Текст книги "Повести"

Автор книги: Анатолий Черноусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц)

XV

И снова Климов у знакомой двери с белой эмалированной табличкой «38», и так знакомо, так тревожно замирает сердце перед тем, как нажмешь на черную кнопку звонка. Нет, сегодня, пожалуй, особенно тревожно замирает внутри, даже руки вот вспотели…

Открыла ему Ольга Николаевна, еще более, кажется, похудевшая; седые волосы гладко зачесаны назад и уложены на затылке «калачиком»; старенький фланелевый халатик; клеенчатый фартук – видимо, стирала или готовила на кухне.

– А–а–а, – приветливо протянула она. – Проходи, проходи, Валера…

Тут же появилась в прихожей и Лина, вся зардевшаяся, смущенная, а из дальней комнаты выглянул (узнать, кто пришел) и кивнул головой – поздоровался – Линии отец.

После того, как Климов на знакомом влажном коврике у порога снял ботинки, Лина провела его в свою «девичью» комнату, усадила на диван и заговорила о чем–то пустяковом – о фильме каком–то или о книжке, недавно прочитанной. Была приветливой, славной, даже ласковой.

Климов вроде и слушал ее и поддакивал, а сам ловил себя на том, что соскучился по Лине ужасно, что жадно смотрит на ее нежную шею, на стройные голые ноги, на грудь, которой тесно в узком халатике. Время от времени он спохватывался, заставлял себя отводить взгляд на стол с лежащими на нем конспектами, на шкаф с книгами, на подернутое морозными узорами окно, однако помимо воли в поле его зрения вскоре опять оказывалась Лина, и его бросало в жар от воспоминаний. Как он обнимал и целовал ее тогда, по возвращении с юга!.. Ему казалось, что Лина замечает и понимает его жадные взгляды и что они ей нужны, она их хочет…

– Я почти все прочитал… – заговорил он, уже не отводя от Лины глаз совсем. – То, что ты мне принесла… Но и теперь не вижу особых причин… почему мы не можем жить вместе… – У Климова пересохло во рту.

– Ты думаешь – мне не хочется замуж?.. – вся порозовев и потупившись, тихонечко, как шелестят под ветром листья, произнесла Лина. – Не почему–то там… а из–за ребеночка… – И со страданием в голосе вдруг призналась: – Мне, знаешь, так хочется ребеночка!.. Он мне по ночам уже снится, правда!.. – Она на мгновение вскинула на него робкий, стыдливый взгляд и, снова потупившись, продолжала со вздохом: – Девочка почему–то… Проснусь и больше не могу заснуть, лежу плачу, плачу…

Как только до сознания Климова дошел смысл сказанного, Климов чуть не задохнулся. Его ошпарил какой–то сладкий испуг: «Ребеночек? У нас? С ума сойти!..»

А следом за этим откуда–то из–под сердца ударило жгучее мужское торжество: «Значит, тогда… Значит, в то утро…»

И тут же пронзила щемящая нежность: «Неужели и в самом деле будет кто–то крохотный?»

Но тотчас же хлынула и тревога и неведомое ранее беспокойство не только за себя и за Лину, но как бы уже и за кого–то третьего: «Что–то с нами будет?..»

Ошеломленный, испуганный, обрадованный, торжествующий, встревоженный и еще не до конца поверивший своей догадке, но уже и чувствующий, что это правда, Климов готов был упасть перед Линой на колени, готов был схватить ее в объятья, бежать с ней на руках куда угодно и орать на весь белый свет что–нибудь радостное, дикое и торжествующее…

– Ну вот видишь, вот видишь!.. – бормотал он, едва опомнившись. – Вот я и говорю… не это главное, вера там и прочее… Она нам не помешает… нисколечко не помешает… А лучше всего давай уедем куда–нибудь, уедем! Чтоб не было этих «братьев» и «сестер»! Ну их!.. Чтоб были мы вдвоем, только вдвоем, ты и я! И любили бы друг друга, и ребеночек был бы у нас! А если захочешь, то и не один!..

И, видя, что от его путаных и горячих слов, от его бормотания Лина сделалась совсем розовая, что ее волнуют его слова, что она уже стоит напротив вся красная и нервно грызет ногти, – видя все это, Климов продолжал говорить все горячее и увереннее и, кто знает, может, добился бы своего, наверняка добился бы, если бы они с Линой были одни. Однако, увы, они были не одни, рядом, в других комнатах вся семья будто бы настороженно прислушивалась к тому, что происходит в «девичьей» комнате, прислушивалась… И вот в коридорчике не спеша прошуршали чьи–то шаги, вполне возможно, что отцовы шаги, – прошуршали и замерли, кажется, у самых дверей… Лина метнула туда свой взгляд, провела рукой по своему пылающему лицу, как бы стирая что–то, как бы возвращаясь к действительности, к реальности… Климов осекся, замолк.

– Знаешь что… – сказала она, собираясь с мыслями и тяжело вздохнув. – Давай я тебе включу запись… (Говорила она с некоторым усилием). Мы тут недавно записали…

Климов, будь у него сейчас в руках какая–нибудь бомба, с наслаждением запустил бы ею в дверь, – такая в нем вспыхнула досада и злость на всех, кто мешает им с Линой…

Повозившись с магнитофоном (руки плохо слушались ее), Лина включила его, и из полумрака угла, где светился зеленый мигающий глазок аппарата, донесся шорох ленты, а потом взволнованный, отлично поставленный голос начал вещать: «Наш мир в огне, и человек без бога никогда не сможет контролировать пламя. Демоны ада вырвались на волю. Огонь страсти, алчности, ненависти и вожделения опустошает мир. Кажется, что мы бешено несемся к Армагеддону!..»

– Это Билли Грейм, – тихо пояснила Лина, уже полностью овладев собой. – Самый влиятельный проповедник современности… Не сам он, конечно, а перевод…

А из темного угла все мигал, подрагивая, зеленый глазок, и как бы падали отчетливые, проникновенные слова: «Это поколение пройдет сквозь огонь… Мы подобны людям, приговоренным к смерти и ждущим, когда будет установлен день исполнения приговора…»

Разгоряченный разговором с Линой, наполнившийся было надеждой склонить ее к сладким земным радостям, Климов снова чувствовал, как его, разгоряченного, будто опускают в холодную воду. И снова было навязчивое ощущение нереальности, неправдоподобности всего происходящего.

– …Причина всех волнений, – вещал красивый голос из угла, – корень всех горестей, страх каждого человека лежит в этом коротком слове – грех. Он извратил природу человеческой жизни, он лишил ее благородства. Он – причина того, что человек попал в западню дьявола… Ни на минуту не сомневайтесь в существовании дьявола! Он весьма конкретен и весьма реален! Он очень умен! Будьте наедине с богом! Молитесь, читайте Библию, чтобы напитать свою душу!..

В полумраке комнаты застыло бледное лицо Лины с широко открытыми, неподвижными глазами. Климову казалось, что во всей большой квартире, во всех ее комнатах тоже затаились и тоже слушают, слушают… Голос, напоминающий голос гипнотизера, одновременно ласковый и властный, все звучал и лился, проникал, казалось, не только в уши, но и в поры, во все тело…

Так прошел, может быть, час…

Неожиданно в комнате появилась Ольга Николаевна.

– Что же вы сидите в темноте? – приятным голосом, несколько удивленная, спросила она и включила свет. – А–а–а… – протянула она, сделав вид, что лишь теперь услышала магнитофон, только сейчас поняла, чем они тут занимаются. – Лина, а ты включи то место, – посоветовала она, – где о душе сказано… Включи, включи, – повторила она, заметив какое–то несогласие на лице у дочери. И, убедившись в том, что Лина принялась гонять шуршащую ленту туда и обратно и щелкать клавишами переключения, Ольга Николаевна бочком присела на диван и обратилась к Климову: – Вот говорят, что никакой, мол, души нет, что–де душа – это идеализм и так далее. А вот послушайте, по–моему, прекрасно сказано…

Из магнитофона уже звучал чей–то слащавый голос:

– С неба упала капелька дождя и, смешавшись с прахом, стала маленьким комочком грязи. Полежала она в таком виде несколько часов и незримо испарилась, ушла в родное небо, откуда упала. Случай с каплей – это образ моего появления и исчезновения в мире… На планете я – некрасивый обычный «комок» праха, но в нем находится моя «капелька» – душа…

– Вот так–то… – со смыслом улыбнулась Ольга Николаевна, покосившись на Климова. И снова к Лине. – А притчу о двух пчелках найди–ка… Так хорошо и просто сказано о различии между настоящим и ненастоящим…

И голос из магнитофона стал рассказывать о том, как мастер–баптист столь искусно сработал из металла пчелу, что, когда поставил ее перед гостями рядом с живой пчелой, гости не смогли различить, которая из них живая… («Ага, – подумал Климов, – живая пчела сидела и ждала, пока ее сравнят с поделкой?..») Как быть? Тогда один из гостей нашел выход. Принес блюдце с медом и поставил на стол. Тотчас же настоящая пчела взлетела и села на мед. И мастер сказал: «Вот она, божья пчелка, и села на мед, пищу божью!..»

– Так–то… – опять со значением улыбнулась Ольга Николаевна и пояснила Климову, что эта простая история показывает различие между людьми живыми, то есть верующими, и людьми, лишь с виду похожими на живых, – безбожниками…

«Вы, значит, живые, а я не живой…» – усмехнулся в душе Климов.

– Посмотришь вокруг, – задумчиво продолжала Ольга Николаевна, – послушаешь, и ужас берет. Как так можно жить? Пьют, избивают друг друга, насилуют, воруют, кляузничают, подсиживают – кошмар!.. Вон у нас на той стороне лестничной площадки живет семейка одна… Муж пропивает все, что зарабатывает. До копейки. Приходит домой – драки, скандалы, матерщина! Мало того, что в квартире, так на площадку выкатятся – смотрите, слушайте, люди добрые!.. А двое маленьких детишек… И вот эти крошки видят все, впитывают в себя эту грязь… Ну, сердце разрывается смотреть на это!.. А в соседнем подъезде, рассказывают, так девочку маленькую, школьницу недавно изнасиловали. Это какими же зверями надо быть, а? И так то одно, то другое – будто с ума все посходили!..

– Ну, не все уж, Ольга Николаевна, не все!.. – предупреждающим тоном сказал Климов. – И потом… ко мне–то ведь это не имеет никакого отношения. Я‑то ведь вроде не грабитель, не пьяница горький, не кляузник…

– Да, да, – поспешно согласилась хозяйка, – я не про тебя… Мне вон Лина даже говорит: «Мама, Валера хороший…» А я ей говорю… дьявол, говорю, таким хорошим может прикинуться… – И глаза хозяйки остро и недобро сверкнули.

Собираясь сегодня к Лине, Климов тщательно обдумал каждый свой шаг, приготовился к спору, заготовил убедительные, на его взгляд, доказательства, что никакого бога нет и быть не может. Однако после слов о дьяволе он только ошеломленно открыл рот, но так ничего и не смог сказать. Он вдруг будто обессилел от сознания невозможности что–либо доказать этой пожилой женщине с лицом фанатички. Разве применима тут обычная человеческая логика, коль эта женщина всерьез подозревает, что он, Климов, дьявол, который прикинулся хорошим человеком?..

И Климов молчал, а Ольга Николаевна продолжала уверять, что только они, баптисты, и есть настоящие люди, а в жизни неверующих одна мерзость, одна грязь, одно скотство. Да и не только среди неверующих, но и среди православных тоже.

– Я ведь в деревне выросла, – вспомнила хозяйка. – Боже, что там творилось! Кольями друг друга забивали насмерть, топорами рубили! Сосед был у нас, помню. Наискосок они жили от нашего дома. Так тот однажды напился самогону, одурел и на куски изрубил топором свою жену… А ведь в церковь все ходили, православными были. И вот папа покойный, видя все это, начал отходить от православия и постепенно постиг истинную веру. И совсем перестал ходить в эту их церковь. А поп это заметил, обозлился и давай подговаривать пьяных мужиков, науськивать их на папу, мол, вот кто виноват во всех ваших бедах. Он, Николай Малин, продался сатане и служит ему… И ночью к папе пришли. Целая орава пьяных мужиков с кольями, с вилами. Хотели убить. А папа говорит – стойте, мужики. И достает Библию и кладет на стол – вот моя вера! – говорит. Они и отшатнулись – Библия все же, священная книга!.. Они и попятились, закрестились… – Ольга Николаевна вздохнула, помолчала. – А потом и мы подросли, папа и нас обратил в истинную веру. Ну, а я вот – Лину, Раю, Тамару… – Она ласково посмотрела на дочь, все еще стоящую у выключенного магнитофона. – А уж они своих деток будут так же воспитывать…

«Ну а как же иначе! – с тоской думал Климов. – Ведь семья у вас – это «домашняя церковь“, мать – дьяконисса, отец – пресвитер. И если вы не сеете слово божие в чистых маленьких сердечках, – записано в ваших «правилах поведения“, – то вы же снова распинаете Христа!..» – И в Климове опять появилось сосущее чувство безнадежности.

– Так что… – начала было Ольга Николаевна, но договорить не успела, ибо в эту минуту в комнате появился сам глава семьи.

– Я ведь тоже до войны был холостым и неверующим, – сразу, без предисловия и необходимого, казалось бы, вопроса: «О чем речь?» – подключился к разговору Линии папа, удобно и прочно располагаясь на стуле, глаза в глаза с Климовым. – А на войне, когда вот она, смерть, каждый день с тобой рядом, многие пришли к богу… – Он не без самодовольства усмехнулся. – Там придешь!.. Как завоют вокруг тебя мины да осколки – придешь к богу!.. И, глядишь, один раз непонятно как остался живой, другой раз непонятно как остался живой… Едем, помню, на «студебеккере» – шарах! Тяжелый снаряд прямо в середину кузова. Очухался: лежу метрах в десяти от дороги. Ни машины, ни людей, одни обломки да клочья. Ощупал себя – только шинелька изорвана, да ушибся, когда падал. Ну как это понять? Случайность? Конечно, вроде бы случайность… Но вот в другой раз такая же история. Осколком расщепило приклад у автомата. Разнесло! Не попади он в приклад – вышибло бы кишки и развесило по кустам, как не однажды пришлось видеть… И столько, знаете, этих случайностей, когда рядом гибнут, а ты живехонек, что невольно подумаешь: кто–то меня хранит, кто–то остерегает…

Он замолчал на минуту, внимательно, даже испытующе, в упор разглядывая Климова. Был он плотный, спокойный, уверенный в себе; с густой проседью в черных волосах, с большим широким лбом много думающего человека. И то, что он раньше почти не замечал Климова, не проявлял к нему никакого интереса, а теперь так изучающе смотрел, смутило Климова, обеспокоило. Тем более, что из комнаты куда–то исчезли и Лина и Ольга Николаевна…

– Так вы, стало быть, считаете, – вновь заговорил хозяин, – что религия – это нечто вроде философии? Что ее выдумал человек?

«Рассказала!..» – мелькнуло в голове у Климова. И от догадки, что все то, о чем он говорил недавно Лине, пытаясь разубедить ее и просветить, в точности передано «папе», – от этой догадки Климов разволновался еще больше. Не ожидал он от Лины такого, не ожидал… А теперь хозяин, выходит, знает о намерениях Климова переубедить Лину и вот взялся за «совратителя» сам…

– Да… – стараясь тем не менее держать себя в руках, заставляя свой мозг работать, ответил Климов. – Не человек, а точнее, человечество. Оно выработало такую систему взглядов… Такие, что ли, жизненные правила, чтобы порядок в жизни был, были какие–то устои, нормы, так сказать, поведения… Все эти заповеди: «не убивай», «не кради» и так далее, – в них ведь ничего религиозного нет, обычные правила человеческого общежития…

Климов не помнил, чьи мысли сейчас высказывал: то ли Саня ему однажды говорил о заповедях, то ли сам слышал о них на атеистической лекции, куда его однажды затащили… Так или иначе, но о заповедях он знал и, будучи уверенным, что не такой уж он профан в атеизме, продолжал:

– Или вот заповедь – «почитай отца и мать». Что же здесь религиозного?.. Все верно. Прекрасная заповедь. Родителей надо почитать, особенно если они хорошие люди. «Не убивай»… Тоже верная заповедь. Не надо убивать людей. Да только ведь убивали! Много убивали. В том числе с именем бога, так сказать, на устах. Не мне вам напоминать, что «Гот мит унс» было выштамповано на пряжках у немецких солдат…

– Гот мит унс… – думая о чем–то своем, подтвердил хозяин.

– Потом «не убивай»… – продолжал Климов, несколько воодушевляясь. – Смотря – кого. Плохо или хорошо было в войну укокошить автоматчика с этой самой пряжкой? Да чем больше их укокошишь, согласитесь, тем лучше!.. Вот тебе и «не убивай»!.. – Климов усмехнулся. – Или возьмите заповедь «не кради». Хорошая заповедь, но опять же – смотря по обстоятельствам. В ином случае красть это плохо, а в другом случае – очень даже хорошо. Спереть, скажем, автомат у того же фрица в войну было просто прекрасным делом!.. Вот и выходит, что все эти заповеди в обычной, нормальной жизни, может быть, и стоящие, но, во–первых, ничего божественного в них нет, их люди выработали. А во–вторых, применять их можно с тысячью оговорок. В каждом конкретном случае заповедь можно повернуть и так и этак… – У Климова даже уши от возбуждения зажгло, настолько он разволновался от мысли, что положил вроде этого «пресвитера» на лопатки. Жаль только, что Лина куда–то ушла – вот бы ей послушать!..

– Ну, насчет того, что «люди выработали», я вам скажу так, – вздохнув, начал Зима. – Тут получается, как в случае с глупым пустым человеком. Ему что–нибудь подскажут умное, а он в ответ – да ведь я тоже так думал! И глядишь, сказанное выдает уж за свое. Так и ваше «человечество». Донес Иисус до людей заповеди бога, а они (не все, конечно, а некоторые) кричат – точно! Мы так же думали. А потом вообще заявляют – это наши мысли, мы их «выработали»… Вот ведь как!..

– Везде бог, всюду бог… – едва сдерживая раздражение, возразил Климов. – Все он создал, всех научил уму–разуму… Он даже и Землю–то самое сотворил… Ну как вы всерьез можете воспринимать то, что он создал Землю? Вы ведь инженер. Я тоже. И как инженер инженера я вас спрашиваю. Скажите, как все же богу удалось сотворить Землю? Из какого такого материала? Где он его взял, этот материал, эту, выражаясь инженерным языком, заготовку? И на каком, интересно, оборудовании он изготовлял ее, Землю? Каким инструментом? С помощью каких приспособлений?..

– Вы все пытаетесь объяснить себе мироздание с точки зрения научной… – усмехнулся в ответ Зима. – А между тем – что знают ученые? Они, если говорить по крупному счету, ничего не знают. Они не знают даже того, например, если уж говорить о возникновении Земли, когда и откуда взялась на Земле вода. Не знают, не знают! – подтвердил Зима, заметив, видимо, несогласие на лице Климова. – Они лишь гадают, когда и откуда она взялась, высказывают гипотезы, есть несколько гипотез. А гипотеза – что? Она сегодня одна, завтра другая… Вспомните слова Ньютона. Он говорил, что при всех его многих и многих знаниях он чувствует себя маленьким мальчиком, стоящим на берегу океана. А океан перед ним – это неизвестное. Так говорил великий Ньютон!.. А намного ли изменилось положение дел с того времени? Мы только–только начинаем заглядывать на соседние планеты нашей солнечной системы. А что наша солнечная система во всей Галактике? Тьфу! Маковое семечко, песчинка в море песка… А что наша Галактика во всем мирозданье? Песчинки меньше!.. Да мы со всеми нашими знаниями все в том же положении, мы – тот же маленький мальчик перед океаном неизвестного. Это если говорить о космосе. А знаем ли мы как следует нашу крошку Землю? Знаем ли мы хотя бы то, что у нас под боком?.. Все спорно, все зыбко, и чем больше человек знает, тем зыбче ему. Иначе почему, скажите, большая часть лауреатов Нобелевской премии в области науки – люди верующие? Да потому, что жизнь на каждом шагу, в каждой мелочи озадачивает. Вот вам одна из загадок. Вы посмотрите – как в природе все разумно устроено, какая во всем гармония!.. Поражаешься цветку, до чего же он разумно устроен! Как он реагирует на свет и тьму, как тянется, поворачивается к солнцу! Как приманивает к себе насекомых своим запахом, своей яркой окраской! Лети, мол, ко мне, дружок, пей мой нектар, а попутно вымажись в моей пыльце и перенеси ее на соседний цветок, опыли, оплодотвори его. А вглядитесь в клочок земли, скажем, в лесу… Какая–нибудь травинка растет только по соседству с той, которая ей полезна в чем–то. А обе эти травинки растут только вблизи тех деревьев, которым, в свою очередь, полезны они. Маленькие птицы, насыщаясь, уничтожают вредителей леса, а больных и нерасторопных птиц, чтобы они не дали хилое, нежизнеспособное потомство, уничтожают хищники… И так далее, и так далее. За что ни возьмись, куда ни глянь – все поразительно целесообразно устроено. Вас это ни разу не навело на мысль, что без разума творца здесь не обошлось, а?

Чувствовал Климов, в этой тираде Зимы что–то не так, где–то что–то перевернуто с ног на голову, но «что» и «где» – ухватить никак не мог и досадовал на себя, на то, как мало он знает за пределами своего круга, в котором только техника, только машины.

– Да и к чему вся эта современная наука и техника, – словно бы догадываясь о смятении в мыслях собеседника, продолжал Зима, – к чему все эти научные достижения, если у нас нет главного знания, знания путей? Если нам остается лишь блуждать, идти наугад, на авось и в конце концов прийти к ужасу пустоты и бесцельности?.. Конечно, вы мне можете возразить, – как это ты, мол, забываешь о главной науке, о марксизме? Вот, мол, она и указывает пути… На это я вам могу сказать так. Марксизм оперирует классами, ему вроде дела нет до каждого отдельного человека с его горестями и несчастьями, с его болезнями и сомнениями. Он говорит вообще о людях, об обществе, о массах, он не в состоянии раскрыть каждому отдельному человеку смысл существования, служить ориентиром в поведении, быть наукой жизни. А ведь человеческой жизни свойственны неясность, отсутствие последовательности, мы живем в сложных противоречиях и неясностях… А вот религия, она конкретно говорит человеку, как ему жить. В то время как марксизм толкует о классах, о производительных силах и производственных отношениях, религия обращается непосредственно к душе человека. Говорит ему о вещах повседневных, затрагивает, так сказать, струны именно его души!..

Ах, как давно и поверхностно проходил Климов обществоведение и философию! Как силился он сейчас вспомнить что–нибудь нужное из этих курсов – ведь сдавал же когда–то зачеты и экзамены! – как силился выжать из своей памяти такое, что опрокинуло бы эту уверенность, этот мудрый прищур сидящего напротив человека!..

Ничего, однако, вспомнить Климов не мог, и оставалось ему лишь клясть себя в душе за свою невооруженность да испытывать стыд за свою недавнюю уверенность, что стоит–де только взяться, как от баптистов только пух полетит!..

Словом, чувствовал Климов, что дело худо, что не он кладет на лопатки, а его кладут, не он «обрабатывает», а его «обрабатывают»… И то, что за дело взялся сам хозяин – это лишь подтверждало его намерение вовлечь Климова в их «домашнюю церковь»…

«Ни черта мне с ним не совладать, с этим башковитым «пресвитером“!.. – уныло думал Климов, шагая домой вдоль шумной, оживленной улицы. – С Линой–то одной я бы уж как–нибудь управился, но в том–то и дело, что она передает все наши разговоры папаше с мамашей, а они ее опять возвращают на «путь истинный«… Выходит, я не с ней спорю, а с папашей, не ей доказываю, а ему…»

«Оторвать бы ее от них, отделить, увезти бы куда–нибудь, да как?.. Как ее оторвешь, если она послушна им во всем, если с колыбели вдолбили ей это послушание? Да если бы одно только послушание!.. А то ведь и любит она их – вот что самое–то тяжкое, любит!..»

«Не справиться мне с ними, – все более впадал в отчаяние Климов. – Не вырвать Лину из этой чертовой «домашней церкви«… А ведь Лина ждет ребенка… – Тут у Климова так заныло внутри и так заколотилось сердце, что он почувствовал слабость в ногах; захотелось даже присесть на запорошенную снегом скамейку. Было почти физическое ощущение тупика, безысходности. – Лина ждет ребенка. Лину они не отдадут. Они отдадут ее только за верующего. Попытаться «разложить“ их? Я сегодня пытался – что получилось?.. И где тогда выход? Что будет с Линой, с нами, с ребенком?..»

Словом, чувствовал Климов, что невмоготу ему больше носить в себе это отчаяние, это ощущение тупика и безысходности. Надо идти… хотя бы к Сане, решил он. Саня должен помочь, он ведь силен во всяких таких штуках…

«Да, да, Саня… это последняя надежда…»