Текст книги "Осень возмездия (ЛП)"

Автор книги: Андреас Грубер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 26

Прага не походила ни на один другой город в мире. В иных местах люди оживляли дома и улицы; здесь всё было наоборот: город вдыхал жизнь в своих обитателей.

Прага казалась самостоятельным существом – Големом, которого заклинания подняли к мистической жизни из глины и земли. Дышащее создание, оно незаметно проползло сквозь века, почти не меняясь и уж тем более ни к чему не приспосабливаясь.

Улочки здесь были теснее, чем где-либо, арки – уже, а внутренние дворы уходили глубже во мрак зданий. Искусно выкованные железные вывески покачивались на ветру, ставни хлопали, распахиваясь и захлопываясь, а камни домовых стен могли бы рассказать почти столько же, сколько надгробия на кладбищах, где поколения лежали одно поверх другого, словно слои старой древесной коры.

Всё это Пуласки особенно остро почувствовал, когда они в три часа дня добрались до центра и его снова настигло дежавю. Теперь он вспомнил.

Он уже бывал в Праге – много десятилетий назад, когда ещё существовал железный занавес, а сам он был школьником. С одним только железнодорожным билетом и рюкзаком он провёл две ночи в молодёжной гостинице, а потом отправился дальше, в Братиславу.

Господи, как он мог это забыть?

Слишком много событий и ударов судьбы завалили это воспоминание, будто он запихнул своё прошлое в сундук на чердаке и запер крышку. Но теперь шурупы один за другим со скрипом выворачивались из трухлявого дерева.

– Что с вами? – спросила Микаэла.

– Ничего, – буркнул он.

Пуласки поставил машину на подземной парковке рядом с отелем «Вентана» в пражском Старом городе; там они взяли два номера на верхнем этаже.

Интерьер отеля был современным. Кондиционер, мини-бар, плоский экран в номере – всё высшего класса. «Добро пожаловать в Прагу, господин Пуласки», – значилось на экране, и это окончательно отогнало его приступ меланхолии.

Он выключил телевизор и подошёл к окну.

Отсюда открывался вид на Староместскую площадь, обрамлённую достопримечательностями и зданиями всех эпох, с самой разной лепниной. Мелкий дождь смачивал булыжную мостовую. Всего в одном переулке начиналась пешеходная зона.

Крыши домов – с острыми фронтонами, слуховыми окнами, часовыми башенками, эркерами и дымовыми трубами – складывались вместе с красной и жёлтой черепицей в пёструю, причудливую мозаику.

Он надел свежую рубашку, вытащил из чемодана тонкую ветровку, и тут Микаэла уже постучала в смежную дверь.

– Готовы?

– Да, можем идти.

Пистолет PPK Микаэлы и его табельный пистолет остались в сейфе у него дома. Вооружённые одной лишь картой города, они вышли из отеля. Больше, будем надеяться, не понадобится.

Они пошли через пешеходную зону к Еврейскому кладбищу. В отличие от Лейпцига, здесь явственнее пахло осенью. Прелая листва сбивалась комьями у подъездов и в сточных канавах. Каштаны катились по булыжнику.

В воздухе уже угадывались мороз и снег, который, возможно, через несколько недель укроет эту землю.

Пуласки сунул руки в карманы.

– Я уже был здесь, в тогдашней ЧССР, много лет назад.

– Вы говорите по-чешски?

– Ни слова.

– Ладно, не проблема. Я же говорила: это мой родной город. Я буду переводить.

Карта вывела их рядом с кладбищем в узкий переулок. Вокруг не было ни души; только свалявшийся пёс с поджатым хвостом, пригнувшись, трусил впереди и через каждые несколько метров обнюхивал сточную канаву.

– Вы уверены, что нам сюда? – спросил Пуласки.

Микаэла высматривала номера домов.

– Должно быть там, впереди.

Некоторые лавки в переулке были закрыты ржавыми стальными решётками, которые, похоже, не поднимали уже десятилетиями. У самой земли со стены осыпалась сырая штукатурка.

Микаэла остановилась перед букинистической лавкой. Над входом висел фонарь, а на его железном кронштейне – украшенная табличка: «Milan – Knížky», что означало «Книги». Витрина была замызганной, полки за стеклом – пыльными. На них теснились старые книги, которым в сумме наверняка набралось бы несколько тысяч лет.

– И ради этого мы сюда ехали? – проворчал Пуласки. – Хотите купить книжку об исторических татуировках?

Микаэла и сама выглядела не слишком уверенной. Она ещё раз сверилась с адресом, который получила от одного из лейпцигских татуировщиков.

– Но это должно быть здесь.

– Наверняка когда-то и было. Только тип, скорее всего, уже лет десять как окочурился от собственных фосфорных тату.

– Очень смешно!

Она нажала на ручку и открыла скрипучую дверь. Над входом звякнул колокольчик.

Пуласки вошёл следом. В лавке пахло старыми фолиантами, холодным табачным дымом и пылью прошедших столетий. Хватило бы крохотной искры от зажигалки, чтобы здесь вспыхнул настоящий пожар.

Грубо сколоченные стеллажи тянулись до потолка трёхметровой комнаты и прогибались под тяжестью книг.

В дверную щель за ними юркнул тот самый свалявшийся пёс. Пуласки быстро закрыл дверь, и колокольчик звякнул снова.

Из задней комнаты вышел мужчина в серых льняных брюках и вязаном жилете, натянутом на солидное брюхо. Волосы у него сохранились только седым венцом; такая же серая клиновидная бородка была скручена шнурком. Серьга в ухе придавала ему сходство с состарившимся членом байкерской банды.

Пёс приветствовал его хриплым лаем, и мужчина почесал животное за ухом. После этого пёс повалился на одеяло, наполовину прикрывавшее люк в подвал.

– Dobrý den, – поздоровался мужчина скрипучим голосом.

Пуласки коротко кивнул, и разговор взяла на себя Микаэла. Некоторое время они говорили по-чешски, и Пуласки разобрал только «fosfor» и «tetování» – последнее, видимо, означало «татуировка».

Пока они беседовали, он оглядывал лавку и заметил множество книг на немецком. Древние, зачитанные до распада издания Кафки, Майринка, Верфеля и Киша. При виде их он вдруг подумал, что книги переживают людей всего на несколько столетий, прежде чем сами обращаются в пыль.

По тону разговора было ясно: старик не расположен к откровенности. Когда Микаэла заговорила резче, хозяин лавки тоже вспылил. Казалось, ещё мгновение – и он выставит их за дверь. Пёс уже насторожил уши.

Микаэла что-то ответила, и тогда лавочник открыл дверцу шкафчика под прилавком и положил на стол обрез с коротко отпиленными стволами. Словно этого было мало, пёс поднялся и оскалился.

– Тихо! – приказал мужчина по-немецки, и пёс успокоился.

Микаэла тоже умолкла и повернулась к Пуласки. По её выражению лица он понял: поездку в Прагу, как и номер в отеле, они вполне могли бы себе сэкономить.

– Да пошли вы… в вольном пересказе Гёте, – тихо прорычал мужчина из-за прилавка.

У него был мягкий саксонский акцент, с удивлением отметил Пуласки.

Он подошёл ближе, не выпуская из виду ни ружьё, ни руки старика.

– Вы родом из Дрездена? – спросил он.

– Из Хемница, – удивлённо ответил тот.

– Красивый город.

Пуласки постарался придать речи саксонский выговор и протянул мужчине руку. Рукопожатие оказалось крепким.

– Я из Дрездена, но уже много лет живу в Лейпциге. Что же занесло вас сюда? Дайте угадаю.

Он окинул собеседника взглядом.

– Любовь?

– А разве не любовь всегда распоряжается нашей жизнью? – ответил мужчина. – Хемницкий футбольный клуб ещё существует?

– «Небесно-голубые»? – Пуласки рассмеялся. – Лучше не спрашивайте.

Некоторое время они говорили о футболе и старых временах ГДР. Мужчину звали Вальтер – так же, как Пуласки, – но больше двадцати лет назад он открыл в Праге этот букинистический магазин под именем Ми́лан.

Пока они беседовали, пёс снова улёгся на своё место.

– Доставьте мне удовольствие, выпейте со мной по глотку, – сказал Ми́лан, и прозвучало это скорее как требование.

Он достал из-под прилавка бутылку сливовицы и две рюмки. Микаэлу при этом демонстративно не замечал. Похоже, свой сливовый самогон он тратил не на каждого.

Когда Ми́лан наполнил рюмки до краёв, они опрокинули их одним махом.

– У-у-ух, – простонал Пуласки. – Сам гонишь?

Ми́лан кивнул на люк, на котором лежал пёс.

– В подвале. Там благородная капля лучше всего зреет.

Он снова налил.

Хорошо, что они взяли номер в отеле, – подумал Пуласки. Если Ми́лан намеревался прикончить всю бутылку – а выглядело именно так, – за руль он уже не сядет ни за что.

Пока они разговаривали, пили и чокались за старые времена, Пуласки заметил, что из-под расстёгнутого воротника рубашки Ми́лана выглядывает чёрный зубец татуировки. Пора было переходить к делу.

– Вы один из немногих, кто делает фосфорные татуировки, – наугад предположил Пуласки.

Ми́лан скривил рот.

– Вы из полиции?

Пуласки кивнул. Этот человек был ему симпатичен; к тому же он казался прямым, и лгать ему не хотелось.

– Уголовная полиция Лейпцига. Но сейчас я здесь не по службе.

Он взглянул на Микаэлу, которая всё это время изумлённо наблюдала за ним.

– Мы ищем её дочь. И у человека, который мог бы вывести нас на неё, предположительно есть фосфорная татуировка на груди.

– Сигару? – спросил Ми́лан.

– Спасибо, бросил.

Пуласки вытащил из кармана спрей и демонстративно встряхнул его.

– Мне бы тоже не мешало, – проворчал Ми́лан, но всё равно закурил сигару и с наслаждением затянулся.

В тот же миг он закашлялся так, что у него выступили слёзы.

– Жена умерла четыре года назад, – продолжил Ми́лан. – Да и мне самому недолго осталось. Книжное дело нынче более чем скудное; почти никто не знает, какие сокровища здесь лежат. А всё-таки одной поэзией и лирикой мужчине не прожить. Приходится подрабатывать как умеешь.

– Татуировками? – предположил Пуласки.

Ми́лан кивнул.

Пуласки улыбнулся Микаэле. Та всё ещё совершенно ошеломлённо следила за разговором мужчин.

Вот тебе и чешский как родной. Вот тебе и преимущество на своей территории. Одни беседы ведутся под прицелом, другие – с сигарами и сливовицей.

Второй способ здесь явно оказался успешнее.

– Что ты хочешь знать? – спросил Ми́лан, внезапно перейдя с Пуласки на «ты» после очередной рюмки.

– Мужчина, которого мы ищем, высокий, носит пальто. Почти наверняка немец. Должно быть, состоятельный. Возможно, с хорошими манерами, элегантный, – сказал Пуласки, складывая воедино все кусочки мозаики, о которых узнал от Александры и Зоэ.

– Ничего себе. Много же вы выяснили.

Пуласки проигнорировал насмешку.

– К сожалению, больше мы ничего не знаем.

– И у него фосфорная татуировка на груди, – добавила Микаэла.

Ми́лан вздохнул.

– На татуировках тоже не озолотишься. Но за УФ-тату и фосфорные люди платят хорошие деньги. Тут кое-что перепадает.

Он попыхтел сигарой и снял с губы табачную крошку.

– За последние годы я многим набивал фосфорные рисунки. Кисти скелета – популярный мотив. Ещё пламя, слёзы, надписи готическим шрифтом. Под описание богатого элегантного мужчины тоже подходят несколько человек. Некоторые даже хотели скорпиона, и…

– Скорпиона? – повторил Пуласки.

Он коротко взглянул на Микаэлу и понял, что она думает о том же.

– Это мог быть один из них, – сказала она.

– Возможно… – Ми́лан задумчиво провёл рукой по бороде. – Правда, никого со скорпионом на груди среди них не было.

– Он мог сделать его позже, – предположила Микаэла.

– Кого ты помнишь? – продолжал допытываться Пуласки.

– Уф-ф… да было четверо, пятеро мужиков. Например, однажды пришёл один – принёс собственные колпачки с краской и велел использовать их.

– С фосфором?

– Да. Тёмно-красным.

– Как он выглядел?

– Понятия не имею.

– Акцент?

– Акцент? Никакого. Он мало говорил. Мы общались по-английски.

– Когда это было?

– Лет… хм… жена тогда уже год как лежала в земле. Значит, три года назад. Примерно в это время года. Листва на улицах. Мелкий дождь, сырость. В воздухе стоял запах бренности.

Когда Ми́лан погружался в воспоминания, он становился настоящим поэтом.

– А мужчина? – напомнил Пуласки.

– Да, мужчина. На теле у него уже было несколько фосфорных скорпионов, но ни одного на груди. Он хотел скорпиона на плечо.

Ми́лан выпятил нижнюю губу.

– О встрече он заранее договорился по телефону и предложил мне большие деньги.

– У тебя ещё есть его номер?

Ми́лан рассмеялся.

– Это было три года назад. Но кое-что я помню так, будто всё случилось вчера. Рисунок был особенный: рождение скорпиона.

ГЛАВА 27

Константин снова встретил Эвелин у входа в виллу и провёл её по лестнице через дом.

Теперь они сидели в гостиной на втором этаже. Свет был приглушён, на балконе горела наружная подсветка, а из стереосистемы лилась музыка Enya – одной из её любимых исполнительниц.

– Вам удобно? – спросил Константин.

– Да, спасибо. Но не могли бы вы выключить музыку?

– Разумеется.

Он прибавил свет и отключил стереосистему.

– Ваша мать уже спит? – спросила Эвелин и в тот же миг поняла: старую даму ей никогда не доведётся увидеть.

Если та и в самом деле была умственно неполноценна, Константин наверняка ограждал её от внешнего мира.

Он взглянул на настенные часы в форме штурвала; их стрелки, похожие на якоря, показывали шесть.

– Я уже уложил её и подал ей чашку чая. Она ещё час посмотрит телевизор. Самое позднее – заснёт на новостях. Тогда мне нужно будет ненадолго к ней заглянуть.

– Конечно, без проблем.

Эвелин отпила апельсинового сока из стакана, который Константин поставил перед ней.

– Откуда у вас, кстати, такая любовь к морю?

– Мой отец работал конструктором на верфи. Детство я провёл, среди прочего, в Гамбурге, Киле и Бремерхафене. Летние каникулы – почти всегда в Хорватии. Ещё до того, как научился читать и писать, я уже знал, как вести парусник круто к ветру. Потом хотел стать морским биологом, но в итоге оказался в хирургии.

Он потёр руки.

– Как будем действовать завтра?

Эвелин включила ноутбук.

– Днём я кое-что проверила. Возможно, есть и другие убийства, с которыми вас попытаются связать.

Константин плотно сжал губы.

– Серьёзно?

– К сожалению, да.

– Ах ты ж… – протянул он сквозь зубы. – Когда и где?

– За границей. Когда именно – пока не знаю.

– Из-за больной матери я вообще-то почти никогда не выезжаю за границу. Разве что на ежегодные съезды профессиональной ассоциации европейских пластических хирургов. Но они проходят только осенью.

– Что вы там делаете?

– Что я там делаю?

В одно мгновение от его прежней беззаботности, с которой он до сих пор воспринимал происходящее, не осталось и следа. Похоже, только сейчас до него дошёл настоящий масштаб ситуации.

– Уже шесть лет организую эти съезды как вице-президент головной ассоциации. Мы называем конференцию «Эстетическая хирургия».

– Почему она проходит именно за границей?

– Господи, мы просто каждый год собираемся в другом городе. Такова политика ассоциации. Какие-то предложения исходили от доктора Фрика, какие-то – от меня.

– В любом случае мы должны быть готовы к тому, что Островски, возможно, держит вас на прицеле не только из-за убийства Карлы.

– Да как вообще кому-то пришло в голову искать другие убийства, да ещё за границей?

Константин вдруг осёкся.

– Уж не ваш ли друг имеет к этому отношение?

– Это совершенно неважно, – ответила она. – Но не исключено, что Островски завтра поднимет эту тему. А ваши регулярные поездки за рубеж, конечно, делают вас подозрительным.

Он недоверчиво посмотрел на неё.

– Но если там вообще есть какая-то связь – в этих городах одновременно находились сотни врачей и приглашённых докладчиков. За редкими исключениями, на конгресс постоянно приезжают одни и те же медики. Любой из них мог…

– Но только вы знали последнюю жертву. Эту Карлу.

Константин помассировал виски.

– Если бы вы могли заглянуть в материалы вашего друга…

– Стоп. Во-первых, я никогда этого не сделаю. Во-вторых, они не валяются у него дома просто так. Кроме того, нам стоит заняться другим. После завтрашнего допроса в криминальной полиции мы будем знать, с чем имеем дело в понедельник на слушании.

– Вы хотя бы верите в мою невиновность?

– Это не имеет значения. Я просто делаю свою работу. Но если хотите услышать моё личное мнение: Островски попытается что-нибудь на вас повесить.

– Может, мне стоит перерыть старые бумаги и поискать алиби?

– Займётесь этим, когда я уйду. А сейчас нам нужно немного потренировать технику допроса, чтобы вы были готовы, когда Островски возьмёт вас в оборот.

– Хорошо, если вы считаете это необходимым, – сказал он без особой уверенности.

– У вас есть часы? – спросила она.

– Да.

Он посмотрел на «Ролекс» у себя на запястье.

– Ещё только половина седьмого. Значит, времени у нас достаточно…

– Стоп! – перебила она. – Я спросила не который час, а есть ли у вас часы. Это первый урок: слушайте внимательно и отвечайте только на тот вопрос, который вам задан. Не говорите больше, чем обязаны. Островски умеет читать между строк и использует против вас всё, что вы скажете, – действительно всё, даже если вам это покажется сущей мелочью.

Он поднял брови.

– Ладно, понял.

Его сомнения в необходимости этой тренировки, похоже, начали рассеиваться, и всё же он смотрел на неё с немым вопросом.

– Но я ведь ничего не совершал.

– Возможно. Но судебное разбирательство существует не для того, чтобы с вами непременно обошлись справедливо, а для того, чтобы у вас появился шанс на справедливость. Так что одно лишь то, что вы невиновны, ещё не означает, что вас не могут осудить.

Он кивнул.

– Мы должны это доказать.

– Если не хотите пожизненно сидеть в тюрьме, – да.

– Хорошо, понял. Но что мы будем делать, если Фрик и Берингер откажутся давать показания?

– Что значит – откажутся? Я знаю, они ваши друзья и коллеги. Но я возьму обоих на перекрёстном допросе и заставлю говорить.

– А если они солгут в суде?

– Мы должны быть к этому готовы. Поэтому самое позднее в понедельник в суде мне понадобятся название, адрес и телефон борделя, а также любые счета, если они у вас сохранились.

Он усмехнулся.

– Если бы я знал, что через год меня обвинят в убийстве, я бы сохранил хотя бы ресторанный чек. К тому же сомневаюсь, что бордель документировал наш визит.

– Тогда придётся искать в Любляне других свидетелей, которые подтвердят ваше алиби. А если не найдём – будем разбивать свидетелей обвинения, которых, возможно, разыскал Островски.

– Ну хорошо.

Похоже, теперь он был готов.

– Когда вам задают вопрос – неважно, Островски, сотрудник криминальной полиции или судья, – прежде чем открыть рот, возьмите паузу. Не отвечайте двусмысленно. Ограничивайтесь простым «да» или «нет» либо максимум тремя словами.

– Ладно. А если так не получится?

– Отвечайте кратко. Островски будет пытаться вывести вас из равновесия. Поверьте, он это умеет. Кроме того, он сделает всё возможное, чтобы выставить в дурном свете не только вас, но и ваших подчинённых, друзей и родственников – всех, чьи показания могли бы вам помочь. Он будет расшатывать ваше окружение. Потому что, когда у человека нет ни друзей, ни поддержки, его легче сломать.

Константин глубоко вдохнул. Очевидно, теперь он окончательно понял, в каком положении находится.

Затем Эвелин стала проигрывать с ним возможные вопросы и отрабатывать ответы.

Через час она удовлетворённо откинулась на спинку.

– Думаю, вы хорошо подготовлены. Нервничаете?

– Теперь – да.

Она улыбнулась.

– Обычно я советую клиентам за несколько дней до заседания сходить в зал суда и посидеть слушателем на каком-нибудь другом процессе: так легче понять порядок и не растеряться. Но такой возможности у нас уже нет. Мы встретимся за полчаса до назначенного времени в кофейне, чтобы успокоить вам нервы. Просто считайте меня своим щитом.

– Вы знаете судью?

Эвелин кивнула, плотно сжав губы. Судья был не из приятных. К тому же они с Островски регулярно играли вместе в гольф.

– Когда будем в зале суда, выключите мобильный, не надевайте слишком щегольской костюм и оставьте «Ролекс» дома… это помогает.

– Хорошо.

Константин выглядел так, будто мысленно всё записывал.

– Не вздумайте держаться воинственно или высокомерно. И если Островски станет вас провоцировать, глубоко вдохните и медленно досчитайте от одного до пяти. Судьи больше всего не любят одного: когда кто-то кричит. Тогда вы уже проиграли.

– Проиграл?

– В моральном смысле. Если кто-нибудь захочет взять у вас интервью, покажите себя с лучшей стороны. В ближайшие дни пожертвуйте деньги на благотворительность, в приют для животных или что-нибудь в этом роде.

– Это работает?

– Да. А если нет, вы хотя бы сделаете что-то хорошее. И ещё: если дело дойдёт до суда, сидите в зале с невинным лицом.

– По крайней мере, это не должно оказаться для меня трудным.

Константин взглянул на часы.

– Мне нужно проведать мать.

– Нам всё равно пора заканчивать, – вздохнула Эвелин. – День был тяжёлый.

Она убрала ноутбук в сумку, встала и потянулась за блейзером, висевшим на спинке шезлонга.

Эвелин подумала, заметит ли, выходя из виллы, машину Патрика где-нибудь в тёмном переулке – или, может быть, увидит его самого с камерой за живой изгородью. Странное чувство – знать, что за тобой наблюдают. Тем более если это делает собственный друг.

– Ещё кое-что, прежде чем вы уйдёте.

Константин подошёл к домашнему бару. Между кораблями в бутылках лежал большой конверт; он подал его ей. Снова из серой обёрточной бумаги, и снова с её именем.

– Что это? – спросила она. – Купон на пластическую операцию?

– Она вам не нужна. У нас была сделка, забыли?

Она насторожилась.

– Что ваш детектив перестанет следить за Патриком и этой рыжей.

– Верно. Но я её не выполнил.

На мгновение она лишилась дара речи. Это вообще возможно?

– Почему вы не можете уважать мою частную жизнь?

Она хотела вернуть Константину конверт, но тот его не взял.

Он глубоко, шумно втянул воздух.

– Потому что мне стало вас жаль.

– Как трогательно!

– Я хотел вам помочь.

– Но так вы мне не помогаете!

– В защиту вашего друга должен сказать: постоянных отношений у него с ней нет. Он встречается с ней лишь время от времени и…

– Ах, как замечательно! – перебила она.

– Загляните внутрь.

– Нет. Я не хочу этого знать.

– Почему?

– Потому что уже знаю. Она проходит у него практику.

Константин скривил рот.

– Как скажете.

Тон его голоса насторожил её.

– Ваш друг за это платит. Это, по крайней мере, хорошая новость.

Он за это платит?

С колотящимся сердцем она всё-таки открыла конверт и вынула большую цветную фотографию рыжей женщины. Снимок был сделан на улице. На заднем плане расплывалась серая линия домов. Женщина была в шубе – это Эвелин поняла по воротнику. Ветер растрепал ей волосы.

Кроме того, в конверте лежало двухстраничное досье. Женщину звали Жаклин Лауэрбах. Ниже была указана дата рождения. Эвелин невольно посчитала: той было всего двадцать шесть, но выглядела она заметно старше.

Больше Эвелин знать не хотела и сунула всё обратно в конверт.

– Лауэрбах родилась в Вене, – объяснил Константин. – Работает с семнадцати лет. Она проститутка.

Шлюха?

Эвелин сглотнула.

– И вы думаете, меня это интересует?

– Должно интересовать. Мой контакт выяснил, что она не работает в борделе, а имеет постоянную клиентуру – сплошь состоятельные клиенты.

Это не похоже на Патрика! И вообще он бы никогда так не поступил.

– И я должна вам поверить?

– Есть фотографии, – сказал Константин, – где они вдвоём выходят из отеля «Парадизо» в центре города. Там они провели час. Вы видели эти снимки в прошлый раз. Если хотите, я покажу ещё.

– Нет, спасибо. Не хочу.

Эвелин почувствовала, как у неё сжалась грудь, но тут же загнала боль внутрь. При Константине она не позволит себе слабости.

– Я знаю, что вы сейчас чувствуете.

Едва ли!

– Но поверьте, всегда лучше знать правду. Вы потрясающая женщина и такого не заслуживаете. Ваш мужчина должен носить вас на руках.

Он сделал паузу.

– В выписке по банковскому счёту Патрика…

– Довольно!

Она подняла руку.

– Прекратите! Даже если вы действовали из лучших побуждений: моя и Патрика личная жизнь вас не касается!

Ей нужно было выйти. На свежий воздух.

– Мне жаль. Если бы я знал, насколько сильно это вас заденет…

Константин не договорил.

Вдруг она вздрогнула: снизу донёсся звон разбившегося стекла. Константин посмотрел на дверь.

– Моя мать. Опять бросила чашку на пол. Она всегда так делает, когда хочет меня увидеть. Прошу меня извинить.

Константин вышел из гостиной и оставил её одну. Пора было уходить из виллы. Как удачно, что чашка разбилась… Словно мать Константина вовремя хотела о чём-то её предупредить.

Через десять минут Эвелин села в машину, бросила сумку с ноутбуком на пассажирское сиденье, захлопнула дверь и уставилась в темноту. Ключ зажигания она всё ещё держала в руке.

Странно, но слёзы не подступали. Отель «Парадизо» она знала – правда, только снаружи.

Неужели Патрику нужен был этот острый привкус риска – тайком встречаться со шлюхой в грязном гостиничном номере? И зачем он мне солгал, сказав, что Жаклин – практикантка? А солгал ли он вообще? Что, если врёт Константин? Что, если она и правда всего лишь стажёрка? Но какая разница? Патрик был с ней в отеле!

В голове снова и снова звучали слова Константина. Ваш мужчина должен носить вас на руках!

На самом деле это она носила Патрика на руках, потому что никак не могла поверить своему счастью: рядом с ней был такой симпатичный, остроумный и красивый парень, который даже спустя три года всё ещё заставлял её смеяться.

Она удивлялась, почему не может просто разрыдаться вслух. Зато в животе у неё поднималась безмерная ярость.

Выписка по счёту! Это вообще укладывалось в голове?

Ладно, успокойся и поезжай домой.

Она глубоко вдохнула. Очень скоро она узнает правду о Патрике и рыжей женщине. И без помощи Константина.

Дрожащими руками она завела машину.