Текст книги "Повести"

Автор книги: Анатолий Черноусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 40 страниц)

Глава шестая
Пашка

Возвратившись из столовой, вся бригада собралась в уголке, отгороженном от цеха листами железа. Здесь, у цеховой стены, на стыке с соседним участком стоял небольшой столик, покрытый жестью; она была отполирована игроками в домино до зеркальности. Имелась в закутке и кадка, врытая в землю; в кадке плавали разбухшие окурки сигарет и пожелтевшие мундштуки от папирос.

Расселись кто на чем: кто на скамейке, кто прямо на полу.

– Что в столовой–то не был? – спросил Гена–солдатик у Пашки.

Пашка (здоровенная щекастая физиономия, грязно–красный берет набекрень, рыжеватые кудри, блестящие, как хромовые, штаны и куртка) пожаловался, что жевать совершенно не может: язык распух.

Это сообщение развеселило всю бригаду, каждый отреагировал по–своему:

– Как это – язык распух, отчего?

– Пил, поди, вчера?

– Ох, Пашка…

– С перепою не только язык опухнет…

Пашка тяжело вздохнул, поморгал своими голубыми глазами и признался, что ходил вчера к знакомым на день рождения. Ну и так–де поддал, что не заметил, как вместо закуски свой собственный язык изжевал…

Рассмеялся мастер, улыбнулся Гена–солдатик, чуть насмешливо глядел на Пашку громадный сварщик, которого все почему–то называли Багратионом; ухмылялся Мрачный Тип Панкратов; от души хохотал Сеня–школьник.

– Гадом буду, братцы, вместо соленого помидора изжевал, – заверил Пашка, хотя никто вроде бы и не сомневался в правдивости его рассказа.

Тут по железной лесенке, что прилепилась у самой стенки цеха, застучали каблучки, и Андрюха впервые увидел вблизи девушку–крановщицу. Он привык видеть ее под потолком, в кабине крана, а как она туда поднимается и как оттуда спускается, ни разу не видел.

Тук–тук–тук, ближе, ближе, красные туфельки, черные брюки, синий свитер, голубая косынка, на вздернутом носике – крупные веснушки.

– Девушка, вы как с неба, как этот самый… ангел, – начал было Пашка.

Но она только скользнула рассеянным взглядом по бригаде и прошла мимо, легко лавируя между верстаками, между валявшимися на участке недособранными узлами.

Пашка оскорбленно хмыкнул, мол, подумаешь, краля!.. И чтобы в бригаде не подумали чего о нем, о Пашке, стал рассказывать о своих успехах у женщин. И выходило, с его слов, что ни одна женщина, будь хоть красавица из красавиц, не устоит перед Пашкой. Потому что имеет он к ним, к этим бабам, подход…

Сеня–школьник восторженно слушал, и было видно, что он завидует Пашке и старается запомнить все подробности Пашкиных похождений…

Сварщик, усмехаясь, поглядывал на рассказчика, на Сеню–школьника, разинувшего рот, а временами и на Андрюху. Взгляд у сварщика умный и как бы говорящий: «Ох, детки вы мои, детки, что–то из вас получится?..» Сам сварщик квадратный, хромой, лицо в крупных оспинах, большеносое; на голове черная шляпа, похожая на треуголку, – не потому ли «Багратион»?..

«Кличка это или имя такое?» – подумал Андрюха.

А крановщица между тем вернулась, и позади нее шагал пожилой рабочий в брезентовом фартуке; в руке он нес ящичек с набором инструмента.

– A‑а, так у вас, девушка, что–то с краном случилось, – догадался Пашка и поворошил рукой кудрявый рыжеватый чуб. – Может, помочь? Мы таким хорошеньким всегда готовы…

Она – ноль внимания.

На лестницу, и снова: тук–тук–тук.

– Девушка, ну почему вы такая?.. С вами же разговаривают! – Пашка легонько ухватил крановщицу за ногу повыше туфельки.

– Ну? – и последовал сердитый поворот головы и строгий взгляд сверху вниз.

– У вас такие ножки…

– Пусти, горластый, кому говорят!

«Горластый» – это она верно сказала. Когда на участке нужен кран, чтобы поднять и переместить какую–нибудь тяжелую деталь или узел, кран обычно зовет Пашка. Причем кричит так, что голос его перекрывает гул в цехе, все эти стуки, скрипы, визги, рокоты и скрежеты: «Кра–а–ан!!»

Слегка покачивая бедрами в обтягивающих брюках, крановщица поднялась уже высоко, и Пашка, перестав задирать голову и чувствуя, что как «знаток женских сердец» упал в глазах бригады, поспешил отвлечь внимание на другое. Язык вместо помидора изжевать – это еще что‑о! Вот он, Пашка, ездил однажды к родственникам в деревню… Свадьба там была…

– Просыпаюсь вот так же, да, – повествовал Пашка, – лежу на полу. Кости болят, шея – и того больше. Ну, на полу, на досках – ясное дело. Пошарил вокруг себя и нащупал что–то мягкое. Вот хорошо–то, думаю, хоть под голову положу. Подтянул к себе, голову положил, удобно, мягко, тепло. Только стал засыпать – уползло. Опять подтянул, опять уползло. Что, думаю, за хреновина такая!.. И всю–то ноченьку, братцы мои, промаялся! Подползу сам – оно уползет, подтащу к себе – опять уползет. А утром открываю глаза, гляжу – мать честная! Теленочек махонький… и я с ним в уголке за печкой!..

Сеня–школьник хохотал до слез.

– Заливаешь ты здорово, – заметил Гена–солдатик, – а что касается женщин…

– Спать тебе, Пашка, всю жизнь с маленькими телятками, – подхватил Багратион.

– А мы вот так же… – без всякой, однако, связи с предыдущим заговорил Панкратов. – Валили лес в урмане. Друг у меня был, Вася… Набрели с ним как–то на пасеку. Старик один живет, борода белая. Мы с Васей – давай меду, дед. Он закуражился: колхозное, мол, не мое… От, хрыч, думаем, чего жмется! Обидно стало. Я уж стукнуть хотел папашу по темечку… – С этими слова Панкратов посмотрел в сторону Андрюхи. – Вася не дал. Связать, говорит, лучше. Связали, в рот тряпицу вбахали. И пошел гулять! Меду там было… Нажрались вот так! – Мрачный Тип чиркнул ладонью по горлу и замолчал.

И все молчали. Неловко как–то стало.

– Брюхо потом не болело? – серьезным тоном спросил сварщик.

– С чего? С меду–то? – не понял Мрачный Тип. И не без гордости возразил: – Не‑е. У меня желудок в порядке. Гвозди переварит…

Сварщик хотел еще что–то сказать, но только крякнул, вытащил из кармана заводскую многотиражку, развернул, расправил ее своими большими руками и углубился в чтение.

– Что там новенького пишут, Багратион Петрович? – спросил Гена, заглядывая в газету.

– Да вот… про пьянчуг опять. Клеймят… – и Багратион негромко, но каким–то торжественным голосом начал читать стихи заводского сатирика.

Стыд и позор выпивохам из пятого цеха,

В доставке бутылок достигшим большого успеха;

Стена заводская, и та алкашам не преграда;

Наше презренье – достойная трутням награда!..

Все потянулись смотреть карикатуру, на которой была изображена «транспортировка» преувеличенно большой винной бутылки через стену преувеличенно уродливыми человечками с «пропитыми» носами.

Андрюха с Геной–солдатиком переглянулись…

– Вот, Пашка, смотри. Это твое будущее, – Багратион ткнул указательным пальцем в карикатуру. – Помяни меня…

Заспорили. Пашка уверял, что на заводе он ни–ни. Только в свободное от работы время.

– В свободное от работы время, – передразнил Багратион. – Ходил бы лучше в школу. А то стыд голове, десятилетки не осилил, тьфу!.. Вон Геннадий у нас, не успеешь оглянуться, как диплом получит, инженером станет.

– Пробовал, Багратион Петрович, – не могу, – признался Пашка. – Учительница про Африку рассказывает, сколько там разного народа живет и какой там климат, а я гляжу на нее, и в голове не Африка, а эх, думаю, прижать бы тебя, Капитолина Петровна!..

Багратион только головой покачал.

Тут за перегородкой появился мастер, незадолго до этого отлучавшийся куда–то, и сказал, что обед кончился, пора за дело.

Бригада стала расходиться по своим рабочим местам, Пашка с Сеней пошли на склад.

Андрюхе мастер велел нарубить картонных прокладок к редукторам. Добившись того, чтобы плотный серый картон не двигался, не съезжал с чугунного корпуса, Андрюха осторожно постукивал по картону молоточком, острые края корпуса вырезали прокладку того же очертания, что и у корпуса. Постукивал Андрюха молоточком, а сам перебирал в уме недавний разговор.

«Панкратов припугнуть хотел, что ли? Мол, и тебя, студент, могу «по темечку“ стукнуть, как того пасечника… Дурачок ты, Панкратов, дурачок. Думаешь, не сумеем за себя постоять? Сумеем!..»

И о Пашке думал Андрюха. Пашка ему нравился и не нравился. С одной стороны – веселый он, Пашка, без таких скучно бывает. Но с другой стороны… эти его рассказы. Послушаешь – ну, прямо гусар какой–то, волокита и забулдыга. Да и насчет учебы сварщик прав – «стыд голове, десятилетки не осилил».

Однако больше всего озадачил Андрюху Гена–солдатик. Надо сказать, что к студентам–вечерникам у Андрюхи вообще было особое отношение: он уважал их за настырность, за упорство, с каким они преодолевают те же науки, что и он, Андрюха, да только в отличие от него они еще и работают по восемь часов. Всем им, считал Андрюха, вместе с дипломом надо по ордену выдавать!..

«И ведь как он насчет работы мыслит! – думал Андрюха о Гене. – Мы даже и не задумываемся – кем будем. Конечно же, конструкторами, технологами, ну, некоторые мастерами. А он – «автоматической линией управлять“. Это что–то новое, черт побери!..»

Андрюха так задумался, что не заметил, когда рядом появился мастер.

– Ну, ты разошелся, студент! – сказал мастер. – Хватит. Солить их, что ли?..

Андрюха глянул – и правда. Целую гору наштамповал прокладок.

– Пойдут? – спросил он, протягивая мастеру одну из прокладок.

– Че ж не пойдут, – сказал мастер. – Пойдут, конечно.

Глава седьмая
Сеня и Багратион

В пятницу под конец рабочего дня Андрюха стал свидетелем того, как поцапались Сеня–школьник и Багратион.

Орудуя гайковертом, закрепляя крышки на ведущем барабане к конвейеру, Андрюха обратил внимает на то, что Сеня щепочкой наталкивает в отверстие на корпусе редуктора загустевшую краску и при этом воровато поглядывает по сторонам.

Вот натолкал он этой краски, взял щуп–маслоуказатель и заткнул его в отверстие. Попробовал – держится?.. Держится.

Это он резьбу в отверстии прослабил, не иначе, подумал Андрюха. И чтобы щуп не выпадал и не болтался, он его – на краску, мол, засохнет, и порядок, никакой контролер не разглядит… А то не понимает, дурная башка, что, как только машина начнет работать, краска раскрошится, и вот она – дыра в редукторе, вот он и песок полез в масло. А тут уж и до аварии рукой подать, потому что песок в подшипники попадет, во все соединения налезет. «Без понятия малый, совсем без понятия!» – Андрюха с досады грохнул гайковертом по гладкому цилиндру–барабану. Сеня обернулся, встретился глазами с Андрюхой и торопливо вытер запачканные краской руки о свои трикотажные штаны.

Неожиданно около сообразительного «школьника» появился разгневанный сварщик. Он выдернул из редуктора щуп, бросил его на верстак перед Сеней и сказал:

– Ты, паразит, уж лучше бы вообще не делал, чем так. Самому бы тебе понравилось?.. Купил бы ты, к примеру, магнитофон, а у него вместо предохранителя – таракан засушенный. Понравилось бы?

– Какое ваше дело? – Сеня вскочил на ноги, круглая физиономия покраснела, пошла пятнами. – Я же не лезу к вам…

– Иди и сейчас же выточи новый щуп, вахлак длинноволосый! – взревел Багратион. – Да чтоб резьба точная была, понял?!

– Черт знает, что за человек такой!.. – провожая грозным взглядом ленивую спину «школьника», ворчал сварщик, обращаясь уже к Андрюхе. – Ни стыда ни совести, ни ответственности. – Багратион сплюнул. – Не знаю… Может, я уже старею, старческая воркотня… Но у нас, помню, в таком возрасте было это чувство ответственности. Гордость рабочая была. Мы как–то понимали – мы вот этими самыми руками делаем все: машины, дома, заводы. Мы. И никто кроме нас, не сделает, не построит, не запустит. Без нас ничего не может быть, жизни не может быть, мы как говорится, – соль земли. Так как же мы можем делать плохо, халтурить? А эти… – Сварщик махну, рукой. – Похабят, понимаешь, само это звание–то – рабочий человек.

«Ого, разошелся старик!..» – подумал Андрюха.

– Не все же такие, Багратион Петрович, – мягко возразил он. – Взять хотя бы вон Гену…

– А что Гена? Что Гена? – поморщился сварщик. – Гена, конечно, слесарь что надо, дай бог каждому. Но ведь он учится. Получит диплом – и поминай как звали. Уйдет. В отдел уйдет. Конструктором, технологом. Цех – это у него временно, перевалка вроде бы.

– Что же в этом плохого, если человек учится, растет? Вы же сами недавно сказали…

– А кто говорит, что плохо? – возразил сварщик. – Хорошо. Да только грустно как–то, знаешь. Утечка мозгов получается. Кто поспособней да поумней, в науку уходят или, на худой конец, в конструктора да технологи. Вот и остаются в цехе такие, как Сеня, как этот головорез Панкратов, ну, да Пашка еще. Эти никуда не уйдут, разве что на другой завод, в другой цех… Им бы побольше заколотить, попить да погулять. Вот такое охвостье и остается в цехе.

«Ну, а что ты на это, интересно, скажешь?..»

– Вы, Багратион Петрович, наверное, давно работаете в цехе? – как бы меняя тему разговора, спросил Андрюха.

– Давно… – ответил сварщик. Он уже заметно поостыл от схватки с Сеней и теперь присел на верстак и достал пачку «Севера». – Лет с шестнадцати. Как ФЗУ закончил, так и… – Багратион в задумчивости вынул из коробки спичку, закурил и продолжал: – Был и токарем, и слесарем, и фрезеровщиком. Молодой, знаешь, все надо попробовать, – он усмехнулся над собой, молодым. – Вот здесь, думаю, наверно, интересно… и пошел в театр. Заведовать механизмами, которые, знаешь, сцену поворачивают, декорации поднимают. А то думаю, как это они мелкоту такую, часы эти ручные ремонтируют? Дай попробую. Работал и часовых дел мастером, и автослесарем. Сейф тебе любой вскрою, если ключ потерян, ружье повороню, рисунок на стали вытравлю…

– Вот–вот, Багратион Петрович, – вставил Андрюха, – столько вы работали, столько умеете, знаете. Почему же вы не продвинулись–то, не пошли дальше? Ведь могли бы, наверное, стать мастером, начальником участка, институт закончить?..

– A‑а, – понимающе протянул сварщик. – Предлагали. Ты что, думаешь – не предлагали? И мастером, и начальником, и учиться предлагали. А я… хоть верь, хоть не верь – не хочу. Я, понимаешь, люблю, когда вот в руках что–то преобразуется, когда я руками что–то делаю. Возьми сборку… Чем она мне нравится? А есть в сборке, как бы это сказать… что–то от игры, что ли… Вот они, железки, никакого в них проку. А взял их, собрал, подключил, отладил, глядишь – задвигались, поползли, завертелись, и вот уже машина или там прибор какой готов. Полезная, одним словом, вещь. Ну, чем я тут не академик?..

На это Андрюха возразить ничего не мог. Слова сварщика о любви к металлу, к машинам, к работе – не пустые слова. Сварщик Багратион может все, только позови его, расскажи, вот мол, Багратион Петрович, вал задевает за раму, надо подрезать, подчистить…

Багратион, хромая, шурша зеленой брезентовой робой, притащит черные шланги, подкатит на тележке баллоны–торпеды с ацетиленом и кислородом, устроится поудобнее и начинает… Не спеша открывает на медной горелке краники, подносит к изогнутому концу горелки зажженную спичку – щелчок! И бешено гудящий, бело–синий язык пламени вырывается, выстреливает из сопла горелки.

– Три тысячи двести градусов, – с достоинством ответит Багратион, спроси его, какова температура пламени.

Ответит, опустит со лба защитные очки, наведет белый огненный язычок на планку, на уголок или швеллер; язык нагреет, размягчит металл, потом прожжет, отрежет, откромсает лишнее. В свете гудящего пламени адски поблескивают стекла Багратионовых защитных очков, снизу, из–под горелки, сыплется огненный град – разлетаются раскаленные добела капельки железа. Жутковато и красиво!

А когда нужно варить, Багратион берет из пучка коричневых прутков–электродов один, вставляет его в трехрожковую вилку–держатель, садится на корточки, нагибается над соединяемыми деталями, и в таком положении он похож на какую–то птицу с клювом–электродом. Долбит, долбит диковинная птица клювом по железу, и вдруг из–под клюва – треск! Взрыв колючего огня – стр–р–р! И вот уже плещется трескучее электрическое пламя, и, словно крыло птицы, протягивается от Багратиона тень, протягивается на пол, на стены цеха – трепещущее крыло большой странной птицы. Трансформатор гудит, дым сгорающей электродной обмазки окутывает Багратионову голову в черной треуголке.

– А блоху, Багратион Петрович, смогли бы подковать?

– Хм, блоху… – усмехнулся сварщик, затаптывая каблуком сапога окурок. – Блоха – это, как бы тебе сказать… символ. Это – придумано. А вот что–нибудь на таком же уровне – пожалуйста!

Этот разговор с Багратионом снова заставил Андрюху крепко задуматься. Ведь по сути сварщик – это славная «старая гвардия», которая столько сделала, столько вынесла на своих плечах, что и подумать страшно. Да и сегодня они еще гвардия, на таких вот Багратионах и держится все. Но, пожалуй, только сегодня. Не завтра. Поставь Багратиона наладчиком на большую автоматическую линию – ничего не выйдет, несмотря на золотые руки. Потому что понадобятся расчеты, знания высшей математики, электроники, программирования… То есть, надо, видимо, навсегда расстаться с представлением, что рабочий – это только умелые руки. Расстаться…

После памятного разговора с Геной–солдатиком Андрюха все чаще стал думать о своей будущей работе. Ведь не заметишь, как пролетит время, и его, Андрюху, направят на завод уже как инженера. И ему придется иметь дело с рабочими, долго иметь с ними дело. Даже когда кончится двадцатый век и начнется двадцать первый. Так на кого же он, Андрюха, должен ориентироваться, на кого будет потом опираться в своей работе?.. Не на Багратиона – это ясно. И тем более не на Пашку, не на Сеню. Отпадает и Панкратов. Остается Гена–солдатик…

Но ведь Гена уйдет в отдел. Уйдет, как только получит диплом, Багратион тут прав. И все–таки… И все–таки именно они, парни, прошедшие армию, а теперь стоящие у станка, студенты–вечерники, наверное, и составят «новую гвардию». У них чертовски хорошая закалка, у них отличное равновесие между теорией и практикой. Да, пока они уходят, пополняют, так сказать, ряды ученых, инженеров, но ведь на смену им приходят другие такие же «солдатики». Багратион не принимает их за рабочих, не видит в них новой гвардии именно из–за их текучести: одни уходят «в верха», другие приходят «снизу». Но тут, наверное, надо заглядывать в завтра. А завтра типичным явлением станут автоматические линии, автоматические участки и даже цехи. Тогда Гена уже не уйдет из цеха, он сам говорил, что хотел бы работать на большой автоматической линии.

Так что же, выходит – Гена?

Глава восьмая
Геннадий

Пошла вторая половина месяца, и в кладовые, а значит, и на участки сборочного цеха хлынули недостающие детали.

Лицо мастера сделалось более озабоченным, он стал поторапливать: поживее, товарищи, поживее, кончайте с узлами, пошевеливайтесь.

Андрюха с Геной–солдатиком присверливали крышки к чугунному корпусу головки: Геннадий размечал, Андрюха сверлил. Геннадий смачивал тот фланец корпуса, где нужно провести разметку, раствором медного купороса, и поверхность фланца на глазах краснела, покрывалась тонким слоем меди.

«То есть, железо вытесняет медь из купороса, – вспоминал Андрюха опыты, что ставили на первом курсе, – и медь эта выделяется в чистом виде…»

А Геннадий уже накладывает крышку на омедненный фланец, берет чертилку – этакий стальной карандаш – и обчерчивает ею, обводит все отверстия у крышки. Убирает крышку, и на мягкой меди остается рисунок крышки, копия. Теперь Геннадий берет кернер, ставит его острым кончиком прямо в центр одного из кружочков, бьет по кернеру молотком, и в центре кружочка образуется лунка, керн.

– Сверли, – бросает Геннадий, а сам снова откупоривает бутылку с зеленым купоросом, опрокидывает ее, смачивает ватный тампон, натирает им другой фланец, и тот покрывается красной медью. Быстро у Геннадия получается и точно. Никакой суеты: крышка, чертилка, кернер, молоток – бам! – готово. Пальцы у Геннадия тонкие, сильные, они как по клавишам – по инструменту, выбирая нужный; глаза же и левая рука в это время заняты крышкой, чтобы она не съехала с фланца, чтобы разметка получалась высший класс.

Андрюха подключает резиновый шланг к сверлильной машинке, по форме напоминающей пистолет, нажимает на «спусковой крючок», и внутри пистолета взвывает под сжатым воздухом турбинка. Сверлышко, зажатое в цанговом патроне, начинает вращаться и вращаться так быстро, что спиральных канавок на нем будто бы и нет совсем – одно мелькание, отчего само сверло кажется нематериальным. Этакая жужжащая живая тень.

Андрюха направляет сверло в ту лунку, что осталась от Гениного кернера, давит на рукоятку пистолета, и сверло вгрызается в чугунное податливое тело. Все глубже, глубже внедряется сверло в чугун, вокруг сверла растет подвижный, неспокойный холмик мелкой стружки. Пистолет гудит, подрагивает, и дрожь его передается Андрюхиной руке – ощущение, что надо! Андрюха улыбается. Сверлит отверстие за отверстием, в перерывах любуется работой Геннадия.

– Сверли, – командует Геннадий.

Во время краткого перекура он рассказывает, как вчера к ним в интерклуб приезжали поляки и как он, Геннадий, славно поговорил с ними, поупражнялся в произношении.

Оказывается, служил он в Польше, и вот теперь ходит на занятия польской секции областного интерклуба, основательно изучает там польский.

– Ну как тебе прославленные польские девушки?.. – спросил Андрюха. Спросил просто так, к слову, но Геннадий полез за второй сигаретой, стал вспоминать, как однажды во время увольнительной познакомился с пани Магдой…

– Волосы у нее, ты бы видел!.. Есть такое выражение «льняные волосы». Так вот, они у нее именно льняные. Да и сама она…

Сначала Магда все смеялась над тем, что он, Геннадий, пытается говорить по–польски. Но потом, когда она попробовала говорить по–русски, настала его очередь смеяться и поправлять ее. Так они и объяснялись на смешанном и всегда при этом смеялись. А потом Магда познакомила его со своими родителями…

– Сели обедать, – рассказывал Геннадий, потягивая сигарету, – поставили передо мной, знаешь, противень, а в противне что–то прозрачное, вроде воды, и, как живой, карп стоит. Перышки в стороны торчат, ну, сейчас хвостом пошевелит и поплывет. Я даже немного растерялся, что такое, думаю… Гляжу, две вилки по бокам кладут. Ага, соображаю, рыбку–то, стало быть, есть нужно. И есть двумя вилками, не зря их положили…

Рассказывал Геннадий просто и хорошо. Андрюха уже представлял себе и дом под острой черепичной крышей, и Магду, и ее родителей, и братьев, и сестер, и как они все за стол уселись, и как на Геннадия исподтишка посматривали – гляди–ка, не растерялся пан солдат, не ударил в грязь лицом, держится с достоинством, вежлив, обходителен, ест рыбку да похваливает; пошутить умеет, и к месту.

А в одно из воскресений они отправились с Магдой в горы к лесному озеру…

Геннадий задумался на минуту, глядя куда–то далеко, и Андрюха впервые заметил, что на невзрачном лице Геннадия неожиданно большие и красивые глаза.

Но вот настал день демобилизации.

– Как мне не хотелось уезжать, кто бы знал!.. Остаться на сверхсрочную?.. Так ведь мать же здесь, старуха уже… – Геннадий замолчал, задумался опять.

Андрюха осторожно спросил, переписываются ли они с Магдой.

– Переписываемся, – очнулся Геннадий. – Каждый раз что–нибудь присылает: то открытку, то пластинку с песенками или музыкой. А то игрушку, петуха какого–нибудь из соломы или из щепок…

– А ты купи турпутевку, да и поезжай в отпуск. Не хватит денег – одолжи.

– А так и сделаю, наверно.

И видно было, что решил Геннадий это давно, что забыть свою Магду из Шецинека, Магду с льняными волосами он никак не может…

И опять Андрюха почувствовал легкую зависть. «Как–то у него все по–настоящему, серьезно, – подумал он о Геннадии. – И в работе, и в мыслях, и вот… Какое–то равновесие, не то, что у меня, у растрепы… Пусть даже у них ничего и не будет с Магдой, пусть драма, страдания, все равно это как–то правильно и хорошо. А у меня…» – И, загоняя дрожащее сверло в податливый металл, Андрюха стал думать о Наташке…

Она заглянула на участок вскоре после их разговора в табельной, когда рассказывал ей о пещерах. Мне, говорит, надо точно знать, по каким видам выступишь на спартакиаде, я сегодня должна подать заявку от нашего цеха…

Спрашивала, а сама теребила в руках чистенький, пахнущий свежей материей клок ветоши, что лежал на верстаке перед Андрюхой.

Этой ветошью, или «концами», как говорят сборщики, в цехе вытирают руки, протирают детали перед сборкой. А копаться в ветоши – одно удовольствие. Глазам надоедают серые и темные тона, которые преобладают в цехе, поэтому радуешься белым, чистым пучкам ниток, клочкам ваты, красным, синим, зеленым и желтым лоскуткам материи. Привозят ветошь, видимо, со швейных и трикотажных фабрик, сгружают в склад, а уж там сборщики набирают себе целые вороха.

Так вот, нежные Наташкины руки перебирали эти нитки и лоскутки, Андрюха же, машинально завладев другим краем разноцветного кома, тоже копался в нем; несколько раз пальцы их нечаянно соприкасались, и игра эта обоим нравилась…

– Чего тут только нет, – тихонько говорила Наташка. – Смотри, вот этот лоскуток явно от пальто. Этот – от костюма. А это платье кому–то шили, а может, сарафан…

– Пошли, – предложил Андрюха, заметив, что Панкратов бросил работу и окаменело уставился на них, – я тебя пирожками угощу.

Отправились в дальний угол цеха, где белел халат лотошницы. Пирожки оказались хрустящими, сладкими и даже еще теплыми. Андрюхе нравилось смотреть, как Наташка ест, как она держит пирожок в руке, отставив мизинчик; как жует, посмеиваясь одними глазами; как у нее поблескивают губы оттого, что она касается их кончиком влажного розового языка…

Неподалеку располагалось покрасочное отделение.

Покончив с пирожками, они заглянули туда. Собранные уже и прошедшие испытание машины покрывались здесь сначала бурой грунтовкой, а потом серой, салатной и оранжевой краской. Повязав тряпицей нижнюю часть лица, работница направляла струю краски из пульверизатора на бока машины. Ацетоном воняло так, что глаза начинали слезиться.

– Батюшки, батюшки, – тихонько сказала Наташка, – как подумаю, что скоро и мне здесь придется…

– Тебе?

– А понимаешь, они не успевают, – кивнула Наташка в сторону женщин. – Столько машин в конце месяца пойдет, что нас бросают на подмогу.

На обед решили не ходить. Вместо этого Наташка предложила заглянуть в цеховой красный уголок. Там стояли стулья, скрепленные планками по пять штук, с той, видимо, целью, чтобы стулья не растаскивали кому вздумается. На столе, накрытом зеленым сукном, лежала слегка затертая подшивка «Комсомольской правды»; были тут и шахматы, причем одна пешка была самодельная, кто–то взял и выточил из дюраля. В застекленном шкафу стояли кубки, завоеванные цехом в спортивных соревнованиях; на стенах – таблицы, плакаты, портреты лучших людей цеха.

Наташка расспрашивала об институте, слушала, не скрывая зависти; клялась, что лоб разобьет, а в будущем году обязательно сдаст вступительные в педагогический, и в конце концов, вздохнув, призналась:

– Знаешь, мне всегда кажется, что где–то идет интересная необычная жизнь, а я тут… – Помолчала. – Если б не комсомольская работа, так вообще тоска. А комсомольская мне нравится: с людьми все–таки… не с табелями и «восьмерками». Хотя среди комсомольцев есть такие типы, что никуда не сагитируешь, ни на что. Но в большинстве–то хорошие…

– А мне, Наташ, наоборот. Кажется, что именно здесь, на заводе, и есть настоящая, интересная жизнь. Смотри…

И Андрюха вспомнил слова Багратиона: «Мы вот этими руками делаем все: машины, дома, заводы. Мы. И никто, кроме нас, не сделает, не построит, не запустит. Без нас ничего не может быть, жизни не может быть…»

– И, знаешь, я с ним согласен, с Багратионом. Действительно, «без нас жизни не может быть». Возьми машину, которую мы сейчас собираем. Да без нее же просто невозможно обойтись в больших литейках. Представляешь, люди до сих пор вручную насыпают землю в большие формы, а трамбуют ее пневматическими трамбовками. Это наподобие пневмозубил, которыми асфальт на улицах скалывают, ты видела, конечно. Так вот, представь, – целый день с этой холерой в руках… Руки трясутся, зубы стучат, пыль, грязь, и прочее. А наша установка будет швырять в форму сорок тонн в час. Причем так утрамбовывать, что ни лопат, ни трамбовок, ни самих формовщиков не понадобится. Один–разъединственный оператор будет сидеть в кабине у пульта управления и нажимать на кнопки. Здорово?

Наташка глядела на него и слушала внимательно.

– Наверно, я сама такая, – сказала она грустно. – Вот ты рассказывал тогда о спелеологии, о пещерах – интересно. Об институте – тоже. Теперь вот о заводе… Понимаешь, наверное, эта «интересность», что ли, она в самом человеке. Я боюсь, ох, боюсь – а вдруг буду им неинтересна? Ребятишкам. Вдруг они меня не полюбят?.. Это же ужасно.

– Да ну, – убежденно сказал Андрюха, – полюбят! – И чуть было не добавил: «Ты ведь славная, ты ведь…» Однако вместо этого сказал: – Педагогический, Наташ, это тоже здорово. У меня, между прочим, мама воспитательницей работает. В детсадике. По–моему, без ума от ребятишек, а они – от нее. Хотя, бывает, и скандалят.

Спохватившись, что разболтались, что обед–то уже кончился, заторопились вниз, в цех.

– Не забудь, – напомнила на прощание Наташка. – В субботу соревнования. Готовься.

– О чем задумался? – спросил Геннадий, заметив, что Андрюха не включает пистолет, чтобы просверлить очередное отверстие.

– Да так… – пустяки, – вздохнул Андрюха и надавил на «спусковой крючок».

– Ты не теряйся… с этой рыженькой–то, – сказал вдруг Геннадий и качнул головой в сторону табельной.

Андрюху так и бросило в жар: «Откуда знает? Как догадался, что я о ней?..» И только спустя некоторое время спросил:

– Ничего девчонка?

– Хорошая девчонка, – серьезно сказал Геннадий. – Тут к ней было Панкратов клеился. Уж он и так, уж он и сяк. Она – ни в какую.

– Слушай, что он за человек, этот Панкратов?

– Не знаю… – нехотя сказал Геннадий. – По–моему, из калымщиков, из «бичей». Про мед тогда рассказывал. Сволота! За такие штучки – расстреливать надо.

Несколько минут работали молча.

– Я давно хочу тебя спросить, – снова заговорил Андрюха. – Как ты успеваешь все делать? Еще и в интерклуб этот ходишь…

– Тяжеловато, – отозвался Геннадий. – Была бы хоть квартира, а то, понимаешь, у нас с матерью частный домишко. А хлопот с ним полон рот. Дрова, уголь. Воду из колонки за версту таскаю. Крыша вот стала протекать – чинить надо. А тут еще в завком выбрали – опять заботы, опять время… – Геннадий помолчал. – Как успеваю? У меня же, Андрюха, все до минутки расписано. Весь день. Иначе давно бы зашился…