Текст книги "Повести"

Автор книги: Анатолий Черноусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 40 страниц)

Однако вспомнив, что Лина страшно не любит таких разговоров, что она даже убеждена – работу вовсе не обязательно любить, убеждена, что родителей надо слушаться во всем, – вспомнив об этом, Климов только и сказал:

– Жалеешь, наверное?

– Жалела… А сейчас нет. Сейчас я поняла, что было бы желание, а время и для музыки, и для стихов, и для театра всегда можно выкроить…

Конечно, Климову и тут хотелось возразить ей, что при всей, мол, разносторонности интересов у тебя нет самого главного – ты не любишь свое дело, а значит, нет в тебе «стержня»; хотелось продолжить спор, начатый еще в мастерских, когда она сломала резец.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – словно бы угадав его мысли, сказала Лина и усмехнулась. – О том, что работать не по призванию, без души – это преступление… Никакого преступления нет. Все это сложно… Со стороны этого не понять… Когда–нибудь я тебе расскажу…

Климов был озадачен – что–то она не договаривает. Что? Опять загадка?

Было в ее словах и обидное – это он–то, Климов, «со стороны»?!

Однако тут же нашел он и отрадное для себя. «Когда–нибудь расскажу…». Стало быть, есть у них будущее…

«Ладно, – решил Климов, – подождем…»

– Я тоже сейчас понял, – сказал он, – что развивался как–то однобоко: техника и только техника… Это все твое влияние. Заразила меня, понимаешь, стихами…

– А хочешь, зимой будем вместе ходить на концерты, в театр, на выставки?..

Так они лежали в темноте и говорили обо всем серьезном, и строили планы на будущее, пока сон не сморил их, уставших за длинный, наполненный столькими впечатлениями южный день.

Засыпая под убаюкивающий, монотонный шум водяных валов, Климов, как бы отвечая далекому голосу в себе, голосу, который не то с укоризной, не то насмешливо спрашивал: «Ну что же ты? Неужели даже не обнимешь ее? Не приласкаешь?..» – успел подумать, что впереди еще целых два дня и две ночи…

IX

Да, впереди были целых два дня и две ночи, и прошли они словно бы в каком–то странном сне. Климов и Лина перестали замечать море, дельфинов, людей, окружающие горы, руины крепости, что высилась на скале прямо над их палаткой; забыли о том, что это как–никак Генуэзская крепость, памятник древности и надо его осмотреть хотя бы… Ничего такого им и в голову не приходило, обо всем они забыли, у них началась «игра». Точнее сказать, они продолжили «игру», которая так понравилась обоим и так взволновала обоих тогда у костра, когда Климов «коптил» Лину на огне…

Здорово уже отдохнувшие, загорелые и «одичавшие», они сравнялись в возрасте, исчезли между ними те семь лет, что нет–нет да и разделяли их раньше; оба теперь были как молодые, проворные животные, в полном владении которых был просторный берег, огромное теплое море, океан чистейшего, пахнущего простором воздуха; а еще – солнце, а еще – небо!.. И они купались в этом своем богатстве, резвились, как и подобает молодым и здоровым животным. Тут было и обливание друг друга водой, и кидание друг в друга камешков, и щекотанье, и сплетенье рук, и барахтанье на песке, и изнеможение от смеха, и снова тысячи прикосновений, тысячи глупостей, которые доставляли обоим какое–то пьянящее удовольствие.

Что с ними произошло, если попытаться взглянуть на их «игры» посторонним взглядом, осмыслить эти «игры» посторонним умом?.. Ну, к Лине, пожалуй, пришла, наконец, раскованность; она охватила обычно сдержанную Лину после отъезда старшей сестры. Куда–то исчезли ее «загадки», ее «уходы в самое себя», задумчивость; Лина превратилась в живую, во плоти и крови девчонку. Она как бы опустилась с каких–то своих, не понятных ранее Климову, облаков на землю и удивилась – до чего же хорошо!.. И упивалась морем, солнцем, соленым воздухом и своими шалостями, проказами, словом, игрой с Климовым. И такая она была понятна Климову и безумно нравилась ему.

Ну а сам Климов?

А сам позабыл, что он вполне взрослый и трезвый мужчина, что ему как–то уже не с руки заниматься «игрой», носиться как мальчику по берегу и мелководью, кувыркаться и барахтаться на песке. Ему бы остановиться, одуматься – снова, мол, в детство впал, старик! Играешь, резвишься, спишь в палатке с красивой юной девушкой и даже ни разу не обнял ее!.. Расскажи кому, так засмеют…

Но в том–то и дело, что Климов не мог остановиться, одуматься и трезво взглянуть на себя со стороны. Он видел только Лину, веселую, живую, загорелую, видел перед собой скорее чудо–девочку, чем женщину. Вот она столкнула его в воду с надувастика – белозубый смех, брызги, бултыханье в воде; вот она бесшумно подкралась сзади по песку и щекочет ему, якобы дремлющему, подошвы ног травинкой, и он дергает ногами, вскакивает, начинаются «догоняшки–наказашки», барахтанье в песке или в палатке, куда Лина нырнула, спасаясь от преследования.

И снова смех, и снова дурь, ничего, кроме дури.

– Вот стена, – сказала Лина вечером, когда они укладывались спать. Сказала и с забавной серьезностью на лице поставила посреди палатки надувастик на ребро. – Запретная стена. Тебе запрещено через нее переползать.

– А перепрыгивать?

– Тоже запрещено.

– Ну а если по воздуху?..

– А как? – после некоторой паузы, вся любопытство, подскочила Лина.

– Ну, мало ли… – уклончиво ответил Климов. – Надуюсь и… воспарю.

Прохохотавшись, затихли было, угомонились до тех пор, пока Лина не услышала какое–то подозрительное шебаршение.

– Слушай, кто это скребется?

– А это я… подкоп веду.

– Под запретную стену?

– Ага.

– Долой подкопщиков! – и вот уже матрас опрокидывается на Климова, и Климов, силясь вылезти из–под раздутой гулкой резины, запутывается в одеяле и не знает, куда вылезать.

– Стыд–то какой, – досадует он. – В собственном одеяле заблудился.

– Ау, Валера! Я зде–есь! – кричит Лина и еще больше запутывает, заплетает одеялом его руки и ноги.

И так продолжается до полного упадка сил, до тех пор, пока предутренний сон не прихлопывает обоих своей ласковой, но властной ладонью.

…И только когда сделали они с пляжа несколько шагов, уже с рюкзаками, уже одетые по–дорожному, и обернулись, чтобы в последний раз взглянуть на то место, где столько дней стояла их палатка, взглянуть на пляж, на бухту и на серебристое от бликов солнца море, – только тогда они одумались, примолкли, лица их стали серьезными. У Климова так защемило сердце при виде осиротевшего пятачка земли, Климову до того не хотелось уходить, что он готов был пойти с протянутой рукой и выпрашивать деньги, чтобы остаться хотя бы еще на денек…

Грустной выглядела и Лина, Климову даже показалось, что к глазам ее подкатывают слезы.

Будут ли еще когда–нибудь в их жизни такие дни? Будет ли когда–нибудь им так хорошо и беззаботно? Так легко и свободно?..

В автобусе Лина прислонилась к Климову, а потом и вовсе положила голову на плечо и, укачиваемая горной дорогой, задремала. И такая от нее исходила покорность, такая детская трогательная доверчивость, что Климов чувствовал себя одновременно и матерью, и отцом, и человеком, бесконечно влюбленным в эту девочку, так сладко задремавшую у него на плече.

В Симферополе они купили билеты на поезд, который отходил лишь на следующее утро. Предстояло, таким образом, где–то провести ночь. Они были бездомны и почти что безденежны.

Сунулись было в вокзал, но там было забито до отказа и душно настолько, что казалось, спертый воздух выталкивает обратно всякого входящего.

Поужинали в привокзальной столовой, забрели в привокзальный сквер и в глубине его нашли скамейку. Неподалеку виднелся питьевой фонтанчик, и весь уголок под сенью больших деревьев выглядел довольно укромным, даже уютным. Так что вопрос с жильем на предстоящую ночь, кажется, был решен…

Скинули на скамейку тяжелые рюкзаки, повеселели. Лина подошла к фонтанчику, что журчал в пяти шагах от скамейки, зажала пальцем его струю и довольно ловко направила на Климова бьющие из–под пальца брызги. Протирая глаза, весь обрызганный, Климов сделал вид, что рассвирепел, с рычанием ринулся в атаку…

Утихомирились только тогда, когда на город, на вокзал и на тихий уголок сквера опустилась основательная уже ночь. Уселись возле рюкзаков, Лина прилегла на скамейку, положив голову Климову на колени. Он накрыл Лину своей курткой и сидел, боясь шелохнуться, все время ощущая тепло Лининой головы на своих коленях. И снова чувствовал себя защитником и хранителем, человеком, которому вверена судьба беспомощного во сне существа.

Вскоре, однако, и его голова стала клониться на грудь, и он тоже вздремнул, как ему показалось, всего минутку, но когда очнулся, то в сквере было уже довольно светло. Лина мирно спала, приткнувшись к нему, рядом стояли рюкзаки, а вот блестящей, как рапира, антенны не было видно. Потому что не было и самого транзистора, который некогда так украшал климовскую квартиру и который был верным спутником на протяжении всего путешествия. Исчез прекрасный транзистор ВЭФ за эти считанные секунды, пока Климов вздремнул.

Подивился Климов дерзости симферопольских воров, порасстраивался (уж лучше бы загнали кому–нибудь этот приемник да пожили у моря подольше!), посмотрел на часы и понял, что не так уж он безобидно вздремнул, оказывается; проспал часа четыре без сновидений, без ворочанья во сне, хотя ноги и затекли от неудобной позы.

Проснулась и Лина, вместе они погоревали о пропаже их верного спутника, а потом стали умываться у фонтанчика, пошли завтракать, а там уж и до отхода поезда осталось всего ничего. И оба тут же забыли историю с приемником, она, как проявление посторонней жизни, их мало коснулась, как мало касалось их сейчас вообще все окружающее: они сейчас были поглощены тем, что в них росло и развивалось…

X

Это был самый обычный пассажирский поезд, не скорый, не фирменный, а самый обычный: грязно–зеленые вагоны, жесткие деревянные полки. Поезд медленно тащился, пересекая страну по диагонали с юга–запада на северо–восток. И чем дальше от южных благословенных краев отстукивал он по рельсам, тем меньше становилось цветов и пышной зелени, меньше ухоженных городков с их кафе, ресторанами и всяческими бытовыми удобствами. Чем дальше на северо–восток, тем заметнее тускнели краски, города приобретали все более деловой, рабочий вид; больше дымилось заводских и фабричных труб.

Однако не до того сейчас было Климову.

То, что родилось в них с Линой там, у моря (а может, еще раньше, может, тогда, в Заячьем логу?.. Или тогда, когда он проводил ее впервые домой после занятий?), – росло и развивалось своим извечным, своим естественным путем. Благо вагон был полупустым, и можно было занять целое купе; и они заполнили его своими загорелыми коричневыми телами, своими вещами, движениями своих рук и своей неотвратимо наступившей нежностью друг к другу.

Нежность прибывала в них медленно и долго и вот затопила с головой, поглотила их именно здесь, в этом не очень чистом вагоне, на глазах хотя и немногих, но все–таки бывших же в вагоне, даже в соседнем купе пассажиров; на глазах у лотошниц с корзинами и проводников, которые то и дело пробегали мимо по своим делам.

Оба находили сотни предлогов, чтобы притронуться друг к другу, взять руку другого в свою, слегка опереться на плечо, убрать с одежды другого соринку, поправить воротничок.

Теперь Лина покорно позволяла целовать себя и ласкать, замирала под этими ласками, и хотя ее руки еще боролись с руками Климова, но боролись нежно и легко уступали, сдавались…

Оба не могли пробыть друг без друга и минуты. Когда Климов выходил в тамбур покурить, Лина, не дождавшись его, тоже прибегала туда и, если заставала его одного, обвивала шею руками, прижималась к нему, и они жадно, ненасытно целовались.

Однажды Лина, копаясь в рюкзаке, пожаловалась, что отлетела пряжка у единственного чистого лифчика, и Климов нисколько не удивился ни ее словам, ни своей бесцеремонности. «Давай приделаю», – предложил он. И приделывал эту самую застежку, гнул металлический крючок зубами…

Потом Лина переодевалась, а Климов, широко расставив руки, держал простыню, отгородив ею как ширмой, купе от вагона. Когда Лина, переодеваясь, задевала простыню и волновала материю, сердце у него дрожало от нежности, а руки слабели…

В последнюю их ночь в поезде Лина улеглась было на верхней полке и вроде бы уже задремала, но вдруг всхлипнула и открыла глаза. Тотчас нашла Климова испуганными глазами и пролепетала:

– Я тебя зову: «Валера, Валера!», а тебя нигде нет…

Свесила с полки свои загорелые ноги (коротенький халатик прикрывал разве что плавочки) и, наступив на столик, где стояли бутылки из–под кефира, перебралась к Климову на нижнюю полку. Он обнял ее, полусонную, напуганную сновидением, прижал к себе, успокаивая, как маленькую. И она, благодарная и успокоенная, прильнула к нему вся. Остатки памяти, той самой памяти, которая предупреждала его: не забывай – вы не одни, не забывай – вон с боковой полки из соседнего купе поглядывает одним глазом прыщеватый парнишка… Остатки этой памяти покинули Климова, и если оба они не вверглись в безумие, то только потому, что в самый последний момент, когда их уже ничто не разделяло, Лина вдруг зашептала, как умирающая: «Не здесь, милый, только не здесь… Прошу тебя, умоляю… Здесь – люди…»

Только эта мольба, которая вырвалась из самой глубины ее существа, мольба подождать еще немного – вернула Климова к реальности. «Здесь – люди…» – это заставило его, заскрипев зубами, оторваться от Лины, выбежать в тамбур и трясущимися руками достать сигареты. Переломав с десяток спичек и в клочья изорвав сигаретную коробку, он наконец смог затянуться дымом во всю силу своих легких…

XI

Поезд пришел рано, город еще спал, была та самая пора, когда крепче всего спится, часов около четырех.

Климов с Линой молча шли по безлюдным улицам; не спавшие путем которую ночь, оба думали только об одном – скорее, скорее в теплую и мягкую постель и заснуть, заснуть…

Они не договаривались, куда идти, им как–то само собою было ясно, что идут они домой к Климову.

Вот он, пятиэтажный серый окнами на улицу дом, вот ступеньки знакомой лестницы, вот громко, почти оглушающе клацнул в замке ключ…

Как только сбросили в прихожке рюкзаки, Климов открыл форточку, а Лина быстро, не стесняясь, разделась и нырнула под одеяло.

– Боже, как мягко и чисто! – прошептала она, вытягиваясь под одеялом. Загорелая она была настолько, что волосы стали светлее лица.

Через минуту Климов был тоже в постели, и сразу же они обнялись, согревая друг друга.

Наконец–то они были одни, совсем одни, наконец–то им некого стесняться, наконец–то они могут целоваться не украдкой, а свободно, раскованно и сколько влезет. И Климов целовал ее губы, ее голые плечи, шею, грудь; руки его становились смелее, смелее, а Лина совсем не оборонялась. Только две светлые тихие слезинки скатились из–под ее полуприкрытых век на подушку, и это было как прощание с детством, с беспечной невинной жизнью. Осушая своими горячими губами следы от этих слезинок на ее щеках, Климов с нежностью, на какую только был способен, шептал: «Ну что ты? Что ты?..»

…Некоторое время спустя, потрясенный счастьем, радостно опустошенный, Климов откинулся на подушку и, приходя в себя, устало скосил глаза на Лину.

Она лежала без движений, она, казалось, умерла.

Горячо благодарный, он прильнул к ней, поцеловал.

– Сейчас отоспимся как следует, ага? – негромко спросил он. – А потом позвоним твоей маме. Скажем: а мы уже приехали…

Ах, лучше бы он этого не говорил!

Как только он произнес слово «мама», веки у Лины дрогнули, она приоткрыла глаза и, как бы осознавая окружающее, обвела комнату взглядом, с холодным ужасом посмотрела на Климова. И с этой минуты ее будто не стало здесь. Нет, она не вскочила, не ушла тотчас же, она еще лежала рядом, тело ее было все тем же, но из него будто что–то ушло. Из глаз опять полились слезы, теперь уже горько и неудержимо.

Чувствуя подступающее смятение, Климов автоматически бормотал: «Да что ты? Что ты?» – целовал мокрое от слез лицо, однако ничто не помогало.

– Грязно все это, грязно! – сжимаясь в комок и почти уже рыдая, выкрикивала Лина. – Боже, боже, спаси меня, спаси!..

– Да что с тобой, что? – спрашивал Климов. – О чем ты говоришь?

– Нельзя же… нельзя без духовной близости!.. – сквозь рыдания прорвалось у нее. – Как животные, получается… Как звери…

«О чем это она? О какой духовной близости?..» – пытался понять хоть что–либо Климов. Но поскольку Лина молчала, он стал перебирать в памяти ее и свои слова и наконец вспомнил, что она вздрогнула и похолодела как раз после того, как он произнес слово «мама»…

«Подумала о родителях, о матери и испугалась – что теперь будет?.. Не исключено, что мать внушила дочерям: ничего, мол, «такого“ нельзя позволять до замужества. Вполне возможно, что внушила. Мол, сперва предложение, свадьба по всем правилам, а уж потом – пожалуйста… Это ты, – мысленно говорил себе Климов, – не придаешь значения формальностям, а у них в семье, может быть, именно такой закон, что сначала официальное «сватовство“, регистрация брака и так далее…»

Как он не подумал обо всем этом заранее? Как он не подумал о возможных последствиях?.. Вот кто ему теперь, действительно, Лина? Любовница?.. Нет, на это она не пойдет, об этом и думать нечего!.. Выходит, жена? Выходит, им надо пожениться?..

В жар бросило Климова от таких мыслей. Жениться – значит так вот сразу переломить свою жизнь, расстаться со свободой «благополучного холостяка», стать вдруг главой семьи!..

Масса сомнений промелькнула в голове Климова, но как только он представил Лину своей женой, представил, что она будет вот здесь, в этой квартире каждый день и вот здесь, рядом, каждую ночь, – представил, и все нутро обдало ликованьем, и отлетели всякие сомнения, всякие «трезвые мысли».

– А если… – заговорил он тихо, чувствуя, как пересохло во рту. – Если ты сомневаешься… то не сомневайся… Я люблю тебя. Очень, очень! Сегодня же пойдем к твоим, к твоей маме, и я… ну, в общем, попрошу твоей руки… Чтоб все честь честью…

Выслушав его, Лина долго молчала, словно бы собираясь с силами, а потом, с трудом произнося слова, сказала:

– В том–то и дело… что я не могу за тебя… выйти…

– Вот оно что… – еще не осознав полностью смысл ее слов, проговорил Климов. – А почему?..

– Я, конечно, когда–нибудь выйду замуж… Я еще не знаю, кто это будет… ты или кто другой… Но это будет человек… человек… – Она не смогла докончить, слезы снова душили ее.

Попросив его отвернуться, она встала, быстро оделась и отошла к окну.

Ничего не понимая, враз как–то озябнув, Климов тоже поднялся, набросил на себя одежду, сел на кровати да так и сидел, ощущая пустоту и отупение. Будто в нем прекратились все жизненные процессы: ни единой мысли в голове, ни единого побуждения. Пустота.

Лина все стояла, глядя в окно, спиной к Климову.

– Знаешь, почему я не могу за тебя выйти? – тихо и печально заговорила наконец она, видимо, полностью овладев собой. – Все дело в том, что ты не веришь в бога, а я верю. У нас вся семья верующая. Глупо, конечно, что я скрывала… Нужно было раньше сказать… Но мне так было хорошо с тобой!.. А я знала… как только я тебе скажу… между нами все кончится…

Он не помнил, как долго длилось ошеломление, он только помнил, как мелькнуло в нем желание рассмеяться, мол, что за шутки, Лина?.. Но тут же это желание и исчезло, а в голове будто вспыхнул свет, и осветились все темные уголки памяти. «Да, да, да, – заскакали догадки. – Совсем не пьют вино, не курят, эта «Святая ночь“ в «девичьей“ комнате… И рассказы про старушку–исцелительницу… Окаменелое лицо Лины, когда первый раз поцеловал ее… Эта пощечина… Вера Ольги Николаевны в судьбу… Линины слова, что, мол, нет «духовной близости“»… Все это и многое другое разом пронеслось в похолодевшей голове Климова, и он не засмеялся, не вскрикнул, не вырвалось из него ни единого звука, выражающего крайнюю степень изумления…

– И… какой же ты веры? – обретя кое–какую способность связно говорить, спросил он. – Православной или… – Он умолк, борясь с навязчивым ощущением нереальности, потусторонности, что ли, происходящего.

– Мы – протестанты, – обернувшись к нему и опускаясь в кресло, ответила Лина. – Нас на Земле двадцать семь миллионов. Среди нас знаменитый Ван Клиберн, среди нас был покойный Мартин Лютер Кинг. Среди нас много ученых с мировым именем, лауреатов Нобелевской премии…

Холод, холод… Климов почти физически чувствовал, как холод начал проникать во все нутро, в голову, в грудь, даже в позвоночник, в руки и ноги. Будто дохнуло сырым холодным подземельем, потусторонностью. И никак не выдохнуть, не выгнать из себя этот холод, эту промозглость…

– И… давно ты… давно это? – спросил он.

– С детства, – был ответ. – Мама с папой брали нас с собой в молельный дом. Мы, помню, играли там на полянке. Там цветы были, много цветов… Одуванчики… Там и сейчас так хорошо! Почти как в деревне…

Да, да, он что–то слышал про этот молельный дом на станции Калач… Только говорили, что там баптисты… А она сказала – протестанты… Холод все полз и полз по спине, и Климову стоило немалых усилий, чтобы зябко не передернуть плечами…

– И все–таки, – сказал он, сам не веря в то, что говорит, – пустяки все это. Почему ты не допускаешь мысли, что мы могли бы жить вместе? Я же не из тех, кто издевается над этим… Веришь, ну и верь себе! У меня вон мама верит… Так что ничего это не значит, Лина.

– Не значит, говоришь?.. А как мы детей будем воспитывать? Я им стану говорить, что бог создал Землю, а ты им про всякие газы и пыль, из которых, мол, Земля сама создалась…

«Вот даже до чего дошло! – ошарашенно думал Климов. – Даже и Землю–то бог создал… И все живое, стало быть, и траву, и зверье, и человека он создал… Батюшки–светы, да не мерещится ли мне все это?..»

И Климов ошеломленно молчал. Молчала и Лина. Молчала вся квартира, как–то по–особенному тихо было и за стенами квартиры; казалось, там кто–то затаился и прислушивается…

– Ну, я пойду, пожалуй… – задумчиво и отчужденно сказала Лина и взялась за лямки своего рюкзачка, брошенного в прихожей.

Климов, как во сне, проводил ее вниз по лестнице до подъезда и там, собрав всю теплоту, дотронулся до плеча Лины.

– Приходи…

Лина слабо, рассеянно улыбнулась и сказала:

– Я думала – ты после этого и разговаривать со мной не захочешь…

– Ну что ты, что ты! – как можно убежденнее сказал Климов и, сделав знак рукой, мол, всего тебе хорошего, принужденно растянул губы в улыбке.

И, словно забыв убрать с лица эту неестественную улыбку, полный самых противоречивых мыслей и чувств, поднялся к себе. Прошел на кухню, открыл холодильник, достал давнишнюю бутылку коньяка и, наполнив стакан, большими глотками выпил его до донышка. Ни о чем больше думать он не хотел, не мог, это было выше его сил.

Перед тем как заснуть мертвым сном, он пьяно улыбнулся: подушка так хорошо пахла Линиными волосами…