Текст книги "Повести"
Автор книги: Анатолий Черноусов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 40 страниц)
Теперь Горчаков еще более уверовал в Витальку его готовность помочь, в его способность достать какие угодно стройматериалы, хотя бы даже из–под земли.
А достать надо было еще несколько бревен на вставыши, на замену подгнивших концов в старом срубе. Позарез нужны эти вставыши, без них нельзя начинать кладку стен. И Виталька разделял озабоченность Горчакова, говорил: «Обожди, вот чуток освобожусь…»
Наконец в четверг утром, пробегая по своим делам мимо Горчакова, который скобелем и топором ошкуривал великолепные, «родившиеся из пены морской», бревна, Виталька на ходу бросил: «Как стемнеет, жди меня. Я подъеду на мотоцикле. Прихвати с собой карманный фонарик…»
После ужина Горчаков не пошел отдыхать в свою пристройку, как обычно, а, убрав со стола, присел в ограде, покуривал и поджидал Витальку с мотоциклом.
Хозяйка бабка Марья между тем подоила корову, процедила молоко в стеклянные банки, раздала их дачникам и ушла в дом. Посидев рядом с Горчаковым на скамейке, потолковав с ним о стройке и выкурив папиросу, устало поднялся и тоже ушел в дом отдыхать Парамон; затихала, успокаивалась деревня. А Витальки все не было. Умотавшегося за день с бревнами, с прополкой огорода, Горчакова клонило в сон, хотелось растянуться тут же, в ограде, на полянке, расслабиться и дать натруженным костям и мускулам отдых.
Но тут затарахтел наконец, приближаясь, мотоцикл, Горчаков встрепенулся, сунул в карман сигареты, спички и фонарик; стараясь не звякать щеколдой, закрыл за собой калитку и поспешил к ждущему на дороге Витальке.
Буркнув «Привет!» – уселся в седло позади Витальки, ото дал газ, и они помчались в ночь по дороге на Кузьминку.
Свет фары выхватывал из темноты полосу дороги, придорожные телеграфные столбы, дорожные знаки; таинственно шевелились, мелькали, двигались назад и пропадали во мраке ночи деревья, стеной стоящие по сторонам от дороги; похрустывала под колесами насыпанная в топких местах мелкая щебенка; отдельные камешки время от времени гулко щелкали по днищу мотоцикла.
Вместо снятой с мотоцикла люльки Виталька прикрутил веревками небольшую тележку, на каких подают обычно бревна в пилораму, и теперь тележка погромыхивала на ухабах.
Горчаков не спрашивал Витальку, куда они едут, какой у того план: то ли уж слишком уверовал в Витальку, то ли не хотелось напрягать голос, чтобы перекричать шум мотора. Да и устал он за день так, что теперь погрузился в полудремотное состояние. Порой, правда, появлялось в нем смутное предчувствие, что дело их опять нечистое, иначе почему бы делать его непременно ночью?.. Начинали, словом, одолевать Горчакова сомнения, однако он гнал их прочь и снова погружался в безразличие, в дремоту, в полуфантастичность всего происходящего.
– Вот он, двести восемьдесят пятый! – громко сказал Виталька, приостанавливая мотоцикл. – Где–то здесь…
Теперь он ехал медленно и все поглядывал вправо, на обочину, а через несколько минут свернул с дороги и заглушил мотор. Кромешная тьма тотчас обступила их.
– Свети, – велел Виталька, направляясь к смутно выступавшему из тьмы телеграфному столбу.
Горчаков посветил фонариком и увидел, что у подножия столба, в траве, лежит длинное и прямое бревно.
– Вот оно… – сказал Виталька.
– А нам за него не попадет? – поеживаясь от ночной прохлады или от чего–то другого, спросил Горчаков.
– Да кому они нужны! – как–то даже рассердился Виталька. – Видишь, ему срок вышел. Его заменили новым, а этот спишут на дрова.
Только теперь Горчаков разглядел, что бревно старое, местами сильно потрескалось, хотя еще крепкое, без гнили.
– Никому они не нужны, – продолжал Виталька, поворачивая бревно с боку на бок и убеждаясь, что сохранилось оно прекрасно. – Валяется… Я их еще на той неделе, когда проезжал тут на попутке, из кузова заметил. Боялся, что их уже кто–нибудь прибрал к рукам. Но, видишь, они в траве, с дороги не шибко–то заметно.
Взявшись за конец бревна, они положили его на тележку, другой же конец занесли и положили на площадку мотоцикла, вместо люльки, предусмотрительно снятой Виталькой; привязали оба конца веревками и осторожно двинулись в обратный путь.
– Поглядывай… не перевернулась бы тележка, – сказал Виталька и прибавил ходу.
И вновь у Горчакова появилось ощущение неправдоподобности, фантастичности всего происходящего. Где его опять черти носят? Ночью, на мотоцикле, волокут с каким–то одноглазым Виталькой какое–то длинное бревно… Едва различимое в красном свете задней сигнальной лампочки, оно волочится за мотоциклом на крохотных колесиках и – удивительно – не опрокидывается даже на поворотах. Под тяжестью его не разваливаются ни мотоцикл, ни эта игрушечная тележка, она только подпрыгивает на неровностях дороги да послушно, как на поводу, неотступно следует за мотоциклом.
Вблизи деревни Виталька вдруг вырубил свет.
– Ты что это? – испуганно спросил Горчаков.
– А чтоб лишних разговоров не было… – неопределенно отозвался Виталька.
У Горчакова опять засосало под ложечкой – стало быть, нельзя брать эти столбы? Стало быть, снова он влип в авантюру?.. Однако тут же он подумал о том, что наконец–то сваливается забота о стройматериалах и теперь можно приниматься за сруб. А потом, сказал же Виталька: «Никому они не нужны, списаны на дрова…»
Однако в следующую минуту все чувства и мысли в Горчакове вытеснила жуть – ведь они теперь ехали в кромешной тьме, дорога впереди едва угадывалась, а мотоцикл, не сбавляя скорости, мчался вперед – господи, пронеси! А что если на дороге встретится большая яма либо камень? Ведь они же перевернутся к чертям, мотоцикл опрокинется вверх тормашками, а бревно по инерции пойдет на них… Горчакову до того стало не по себе, что начало казаться, что дорога все время идет куда–то под уклон, хотя он точно знал, что никаких гор в этих местах нет. Был один спуск к ручью, но и его теперь нет, так как мост недавно починили и сейчас ездят не в объезд, а прямо по мосту.
«Идем с погашенными огнями…» – мелькнула в голове у Горчакова где–то вычитанная фраза.
«Крадемся, яко тать в нощи…» – подумал он.
И – странно – от этих, неожиданно всплывших в памяти, фраз ему сделалось как–то даже весело. «Воровская ночка!» – разбирал его смех. Но тут же явилось и опровержение этого определения: «Да ну уж воровская! Кому они, действительно, нужны, эти столбы! Списаны на дрова. Это даже хорошо, что мы их подобрали. Меньше работы этим, как их… работникам связи… Не гробануться бы только!.. И как он видит дорогу, с одним–то единственным глазом. Как может вести мотоцикл! Не отчаюга ли? Не дьявол ли?..»
Наконец свернули в переулок и очутились возле огорода Горчаковых.
Разгрузились, снова пристроили тележку на мотоцикл и закурили.
– Табличку с номером завтра отдери и забрось подальше, – сказал Виталька, посвечивая в темноте угольком сигареты. И добавил: – На всякий случай.
«Значит, все же… воровская ночка? – вновь затосковал было Горчаков, но тут же, почти с презрением, обругал себя: – Гнилая интеллигенция! И хочется, и колется, и… Да к черту, к черту!..»
– Ну, покатили за вторым, – прервал его мысли Виталька, – до рассвета мы их все должны прибрать. – И бросив окурок, взялся за рогатый руль мотоцикла.
Виталька же помог Горчакову раздобыть кирпич. Осматривая пирамиду свеженьких, румяных кирпичей, сложенных возле забора, Горчаков был довольнехонек – какую славную печь можно сварганить таких кирпичиков! Ну, а старые, те, что в саже и в известке, пойдут на фундамент, на опоры под половые лаги, – да мало ли кирпича понадобится при строительстве дома!..
Как ни занят был Горчаков на стройке, как ни мало времени доводилось проводить ему дома, то есть на квартире у Парамона, он–таки не мог не видеть, не наблюдать, как поживают, чем с утра до вечера заняты старики Хребтовы. Ему, прожившему почти всю свою жизнь в городе, интересно было заглянуть в неведомый крестьянский, деревенский, быт. И вот, наблюдая этот быт, он пришел к выводу, что жизнь стариков с зари до зари полна вроде и незаметной, вроде и мелкой, но непрерывной и неустанной работой.
Бабка Марья с раннего утра до позднего вечера «шишляется», как она выражалась, по дому, по хозяйству. Доит корову, выгоняет ее на пастбище, цедит молоко, разливает его в банки дачникам либо в свои глиняные кринки; топит печь в летней кухне, готовит еду, замешивает пойло поросенку, моет посуду, кормит кур, стирает белье. А там, глядишь, в огороде наросла «така дурнина», что хоть все бросай да принимайся пропалывать грядки, прореживать морковь, пасынковать и подвязывать помидоры. А под вечер наступает поливка огурцов, дынь, арбузов, капусты, цветов в палисаднике.
А тут белье, развешанное на веревках, высохло, и самое время снимать его да гладить.
И в магазин за хлебом надо поспеть.
И половики сходить на берег прополоскать: замочены в корыте, стоят с утра «киснут».
Да и садовая клубника покраснела, налилась, спешно надо обирать да варенье варить себе и сыновьям по трехлитровой баночке, как обычно. Не успеешь с клубникой управиться – вот она и смородина подошла, а в лесу черника да брусника наросли. Опять перебирай ягоду, мой банки, кочегарь возле печи да заводи варенье.
А уж покос начнется – только держись! Да и гостей понаедет к грибам да ягодам столько, что успевай поворачиваться: всех нужно напоить–накормить, в бане помыть, спать уложить. А года–то уже не те! В жару так разморит, развезет, что… ну, моченьки нет, вся в поту, побежать бы на берег и, как вон городские, искупаться бы да полежать на песочке, но где там! И бабка Марья – Горчаков не раз замечал – побежит на берег, чуть в сторонке от пляжа забредет в воду, ополоснет лицо, шею, руки до локтей, приподнимет подол юбки, присядет в бодрящую прохладную водичку, – охнет от испуга и приятности, освежится малехонько и… опять бегом по хозяйству! Все чуток полегче, когда рубаха и штаны сырые.
В извечных, неустанных хлопотах и сам Парамон. Рыбачит, чинит заборы, заготавливает на зиму дрова; пилит, колет и складывает в поленницу, чтобы подсохли за лето, чтоб не шаяли, а горели дружно и жарко. Зима долгая, студеная, не одну поленницу дров спалишь.
А там, смотришь, крыша у хлева прохудилась, протекать стала. Да и литовки к покосу самая пора готовить, отбивать их на стальной бабке, оттягивать жало, чтоб каждая литовочка была как бритва. А тут лодка, язви ее, прохудилась, воду стала пропускать, и край как надо конопатить да смолить старую лодчонку, глядишь, послужит еще.
Трава картошку глушит – нужно помочь старухе протяпать огород, одна–то она когда управится. А еще городские одолели – сделай да сделай им оконные рамы, наличники, ставни, а отказать Парамон не может: натура такая.
Вот и Римма упросила Парамона смастерить для будущего домика новые наличники и ставни, и тоже Парамон не смог отказать: такая молодая да обходительная женщина просит!..
Когда у Горчакова выдавалась свободная минута, он любил посидеть под навесом, где у Парамона располагался верстак, где на деревянных шпильках, вбитых в стену стайки, висели лучковая пила, ножовка, скобель, складной метр, а на полке хранились рубанки, стамески, зубила, молоточки, ручные буравчики (Парамон называл их «напа рьями»), железное «жига ло» для прожигания дырочек в дереве.
Горчакову нравился запах стружки и опилок, нравилось гладить рукой доску после того, как Парамон прошелся по ней рубанком, – какая гладкая и теплая поверхность! Сколь красив рисунок слоистой древесины! Какой затейливый узор нарисовался сам собой вокруг темного сучка!
По всему было видно, что Парамон любит столярничать, знает и чувствует дерево.
– Древесина, – чуть даже таинственно говорил он Горчакову во время перекура, – должна лет одиннадцать выдерживаться, сохнуть, только тогда она делается мертвая. А до этого она живая, в ей ишо не закрылись дырочки махонькие, канальчики, если говорить по–научному, по которым сок по стволу подымается. Сделают из живой древесины чё–нить, стул там или стол, а он, глядишь, рассохся. Дак он как не рассохнется, – начинал горячиться Парамон, – ежели она ишо живая!.. Только из омертвелой древесины можно мебель ладить! Оттого–то старинная мебель и крепкая, вечная, износу ей нет! А нынешна–то скоро распадается.
«Вот оно что! – думал Горчаков и вспоминал, что в институте у них в прошлом году накупили новых стульев, и вот не проходит дня, чтобы кто–нибудь из студентов не грохнулся бы на пол и не вызвал тем самым всеобщий хохот. – Потому и разваливаются новехонькие стулья и столы, потому и рассыхаются в квартирах полы, что сделаны они торопливо, наспех, из живого «невыдержанного“ дерева!»
Горчаков смотрел, как Парамон собирает–сколачивает оконные рамы, как он стамеской и лобзиком вырезает накладки–украшения для наличников, все эти ромбики, кружочки, цветы вроде ромашек и колокольчиков, кедровые ветки и шишки, листочки, птиц наподобие пряничных жаворонков.
«Настоящий мастер, художник!» – уважительно думал Горчаков, следя за движениями инструмента в руках у Парамона и глядя на его сосредоточенное, как бы просветленное лицо.
В такие минуты Горчакову очень хотелось, чтобы их с Риммой домик получился бы не вычурным каким–нибудь балаганом, а именно добротным, русским, «парамоновским» домом.
…Неловко было Горчакову отрывать Парамона от хлопот по хозяйству и от верстака, однако он все же решился и попросил старика помочь заложить основание дома, его «обвязку».
И вот они с Парамоном замеряют рулеткой длину продольных и поперечных стен, распиливают бревна, вырубают в них угловые «чашки», укладывают первый венец на шлакобетонные тумбы, подстелив предварительно куски рубероида, чтобы не проходила в древесину сырость от фундамента.
Горчакову не хотелось рассказывать Парамону, где достал он эти смолистые красноватые бревна, однако старик и сам догадался…
– Издалека, видать, лес–то, – заметил он как бы между прочим, – из тайги, молевой. У нас здесь пихты нет.
«Вон что! – мелькнуло у Горчакова. – Стало быть, это пихты. Вот откуда смолистый, таежный запах!..»
Пришлось рассказать, где Виталькин сын взял эти бревна, как приволок их по воде на катере, как поднял их с берега лихой тракторист Ванюшка…
Парамон бесстрастно выслушал живописный рассказ о приключениях с бревнами, а когда увидел еще и телеграфные столбы, сложенные около забора, то и вовсе насупился, будто тучка на лицо набежала. Он по–прежнему деловито распоряжался, где надо подхватить бревно, куда положить его, где отпилить; скрупулезно выверял все размеры, точнехонько, по уровню, выставлял всю «обвязку» на фундаменте, не забыл проверить равенство диагоналей в срубе, – словом, все честь–честью делал Парамон, и Горчакову бы радоваться – какой знаменательный момент! Начинают вырисовываться контуры будущего дома, кладовки, сеней! Однако Горчаков не мог не заметить перемены в старике.
«Что с ним? – думал Горчаков. – Недоволен, что я оторвал его от дел? А может быть… осуждает за эти бревна?..»
Но об этом Горчакову страсть как неприятно было думать, у него от самоедства начинали болеть зубы, и потому он гнал «самоедство» от себя, как некое наваждение: «К черту! К черту!..»
Глава 21Да, Парамона не на шутку расстроила дружба квартиранта с Виталькой, огорчили их совместные махинации с лесом, с телеграфными столбами и кирпичом.
«Язви его, Витальку! – думал расстроенный Парамон. – Мало того, что сам мошенник, так и парня этого втянул… И этот вроде не понимает, что лес–то государственный. Да и столбы. Пусть они списаны, но они же на подотчете у кого–то. А уж про кирпич и говорить нечего, он–то уж, как пить дать, ворованный!..»
Парамона давно уже занимал вопрос, где они, городские, берут бревна, шпалы, кирпич. Ни разу он, Парамон, не видел ни в городе, ни в районном центре, чтобы все это добро продавалось в магазинах либо на рынке. Стало быть – воруют? Тянут?.. И все более убеждался – да, воруют, да, тянут.
Пробовал было Парамон разузнать, расспросить, откуда и как это все берется, но в ответ слышал только одно слово «достал». А некоторые из дачников, полагая, видно, что расспрашивает он неспроста, с прицелом, прямо предлагали: «Если надо, Парамон Ильич, и тебе достанем». И когда он отказывался, глядели на него в недоумении.
«Достать». Раньше это слово означало «дотянуться и взять», теперь же оно, выходит, стало означать, как догадывался Парамон, «украсть» или «купить украденное», приобрести, в общем, что–либо незаконным путем.
Воровать Парамон был отучен еще в детстве, отцом отучен, с того самого дня, когда отец жестоко отодрал его, шестилетнего, за огурец, сорванный в соседкином огуречнике. Страх наказания позже перерос в понимание греховности, постыдности воровства. И тут, в представлении Парамона, не было разницы, у соседа ты украл или же у государства. Если у государства, так это еще хуже, считал Парамон. И рассуждал он как бывший солдат, фронтовик, и как человек, понимающий международную обстановку. Если ты украл у государства, полагал Парамон, то, стало быть, ты ослабил государство. И если, предположим, все мы начнем тянуть, пусть по винтику, по кирпичику, по кусочку народное добро, то мы настолько ослабим государство, что нас попросту могут раздавить. «Кто ворует у государства, – кипятился Парамон, – тот диверсант, тот враг!» А когда ему в споре возражали (а чаще всего он спорил на эту тему с Виталькой), что–де государство богатое, его–де не убудет, Парамон и вовсе выходил из себя, возмущался: «Да с чего ж оно богатое–то! С чего?.. Война такая была. Разруха. Токо–токо на ноги стали – на тебе, новую войну на нас готовят! Ты бы подумал своей башкой – сколько средств идет на эти ракеты! На эти бомбы! Откуда же нам богатыми–то быть!»
«Мелкий вор – он та же мышь, – говорил в другой раз Парамон. – Вроде и кроху отгрызла, к примеру, от куска мяса, а ежели десяток мышей? Ежели сотня?.. Весь окорок растащат, сволочи, по крошке–то!..»
«А тут разве по крошке тащут! – думал Парамон о некоторых дачниках. – Какие особняки отгрохивают! На «Жигулях“, на «Волгах“ подкатывают к своим каменным хоромам! А спроси его, какая у него зарплата, и окажется сто двадцать рублей. Ну–ка, ты вот получаешь и двести, и двести пятьдесят, и триста, а ты накопишь ли на машину? Да еще на дачу? То–то и оно. Наворованные, стало быть, особняки и машины…»
Поскольку он, Парамон Хребтов, был единственным в деревне столяром по части оконных рам, наличников и ставней, то он был вхож и за глухие заборы, и в те самые особняки и видел – чего только не позаводила жулябия!
Но тут же и срезал себя допросом: «А кто им, буржуям, дорогу сюда дал? Кто их пустил сюда поначалу–то?..» И сам же себе отвечал: «Это ты их сюда пустил! Ты им дорогу дал!»
Тут весь горячий пыл Парамона шел на убыль, сникал, тут Парамон и осекался. И ходили его думы кругами да кругами. Старуха его, бабка Марья, стала замечать: работает Парамон около верстака, строгает сутунок, а сам с собой бормочет, будто спорит с кем, петушится… А то вдруг замрет, осовеет, уставится своими выпуклыми глазами в землю и стоит этак истуканом, а потом бормотать сызнова начнет. Это пугало бабку, у нее гусиная кожа выступала. «Туру сит старик–то! – догадывалась она. – Как бы он того… не помешался бы умом…»
– Парамоша, а Парамош! – окликала она мужа тихонько. И, убедившись в том, что он не слышит, звала громче: – Парамон Ильи–ич!
Парамон вздрагивал и начинал петушиться:
– Тьфу ты, язвило тя! Напужала, кляча старая!
Бабка Марья обидчиво поджимала губы и осуждающе качала головой.
Парамон же брался за рубанок либо за долото и молоток, строгал либо долбил, а в голове – то же самое. «Ты пустил жулябию, ты!.. Да и как было не пустить? Ведь пропала бы Игнахина заимка, одни ямы вместо домов остались бы, дикой травой заросла бы вся поляна. Земля, что спокон веку родила, заглохла бы. Вон как в Лебедихе – что была деревня, что нет, один ветер гуляет…»
«Ну разве худо получилось, – рассуждал он далее. – Вон и земля, не заброшена, родит, и люди пожилые здесь здоровье поддерживают, и детишек оздоровляют. И мы–то, местные, кто остался, без них, без городских, обойтись уж и не можем. Мы им – молочко, творожок, рыбку да мясо, а они, глядишь, на покос отвезут, сами косить помогут, сено потом вывезти пособят. И из города что накажешь привезут: одежку какую, обувку. Да и веселей с ними. Зиму едва скоротаешь, скука, ждешь не дождешься весны, когда городские хлынут. Да что там! Прямо можно сказать – спасли городские деревню, подхватили ее на свои руки.
Но вместе с хорошими, порядочными, хлынула сюда и жулябия – ведь на лбу у него не написано».
И до того Парамон досадовал, до такой степени расстраивался, что иной раз приходил к выводу – надо привести сюда прокурора! Привести и пойти по этим особнякам: а ну, скажи, гражданин такой–то, на какие доходы построил особняк? На какие такие деньги купил машину? Где у тебя оправдательные документы на этот пиломатериал? На эти шпалы? На этот кирпич? Кто тебе его выписывал? Кто скважину бурил? Какая организация? Из какого колхоза привезен комбикорм?.. Вот тогда «доставалы» зачесали бы задницу! Вот загремели бы некоторые в каталажку!..
Но тут же Парамон и пугался. Как такое в голову пришло! Прокурора привести!.. У него сердце падало и ладони потели – это, брат ты мой, не шутка! Это все равно что осиное гнездо зорить!..
А вскоре еще одна беда свалилась на голову Парамона. Старуха его ошарашила: заметила, говорит, что Юра наш приударил за кем, думаешь?.. За дочкой собачника Витальки!
Парамона как водой ледяной окатило, он чуть по руке топором не тюкнул (тесал в аккурат сутунок). Вот уж чего он не хотел, так не хотел! Породниться с Виталькой, с этим проходимцем! С этим варнаком! Ох, худо Парамону стало, ох, худо!.. И шевельнулось было в нем – запретить! Во что бы то ни стало отговорить Юру, отлучить от девки («Что хоть там за девка?»). Но тут же он и спохватился: как ты отговоришь? Как запретишь? Сами они, молодые, нынче выбирают, сами решают, и он же, Парамон, давно признал, что это хорошо, правильно – выбирать невесту по душе, по нраву, а не по воле родителей…
Совсем было сник Парамон. Правда, была еще надежда, что, может, ничего «сурьезного» – то и нет, может, показалось старухе. Мало ли! «Приударил» – это еще не под венец…
Не знал Парамон, насколько дело уже близко к свадьбе. Да и бабка Марья тоже мало знала. Так, кто–то шепнул ей, что сынок–то, мол, ваш, солдатик–то, с Виталькиной дочкой гуляет. Ну, да сама разок–другой замечала, как Юра эту самую Марину на лодке катает…
На самом же деле сынок их Юра давно уже голову потерял, еще в начале лета потерял, как только демобилизовался и приехал к старикам отдохнуть, порыбачить, покупаться да не торопясь обдумать, куда дальше подаваться, куда на работу устраиваться.
Послала его мать как–то в магазин за хлебом, он и пошел. Хлеб ожидался с часу на час, и люди ждали возле магазина; кто присел на ступеньки крыльца, кто расположился на полянке, иные стояли кучками, разговаривали, курили; ребятишки тут же крутились, как обычно, на велосипедах и так; все были с сумками, рюкзаками. Вот и Юра занял очередь и коротал время, покуривал. Как вдруг послышался конский топот, и в следующий момент из–за угла магазина вылетела девчонка верхом на рыжей кобылице. Оказавшись чуть ли не в толпе, она, чтобы кого–нибудь не затоптать, осадила лошадь, та аж вскинулась на дыбы. Все вытаращились на лихую наездницу, и Юра в том числе.
Самую чуточку смутившись от всеобщего внимания, девушка твердо направила лошадь вперед, поддала ей босыми ногами под бока и поскакала вдоль деревенской улицы.
А Юра смотрел ей вслед и чувствовал, что никогда уже не сможет забыть эту минуту. Как Она вылетела верхом на огромной сытой кобылице! Тоненькая, в закатанных до колен джинсах, в маечке, плотно облегавшей грудь, слегка разрумянившаяся, с расширенными блестящими глазами, с развевающимися по ветру густыми волосами!..
«Ишь, амазонка!..» – негромко сказал кто–то из городских старичков, стоявших неподалеку. Юра и эти слова запомнил и при первом же случае, встретив Ее на берегу моря, так и сказал: «Привет, амазонка!»
С того и началось…
– Девка–то хоть ничего, видная? – расспрашивал старуху расстроенный Парамон.
– Деваха–то из себя славная, – со вздохом отвечала бабка Марья, – да ведь кто же ее знает, какая она для жизни–то… И молоденькая шибко! Ну, школу только что кончила, дак…
«То–то его дома все нет и нет, – думал Парамон. – Поначалу, как приехал, помогал по хозяйству, вечерами дома сидел, семечки щелкал. А теперь целыми днями на берегу, на рыбалке, на море. Оно бы и ничего, пусть отдыхает, да вот как обернулось…»
Ох, не хотел Парамон такого свата, как варнак Виталька! Ох, не хотел!..
