посмотрела на смятую постель.

Хайнбрехт все еще сжимал руку Микаэлы.

– Простите, – начала Микаэла. – Мне срочно пришлось…

– Да ей деньги понадобились! – выкрикнул Хайнбрехт. – И я застал эту дрянь, когда она рылась в твоей шкатулке с украшениями.

Лицо его стало пунцовым, а жилы на шее вздулись под кожей темно-красными корявыми ветвями.

– Мои украшения? – переспросила хозяйка.

Несколько секунд Микаэла не могла понять, что происходит. Деньги? Какая шкатулка?

Она посмотрела на тумбочку хозяйки. И тогда поняла.

Хайнбрехт свободной рукой уже открыл шкатулку и вынул брошь.

– Вот это было у нее в руке, когда я случайно вошел в спальню.

– Это…

Микаэла судорожно вдохнула.

– Это правда? – спросила хозяйка.

– Нет, конечно нет.

– Тогда как вы объясните, что мой муж держит вас за руку?

– Я… я… – выдавила Микаэла, но больше не смогла произнести ни звука.

Наконец Хайнбрехт отпустил ее.

– Я сразу говорил тебе, что не надо брать никого из Восточного блока. Они ненадежные: опаздывают, а то и вовсе не приходят, да еще и обкрадывают тебя.

Микаэла потерла запястье.

– Я ничего не крала.

Мысли заметались. Хайнбрехт уже столько раз к ней приставал, но на этот раз зашел слишком далеко. Его жена наконец должна узнать правду.

– Ваш муж хотел меня…

Но дальше слова не пошли. Ведь бывали и минуты, когда он был с ней добр и участлив.

– Что? Я? – возмутился он и вскинул руки. – Как будто мне нужно связываться с какой-то шлюхой из Восточного блока.

Он посмотрел на жену.

– Марга, ты же знаешь, что я…

– Молчи! – перебила она. – Микаэла, довольно. Лучше соберите вещи и уходите.

– Но хозяйство?

– Завтра я найду другую уборщицу.

– Но я…

– Все!

Фрау Хайнбрехт широко раскрыла глаза.

– Спасибо, но теперь уходите. Я больше не хочу вас здесь видеть.

Опустив голову, Микаэла вышла из спальни.

Если Тимо узнает, что ее уволили, он ей голову оторвет.

ГЛАВА 4

– Тимо, нам надо поговорить.

Микаэла стояла у ряда гаражей муниципального дома, в котором они жили. Поколебавшись, она шагнула в распахнутые ворота.

С потолка свисала голая лампочка. Гараж и сам по себе был тесный, а заваленный инструментом, канистрами и старым железным хламом – и подавно: места хватало только одному.

На Тимо был старый полицейский комбинезон, в котором он возился с техникой. Склонившись над мотоциклом, он отвинчивал номерной знак. Большие руки были перепачканы маслом.

Два года назад его отстранили от службы, и с тех пор работы он так и не нашёл, – но за собой следил. По-прежнему был подтянут и хорош собой – пока не брался за гаечный ключ.

Он ещё какое-то время повозился с двигателем, прежде чем обернуться.

– О чём? – Он взглянул на наручные часы. – Поздно уже.

– Знаю, прости. Я только что от Хайнбрехтов.

– Записку твою прочитал. Поужинал сам.

– Прости.

– Да ладно. Что у тебя такое срочное?

– Госпожа Хайнбрехт меня уволила.

Он отложил гаечный ключ. На лице – ни тени чувства. Теоретически он мог бы сказать: «Ничего страшного, Микки, эта работа всё равно была не для тебя; не переживай, найдём что-нибудь другое» – или что-то в этом духе. Но шансы на это были невелики. Тимо был не из тех, кто склонен входить в положение. Особенно когда речь шла о деньгах.

Он провёл рукавом по губам и размазал масло по острой бородке.

– Что-что?

– Они меня выставили.

Он подошёл ближе и склонил голову набок.

– Ты потеряла работу? Какого чёрта?

– Тише, – прошептала она.

– Да хрен с ними, с соседями, пошли они все! – заорал он. – Как можно быть такой дурой и потерять такое место? Тебе же надо было только убираться. Господи, Микки, это-то ты умеешь! Постирать, погладить, шваброй помахать. Что в этом сложного – уж всяко проще, чем в доме престарелых.

– Хайнбрехт сказала, что я что-то украла.

Тимо понизил голос. Когда он говорил тихо, это было опасно.

– А ты украла?

– Конечно нет.

А вот облапать он меня хотел. Но об этом она Тимо не расскажет. Не хватало ещё навести его на бредовую мысль, будто она нарочно строила Хайнбрехту глазки и занималась в этом доме не одной только уборкой. С него станется. Он всегда был ревнивцем – даже к таким мужикам, как Хайнбрехт, что был на голову ниже и на двадцать лет старше.

– Как можно так бездарно про…бать такое место? Хайнбрехты живут в Грюневальде! Понимаешь, что это значит? В этом районе тебе теперь работы вовек не видать.

– Тимо, я завтра же подам заявку в другое место.

– Удачи, – выплюнул он. – Думаешь, это так просто?

– А пока буду получать пособие по безработице и…

– Ничего ты не будешь получать! – крикнул он. И тише: – Ты там не была оформлена.

– Что? Я… – Она задохнулась. – Ты же сам меня туда устроил…

И тут до неё вдруг дошло. Я работала «в чёрную». Потому-то Тимо и получал её зарплату наличными, в руки.

– Ну вот, теперь ты в курсе. Мы в полной заднице.

– Тимо, не выражайся!

– В заднице! – крикнул он. – За квартиру не плачено три месяца, а весной этой колымаге нужен новый карбюратор.

– Ты же говорил, что я там оформлена.

– Значит, соврал.

– Ты обещал больше никогда не врать!

– Ну значит, и насчёт этого соврал.

– Но ты…

– Да заткнись ты на… – Он замахнулся, но в последний момент удержался.

Микаэла не отшатнулась – наоборот, холодно посмотрела ему в глаза. Год назад, когда дочери сбежали из дома, он поклялся больше никогда её не бить. Слово держал – но она дала себе зарок: уйдёт, если он только посмеет ещё раз её тронуть.

В эту минуту блеск в его глазах напомнил ей взгляд отца. В Тимо сидела та же ярость, что и в её старике, который частенько избивал мать до синяков. Эти двое были во многом похожи – и в плохом, и в хорошем. Может, потому Микаэлу к Тимо поначалу и потянуло. Тогда, когда он был ещё совсем другим.

Тимо так и держал руку поднятой. Но не ударил. Пока сдерживался. Только надолго ли?

– Меня знобит, я пойду наверх, – сказала она и отвернулась.

– Правильно: «мне зябко», – поправил он.

– Да.

– И убери этот свинарник на кухне! – крикнул он ей вслед.

Не сказав ни слова, она вошла в подъезд и поднялась по лестнице к себе. В нос ударил запах яичницы и подгоревшего бекона. В мойке громоздилась посуда после ужина Тимо. С чистотой на кухне он не церемонился.

Она сбросила пальто, опустилась на скамью и в тусклом свете вытяжки уставилась на фотографию Натали. В голове было так пусто, что не получалось даже думать. Больше всего хотелось плакать, как часто за последние полтора года, – но тело словно говорило: все слёзы давно выплаканы.

Снизу хлопнула подъездная дверь, и она вскинула голову. По лестнице загрохотали тяжёлые шаги. В замке звякнул ключ – и Тимо вошёл в их маленькую трёхкомнатную квартиру.

Год назад он устроил в детской Натали и Даны кабинет: там стояли два компьютера, а в шкафах он держал инструмент и запчасти. До службы в полиции он работал автомехаником – а теперь время от времени подрабатывал «в чёрную».

Он зашёл в ванную, вымыл руки, потом вернулся на кухню, налил из холодильника стакан молока. Бросил короткий взгляд на гору посуды, сел напротив неё за стол, взял с подоконника журнал о мотоспорте и принялся листать. Подписку она подарила ему два года назад на день рождения.

– Ты даже не спрашиваешь, как всё прошло, – сказала она спустя какое-то время.

– У Хайнбрехтов?

– Нет, в Лейпциге.

– Ну и как?

– Тело, которое нашли, – это правда моя дочь.

Он лишь скривил губы и продолжал листать.

– Она мертва! – сказала она.

Он на миг поднял глаза.

– Да, я слышал. Только тебя это, похоже, не очень-то трогает.

В горле и во рту пересохло.

– Тебя, я смотрю, тоже.

– Так это и не моя дочь.

Она вскочила.

– Если бы ты их обеих не лупил, они бы не сбежали. Натали кололась. Не знаю, откуда брала. А потом её кто-то убил и сбросил в реку.

– Я тебе всегда говорил, что из неё ничего путного не выйдет, – пробормотал он. – Небось в Лейпциге пошла на панель.

– Нет, не пошла! Только не моя Натали! – Она сунула ему фотографию под нос. – Посмотри на неё! Из неё всю кровь выпустили.

– Что ты лезешь? – рявкнул он. – Зачем ты притащила эту фотографию домой?

– Сам знаешь, зачем. – На глаза вдруг навернулись слёзы. – Все остальные снимки Натали и Даны ты выбросил.

– Чтобы ты их забыла. От этих девок тебе одно горе было.

– Горе? Как я могу забыть собственных дочерей?

Тимо схватил снимок и дважды разорвал его. Каждый разрыв отдавался у Микаэлы в нутре, как удар. Она оцепенело смотрела, как он смахнул обрывки со стола и они медленно опустились на пол.

– Это единственная память, что у меня осталась о Натали. – Она нагнулась, подняла обрывки и прижала к груди.

– Вот-вот, береги. Привыкай. Скоро и Дана будет так же выглядеть.

– Ты не должен был мешать мне поехать к ним в Лейпциг.

– У тебя была работа, и нам нужны были деньги.

– Хоть один раз!

– А как бы ты их нашла?

– У тебя же остались связи в полиции. – Она, всхлипывая, осела на стуле. – Тебе нужно было только разрешить мне их искать… и всё.

– Ага, а теперь я ещё и виноват, что эта шалава нажралась наркоты, торговала собой, и какой-то обдолбыш сбросил её в реку?

– Да! – Она вытерла слёзы. – И не смей так говорить о…

Руки Тимо она не увидела. Всё произошло слишком быстро – она почувствовала только боль в лице, от которой мгновенно окаменела.