Текст книги "Повести"

Автор книги: Анатолий Черноусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 40 страниц)

XII

Проспал Климов до вечера, а когда проснулся, то первой была мысль: «Черт побери все! Трижды побери все!»

«Это надо же быть таким дураком, чтобы за целый, считай, год не догадаться!.. – думал Климов, усиленно потирая рукой лоб и вспоминая утренний разговор с Линой. – Чтоб даже подозрения в твоей пустой башке не появилось!.. Ведь должно было тебя удивить то, что она в рот не берет вина, даже пригубить отказывается!.. И никто в семье не пьет, даже отец, который то и дело в командировках, в тайге, на севере, где сам бог, как говорится, велит согреваться спиртом… Должен же был подумать своей пустой башкой – с чего бы это у девочек в комнате на самом видном месте, как икона, картина с девой Марией и младенцем Христом!..»

А загадочная улыбка на лице у Лины, недоверие, когда он, Климов, философствовал, что, мол, сначала люди были птицами, рыбами и травоядными? Ведь всякий раз, когда брался рассуждать о родстве человека и природы, Лина так посмеивалась, что, мол, говори–говори, я‑то знаю на сей счет нечто такое, чего тебе не дано постичь… Его, помнится, задевала, обижала эта снисходительная улыбка, потому она и запомнилась. А теперь вот стала и понятна. Как понятны стали слова Лины о том, что в детстве она мечтала побывать в Палестине. Ведь где–то там, в этой самой Палестине, жил Иисус Христос – об этом Климов слышал на какой–то лекции…

Наконец, мог бы он, Климов, в свое время задуматься, каким таким образом родители добились беспредельного послушания дочерей, взрослых, самостоятельных дочерей, – послушания и почтения, какие вряд ли сейчас где встретишь…

Так нет, говорил теперь себе Климов, ты если и удивлялся некоторым вещам, то тут же и объяснял их самыми простыми житейскими причинами.

– Лина терпеть не может вино? – рассуждал ты. – Ну, так это от чистоты, от чего–то славного, девичьего… Просто боится опьянеть, стать глупой, развязной, неприличной. Да и мать могла ей внушить: смотри, мол, если напьешься, то и до разврата недалеко, до падения… И ты, вспомни, даже умилялся в конце концов – разве это плохо, что не пьет, разве предосудительно? Красиво разве, когда видишь на улице пьяную девицу?..

Удивляло, что и отец спиртного в рот не берет. Но всякое может быть, – размышлял ты тогда. – Может, болен человек. А потом, ведь семья у него, пять душ, и всех надо кормить–поить, одевать–обувать. А если учесть, что три дочери, три девки, а на девок мало ли надо, – так до питья ли тут, до гулянья ли?..

Ну, а эта картина под названием «Святая ночь»?.. Да мало ли что! – думал ты тогда. – Сейчас многие не то что картины божественного содержания – иконы на стены вешают, книги церковные коллекционируют, будто помешались, черт бы их побрал, на этой рухляди!..

А старушка–врачевательница?.. Ты здорово, помнится, усомнился, чтобы врачи отказались лечить маленькую Лину, а вот старуха–де взялась и запросто исцелила Лину, спасла ее с божьей помощью. Здорово это было сомнительно, однако и тут нашел объяснение. Во–первых, думал, старуха могла только делать вид, что лечит нашептываниями да заклинаниями, а на самом деле лечила какими–нибудь травами. А травы, как сейчас выясняется, – наипервейшие лекарства. Во–вторых, могло быть и так, что время, когда крепкий Линии организм начал побеждать болезнь, как раз совпало с лечением. А Линина мама, которая уже отчаялась спасти дочку от смерти, когда исцеление–таки произошло, готова была приписать его богу – еще бы, ее крошка выжила, выздоровела, не чудо ли!..

«Как бы там ни было, – думал теперь Климов, – но это исцеление, конечно же, сильный, так сказать, воспитательный аргумент у мамаши… Помни, может в любое время сказать она Лине, что сам бог спас тебя от смерти…»

Ну а то, что Лина недоверчиво посмеивалась над его, Климова, рассуждениями насчет общности всего живого на Земле, он объяснял в свое время так. Просто она считает его рассуждения примитивными, доморощенными. Он ведь и сам никогда не мнил себя сильным в общих рассуждениях, в философии. Другое дело – конкретные вещи, машины, их части и детали, технологические процессы. Тут он у себя дома. А философенции, хотя его иногда и тянуло на них, – занятие несерьезное, так, язык почесать, воздух посотрясать…

«Таким образом объяснял ты все непонятное и странное, что преподносила тебе Лина и ее семья, – думал Климов, лежа в постели. – И даже слова Лины о том, что никакой любви не может быть без духовной близости, ты поначалу объяснил было тем, что ты ее, Лины, недостоин потому, что малость примитивен, неотесан, мужиковат. А вдруг, подумал, она учуяла, что я обделен природой, неспособен постичь какие–то тонкости до конца, – вдруг малость дурковат?..»

«Ну вот ты и убедился, что дурковат! – ругал себя Климов, жадно и нервно затягиваясь сигаретой. – Другой бы на твоем месте давно бы догадался, «раскусил“ бы и Лину и всю ее семейку. А ты все «объяснял“, все «оправдывал«… Нет, ты как был неотесанной «деревней“, так ею и остался!..»

Однако такое унижение, такая ругань показались в конце концов Климову несправедливыми. «Ты того, старик, перегибаешь… – сказал он себе. – Ну кто бы мог догадаться, будь он хоть семи пядей во лбу, что такая семья, такие образованные, культурные люди и вдруг – на тебе… Ведь только подумать: отец – инженер, у матери – высшее педагогическое, старшая нынче закончила радиотехнический, средняя – студентка, младшая – только что поступила на первый курс. Блеск, как говорится, а не семья!.. И вот в такой–то семье – вера в бога, как у неграмотных, немощных старушонок, которые одной ногой уже в могиле…»

Читал же он, Климов, книги, хотя и мало, но читал; и фильмы смотрел антирелигиозные. Там–то как раз если и показаны верующие, то, как правило, это старушонки или ущербные, малограмотные, темные люди. А в жизни–то они вон какие, оказывается… Глядя на Лину, разве подумаешь, что эта девчонка может быть верующей? Что в ней от анемичных, боящихся света затворниц? Что общего с монашками с их иконами и крестами, с молитвами и свечками?.. Где тут худосочность и богобоязнь?.. Гимнастка, любительница собирать грибы, да и на лыжах хороша, и плавает что надо!.. А уж что говорить о поэзии, о театре, о музыке!..

И вот – «мы – протестанты»…

Что за протестанты?

Напрягая всю свою память, Климов вспомнил, что когда–то в школе говорилось о борьбе католиков и протестантов, какие–то убийства страшные там совершались в старину, чуть ли не войны между этими верующими были… Да и сейчас в газетах пишут, что в Ирландии они убивают друг друга, католики и протестанты, жгут дома, подбрасывают бомбы…

А вот чтобы в Советском Союзе были протестанты – об этом Климов не читал, не слыхивал. Баптисты, эти есть, об этих он слышал и даже знал, что они действительно не пьют, не курят, что есть у них на станции Калач молельный дом…

«Уж не в ограде ли этого дома, – думал Климов, – играла маленькая Лина, пока ее родители молились? Похоже, что именно там, похоже, что они баптисты… Тогда почему сказала – «протестанты“?..»

Баптисты… В этом слове Климову слышалось что–то «бабское», что–то от «бабы», от «бабьего»… В общем, не очень–то благозвучное название… Действительно, уж лучше «протестанты» – звучит, по крайней мере…

«Но если она стесняется слова «баптисты“, значит… Значит, не до конца она все же верующая, а? Может, сомнения у нее… Вот и скрывала же, ни слова, ни намека… Потому, говорит, скрывала, что мне с тобой было хорошо, и я боялась – если признаюсь, то все будет кончено… Значит, хорошо–таки было со мной… Лучше, чем с ними… Еще бы! Разве не прекрасна была та ночь, когда мы шли под звездным небом и Лина читала стихи!.. Разве не замечательно было в Заячьем логу?.. А в лесу, когда собирали грибы!.. А что уж говорить о поездке к морю!.. Такое вообще бывает в жизни, может быть, один только раз… Можно поверить, что ей было хорошо, что было лучше, чем с ними… А возьми другое. Возьми эту историю с Сережкой… Наверняка он тоже баптист, раз со школы они дружат, раз он настолько люб родителям, что они прочат его в мужья Лине… Да и по виду он баптист – этакий христосик, этакое воздушное создание… И вот, несмотря на все его «преимущества“, не с ним же Лина, в конце концов, а со мной, не его любит, а меня!.. Наперекор, быть может, папе с мамой и всему баптизму!..»

«Нет, тут не все, кажется, потеряно, – немного приободрился и повеселел Климов. – Надо попробовать разубедить ее. Ну что за нелепость, – сказать, – в наше–то время верить в какого–то бога, что за глупость, Лина! Ну как же ты, такая умница, можешь верить в эту чепуху! Ты, огонь–девчонка, ты, у которой такие розовые щечки, в которой все так и кипит!.. Да плюнь ты, плюнь на всю эту религию, на всю эту дребедень! Давай–ка лучше поженимся, да нарожай мне детей, да будем с тобой жить и радоваться, как все нормальные люди!..»

Однако тут Климов вспомнил про отказ Лины выйти замуж, и задору в нем поубавилось. «А как мы детей будем воспитывать? – вспомнилось ему. – Я им стану говорить, что бог создал Землю, а ты им про газы и пыль, из которых будто бы Земля сама образовалась…» Вспомнил Климов эти слова, и по спине у него снова пополз противный озноб. «Это надо же, до чего дошло!.. Бог создал Землю… Не сойти бы с ума, не свихнуться бы…»

Климов вскочил, лихорадочно оделся, выглянул в окно. Нет, там все было на месте. Все такая же простиралась под окнами широкая улица с пожелтевшими уже тополями и кленами вдоль тротуаров. Все так же бежали такие привычные трамваи, троллейбусы, такси; прочно стояли дома, на изящно изогнутых столбах застывшими каплями поблескивали уличные фонари; шли, стояли и ехали люди; в палатке торговали виноградом и арбузами; у газетного киоска выстраивалась очередь за «вечеркой». Все было на месте, все было понятно, близко, конкретно, реально. Климов и сам не раз стоял в очереди за «вечеркой», сам выбирался из трамвайной давки и шагал вместе с прохожими по каким–нибудь своим обыденным делам. Это был привычный и до мелочей знакомый ему мир, существующий не по чьей–то там воле, а сам по себе, прочный, материальный, родной мир. И вот, оказывается, есть люди, которые считают, что все это создано богом. И что самое поразительное – среди этих людей Лина… Лина, которая уже казалась Климову тоже понятной, живой, тоже от этой улицы, от этого родного и понятного мира…

– Не отдам ее! – крикнул Климов, стукнув кулаком по подоконнику. И невольно обернулся. В комнате никого не было. Стояла покрывшаяся пылью мебель, лежал на полу давно не чищенный ковер, белела неприбранная постель.

Климов бросился умываться, бриться, ему уже невмоготу было оставаться наедине со своими мыслями, он должен с кем–то поговорить, переброситься словом, да просто побыть с кем–нибудь, иначе не мудрено и свихнуться… Очень даже просто свихнуться…

XIII

Потапыч, к счастью, был у себя в слесарке. Он опиливал стальную пластину, зажатую в тисках, ритмично покачивался всем своим грузным телом. Серые стальные опилки сыпались из–под напильника на верстак, обитый белой жестью; потухшая папироса со сплюснутым кончиком мундштука лежала на кромке верстака.

Потапыч обрадовался Климову: не виделись, считай, все лето, столько новостей… Круглая, добродушная физиономия с носом–картошкой так и расплылась от удовольствия, когда он зажал руку Климова в своей широченной и теплой ручище.

Уселись оба к столу. Потапыч пояснил, кивнув на верстак, где только что работал, мол, готовлюсь к занятиям, скоро ведь нагрянет орда–то. Расспрашивал, где он, Климов, отдыхал, рассказывал сам, как они «со старухой» ездили к сыну в Ленинград и там насмотрелись всяких чудес. Теперь–то он, Потапыч, доподлинно знает, как этого Медного всадника, такую махину, отливали мастера и сколько пудов бронзы пошло на памятник…

Климов слушал словоохотливого старикана и чувствовал, как немного успокаивается, приходит в себя от одного только вида Потапыча, от звука его голоса.

Выбрав подходящий момент, когда Потапыч рассказывал об экскурсии в какой–то собор, о богатом убранстве собора, о шикарной росписи его стен и куполов и о том, как поднимали строители огромный колокол на колокольню, – Климов спросил:

– Ну а сами–то, Потапыч, верите в бога?

– А‑а!.. – Потапыч махнул рукой, помолчал немного, собираясь с мыслями, а потом вновь заговорил: – Вообще–то я крещеный. Я же с пятнадцатого года. Крестили. Да и в церковь водили… А парнем был, думал – где–нибудь, поди–ка, он все же есть, бог–то. Не здесь, не на Земле, тут–то его никто не видел, а где–нибудь там, на небе… А потом, слышь, не везло мне шибко… Копили, копили со старухой добро, все вроде бы уж было, как у людей, – на тебе, пожар! Да все сгорело, знаешь, дотла. Пришли с работы – одни головешки… Ну и помаялись же по квартирам, по чужим людям, пока дали казенную, ох, и помаялись!.. Но вот переехали, квартира чин чинарем, а ничего нет, ни кровати путевой, ни посуды… Что делать? Давай все по–новому наживать. Только мало–мальски стали на ноги – бац! Обокрали. Подчистую, не веришь, даже тарелки у старухи, чашки чайные и те уперли!.. И вот когда остался я вдругорядь в одних подштанниках, а старуха в одной юбке, тогда и думаю – да твою же мать! Да если он есть там, бог этот, дак почто же он допускает, чтоб одному и тому же человеку такие беды на голову! Тут, слышь, и кончилась моя вера!.. – Потапыч даже всхохотнул как–то весело и беспечно, мол, пропади оно пропадом и это барахло, и эта самая вера!..

Климов слушал Потапыча, смотрел на его загорелое круглое лицо с веселым широким носом и чувствовал, как на душе становится легче, легче… «Точно так же, наверное, – думал Климов, – рассудил бы отец – «пропади оно пропадом“! И хорошо, что они есть на свете: отец и Потапыч. Хорошо, что есть та старушка–лесничиха, которая спасла меня, когда я свалился в речку и мог окоченеть… Вот ведь тоже, как у Лины, была у меня старушка–спасительница. Только она не молитвами спасала, а вынесла, понимаешь, стопку водки, выпей, говорит, молодец, для сугреву. Да сымай, говорит, штаны, я состирну…»

Попрощавшись с Потапычем, Климов спустился в столярку; там Колька–весельчак на завывающей циркулярке распиливал плахи на длинные узкие рейки, а Колькин напарник пускал рейку на механический фуганок и, поворачивая ее то одной стороной, то другой, гладил по всем четырем граням; ловко работали столяры – одно загляденье. Били из–под циркулярки пахучие опилки, взлетали от фуганка тучи белой шелестящей стружки…

Заглянул Климов и в кузницу, и к сварщикам: поздороваться, покурить, полюбоваться огненным металлом и умными движениями кузнецов, послушать треск электросварки.

«Они не занимаются богоискательством, – думал он, любуясь слаженной работой чумазых кузнецов, которые на пневматическом молоте оттягивали полосу из раскаленного добела стального прутка. – Они просто живут, работают, растят детей. Они не рассуждают о смысле жизни, но голову даю на отсечение, они нутром своим чуют, в чем он, смысл жизни… И они мне ближе и понятнее, чем эти, пусть и сверхобразованные богоискатели!.. У меня отец шофер, я плоть от плоти, как говорится, от таких вот работящих людей… И их мне надо держаться. В них – сила, в них – соль земли…»

Вид работающих мастеров и того, как в их руках из куска железа, из бесформенной деревяшки получаются нужные вещи, окончательно успокоил Климова: он ведь с детства больше всего на свете любил смотреть, «как это делается»…

И когда покидал мастерские, то уже более или менее трезво подумал о том, что все теперь в их с Линой судьбе зависит от Лининых чувств. Если она полюбила на самом деле, то рано или поздно она к нему придет. Наплюет и на родителей, и на веру в бога и придет. «И ничто и никто ни ее, ни меня не остановит. А если не любит, то тут уж ничего не поделаешь…»

…И Лина действительно вскоре пришла к нему, однако вела себя совсем не так, как предполагал Климов. Пробовал он было обнять ее, приласкать, но Лина решительно высвободилась из его объятий, и лицо у нее сделалось таким же «колючим», как тогда, после первого поцелуя…

– Эх, Лина, Лина… Брось ты, брось!.. – не скрывая досады, говорил Климов, закуривая сигарету. – Брось ты эту блажь. В наше–то время верить в какого–то бога!.. Что за глупости, честное слово! Как ты – такая умница! – можешь верить в эти побасенки!.. Давай вот лучше поженимся да будем жить и радоваться.

– А ты смерти боишься? – спросила Лина и напряженно из своего кресла через всю комнату посмотрела на Климова.

Боялся ли Климов смерти?..

Когда–то очень боялся. В детстве его пугал вид кладбища, вид могилы, похоронные процессии. Позже смерть напоминала о себе долетавшими откуда–то стонами похоронного марша, катафалками на улицах города и машинами, везущими пирамидку, оградку и людей с заплаканными лицами; она напоминала о себе некрологами в «вечерке», чьей–нибудь фотографией в вестибюле института, обведенной черной каймой. Всякий раз при этом Климова обдавало жутью, и сердце тоскливо замирало от мысли, что когда–нибудь не станет на свете и его, Климова. Мысль эта была невыносимой, он старался побыстрее отделаться от нее, отмахнуться…

Но шли годы, Климов мужал, взрослел и постепенно стал думать о смерти спокойнее. Постепенно он пришел к мысли, что он, Климов, не есть нечто исключительное и обособленное, со смертью которого кончится все. А что он лишь малая частичка, звено в бесконечной цепи того, что зовется «родом Климовых». Были и прадед и дед и умерли, когда настал их срок, а на смену пришли вот отец Климова и он сам. И тоже по железному закону мироздания они уйдут в небытие, и что тут, собственно, метаться и паниковать, как будто ты первый и последний, единственный и неповторимый?.. Климов жадно выспрашивал у матери, как умирал его дед. Всю жизнь дед был путеобходчиком. Последние годы сильно болел, но переносил страдания терпеливо, никогда не жаловался. И вот был жаркий летний день, рассказывала мать. Дедушка лежал на кровати, уже не мог ходить. «Ты, мать, – говорит он бабушке, – набрось–ка на меня полушубок, что–то морозит шибко. Не жилец я, однако. – А потом еще пошутил: – Кто поглядит – скажет: это че же он середь лета под шубу залез?..» – И прикорнул на коечке, заснул и уже не проснулся…

«Вот так, без воплей и истерик, – думал Климов, – уходят из жизни наши деды и отцы. Чего же нам–то ее, беззубой, страшиться!..»

– А возьми другое, – говорил Климов Лине, которая сидела в кресле и внимательно, с задумчивым видом слушала. – Возьми катанье в Заячьем логу. Ты же сама видела, какие там горки. Там ведь каждый раз не знаешь – останешься цел или нет. Я сам не однажды смотрел, как уносят из лога разбившихся. А знакомый врач мне рассказывал: как выходные дни, говорит, так в хирургическое отделение одного за другим привозят лыжников с изломанными ребрами, ногами, с проломленными черепами… И вот прекрасно зная обо всем этом, я ведь тем не менее посылаю все к черту, толкаюсь палками и лечу башкой вниз… Тут, понимаешь ли, мужество надо иметь. И как сейчас я шагаю с обрыва, так же надо будет найти в себе мужество шагнуть в небытие, когда придет смерть. Шагнуть спокойно и просто, как наши деды и прадеды…

«Так ей надо говорить, так! – все более воодушевляясь видом задумчивой Лины, подбадривал себя Климов. – Вселять в нее силу, внушать ей смелость! И вон из нее эту чушь, этот молельный дом и прочее!..»

– Не знаю… – тихо произнесла Лина, когда он кончил говорить. – Я очень боюсь смерти. Очень!.. – И тут же поспешила поправиться: – Иногда боюсь… А когда помню о боге, тогда нет, не боюсь. Нисколько не боюсь…

«Верит, стало быть, в загробную жизнь! – снова поразился Климов. – Вот до чего дошло! Вот до чего дошло! Вот до чего засорили ей мозги мамаша с папашей!.. До чего они ее оболванили!..»

– Ты что же… веришь, выходит, в загробную жизнь?..

– Да, верю, – несколько с вызовом сказала Лина, как если бы он спросил ее с насмешкой, хотя никакой насмешки Климов, боясь обидеть Лину, не допускал. – Наша жизнь здесь, на миру, есть только подготовка к той, настоящей и вечной жизни…

– Да не городи ты ерунду! – рассердился Климов. – Ты прекрасно знаешь, что там, в земле, нас сожрут черви. И ничегошеньки от нас не останется, в физическом, конечно, смысле. Никто еще оттуда не вернулся… Только дело рук наших останется, душа наша в наших делах и наших детях останется. Не сами вещи, машины, дома, которые мы сделали за свою жизнь, – они тоже в конце концов разрушатся. И не сами дети по себе – они тоже в конце концов умрут. А душа наша в вещах, машинах, домах; душа наша в детях – вот что останется, вот что бессмертно! И не на каком–то там небе это остается, это людям остается, что будут после нас. Но и это лишь в том случае, если ты в дело свое именно душу вложил. Я вот только сейчас, признаться, до конца понял, что значит любить свое дело… Это вот, Лина, и значит, что душу в него вкладывать, творчески к нему относиться… И это–то творчество, оно–то единственное и остается, оно–то единственно и бессмертно. В вещах, машинах, домах и в детях… помнишь, я вам на занятиях о Нартове рассказывал, о личном токаре Петра Первого?.. Сколько уже нет Нартова в живых! От него как такового уже, наверное, и косточек–то не осталось, истлели давно. А вот его идея механического суппорта для токарных станков – она живет по всему миру и сейчас. И в этом суппорте он и сам живет, Нартов, поскольку душу он свою вложил в это устройство… Так же и я тешу себя надеждой, что меня–то уже не будет, но если я в учебных мастерских хотя бы кому–то из вас привил любовь к технике, к машинам, то я буду жить, пусть и ничтожной частицей, в вас… И если мне удастся что–то сотворить в моей каморке, то и оно тоже будет жить. Хотя бы то приспособление, что я тебе показывал… Оно; конечно, ничтожно по сравнению с мировыми изобретениями, но все же оно мое, я его сотворил, в нем частица моей души… Вот, Лина, в чем, если уже вспомнить наш с тобой спор, заключается разница между теми, кто любит свое дело, и теми, кто формально его делает. После «формалистов» – то уж точно ничегошеньки не останется на Земле. Тем, действительно, должно быть страшно умирать. Им–то и остается надеяться на иную жизнь, за гробом или на небе, как там у вас, я не знаю…

– Все это агитация, – решительно и строго сказала Лина, – громкие слова. Все это не твое. Ты говоришь, как на митинге или собрании. Ты это вычитал где–то.

– Это, может быть, и действительно громкие слова, но иначе, значит, я не умею выразить свои мысли и чувства… Но что это «не мое», ты брось. Все это я вот как хорошо понял и прочувствовал!.. А верить в мою искренность или нет – это уж, конечно, твое дело…

Оба были раздражены и недовольны друг другом. Так и расстались на сей раз – сухо и отчужденно.