Текст книги "Повести"

Автор книги: Анатолий Черноусов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 40 страниц)

Глава первая
Платон

Разбудили Андрюху воробьи. Что–то собрало их в вершине тополя близ открытого настежь окна, и они отчаянно верещали, словно соревнуясь – кто кого перечирикает.

Андрюха натянул было одеяло на голову, да где там. Воробьи кричали теперь, казалось, прямо в комнате, прямо над кроватью.

Крякнув с досады, Андрюха приподнял тяжелую от недосыпания голову, сел на кровати, взял со стола пустой спичечный коробок и, перегнувшись через подоконник, запустил коробком в густую тополиную листву. Вершина взорвалась трепещущими крыльями, воробьишки, лупя в тесноте друг друга, ринулись наутек.

Андрюха удовлетворенно хмыкнул и хотел было снова нырнуть в постель, но посмотрел на часы, обвел взглядом комнату и, окончательно проснувшись, вспомнил – экзамен же!..

Парни спали все как один. Тощий длинноногий Владька лежал поверх одеяла, уткнув лицо в «Основы философии». Смуглый Игнат в руке, обнимающей подушку, держал конспект, заложив указательным пальцем страницу, на которой поборол его, Игната, сон. Над кроватью Гришки Самусенко кнопкой приколот листок: «Братцы! Кто первый проснется – будите! Разрешаю таскать за волосы, рвать ухо, щекотать в носу, прижигать пятки!» Внизу – размашистая подпись.

Самый подготовленный к экзаменам, конечно же, Петро. Андрюха взял с Петровой тумбочки бумажный кубик. Ап! – и кубик растянулся до полу, превратился в пружинящую ленту–буклет. На ленте плотным бисерным почерком изложен полный курс диалектического и исторического материализма. Ап! – и лента, спружинив, как живая, снова превратилась в кубик–гармошку, которая легко умещалась в зажатой руке. «Фирма!» – усмехнулся Андрюха и опять почувствовал тревожный холодок под ложечкой: самый неподготовленный на сей раз он, Андрюха.

Три дня тому назад, после экзамена по деталям машин, он с утра засел за «основной вопрос философии» – что же первично: материя или сознание?

Твердо вроде бы усвоив, что первична материя, что сознание вторично, собрался идти дальше, но вдруг подумал, что как–то нехорошо получается. Вот он разделался с философами–идеалистами, смешал их, можно сказать, с грязью, а ведь ни одного из них ни разу не читал. Не честно как–то. Не годится.

Побежал в библиотеку и взял там небольшой томик Платона в сером переплете.

Читал и отмечал про себя: верно говорит Платон, правильно, логично, ничего не скажешь. И вдруг спохватился – стоп! Как же так?.. Ведь он же идеалист, стопроцентный идеалист, а я соглашаюсь… Стало быть, тоже становлюсь на идеалистические позиции… Ну и ну.

Перелистывал страницы обратно и начинал читать по новой. И опять спохватывался только тогда, когда соглашался с Платоном уже как с идеалистом: «Что‑о за черт!» – не на шутку встревожился Андрюха.

Снова принимался читать. Читал медленно, внимательно, с подозрением к каждому слову, перечитывал отдельные места по нескольку раз. Однако снова какая–то железная сила стаскивала его на позиции, где уже ясно было, что сознание первично, а материя вторична.

«Да нет же, нет! – обалдело думал Андрюха. – Вот же я… ущипнул себя за ногу, и мне больно… Я произвожу, так сказать, материальное действие, щиплю свою плоть, то есть материю, и… и… мне больно. А значит…»

До позднего вечера бился Андрюха с Платоном, чувствовал себя то материалистом, то идеалистом, то тем и другим одновременно. Дело дошло до того, что разговаривать с Платоном стал, как с живым. «Простой вещи не можешь понять! – обращался он к Платону. – Мне на всю философию три дня отведено, а я только на твое учение целый день ухлопал. Целый день! – и Андрюха забросил книжку подальше. – Мы еще продолжим когда–нибудь, не думай…»

И вот теперь, стоя перед большим зеркалом шкафа, размахивая руками, в которых были зажаты чугунные гантели, похрустывая суставами и стараясь разогнать сонливость, Андрюха твердил себе: с такой дурью – в семестре совсем не учить, а потом одним махом одолевать целую науку – с такой дурью надо кончать.

«У‑у, растрепа! – ругал он себя. – Будешь так учиться – ни черта из тебя не выйдет!..»

Из зеркала на Андрюхины взмахи гантелями отвечал рослый парень в голубых эластиковых плавках, с хорошей мускулатурой, крепкой шеей, светлыми волосами, стриженными под старинный славянский «горшок»; лицо широкое, сердитое, однако нос не в ладу со всем лицом – коротковатый, вздернутый, несерьезный.

Только бы спихнуть этот экзамен, только бы спихнуть! А там – на завод, на практику… И уж на четвертом курсе Андрюха непременно начнет новую жизнь. Заведет твердый распорядок дня, будет ходить на все лекции без исключения, писать конспекты, готовиться к семинарам; проекты будет делать сразу же, как только выдадут задание. Лишь бы не завалить философию…

– Па–адъем! – закричал он, вспомнив о парнях. – Кончай, братва, спать – экзамен! – И тормошил их, расталкивал: – Живей, живей, философы несчастные! Экзамен, поди, кончается, а мы… Вставай, Игнат, вставай, не то секир башка!..

Парни начали шевелиться, послышались вздохи, кряхтенье, скрип кроватных сеток. Владька, потянувшись всем своим длинным телом, стал делать физзарядку у окна: приседал, распрямлялся и при этом бубнил себе под нос: «Производительные силы и производственные отношения – это две необходимые стороны производства…»

Петро, захватив полотенце, зубную пасту, мыло, отправился в умывальник. Игнат начал одеваться с того, что, сидя на кровати, натягивал носки. И только Гришка Самусенко продолжал безмятежно спать, укрывшись с головой. Андрюха сдернул с него одеяло, Гришка, подтянув коленки чуть ли не к ушам, продолжал спать. Тогда Андрюха сгреб его в охапку и перевел в сидячее положение. Гришка привалился затылком прямо к груди Софи Лорен на вырезке из журнала и продолжал спать сидя. Даже губами своими розовыми почмокал.

– Чтоб тебя!.. – Андрюха оглянулся, ища глазами графин с водой.

Но воду в стакане специально для Самусенко уже нес предусмотрительный Петро. Он молча подал Андрюхе стакан, а сам стал причесываться перед зеркалом.

Андрюха выплеснул ледяную воду прямо в сонную физиономию.

– А‑а! – тянул Самусенко, вытирая лицо. – Ну, выручил Андрюха, ну, спасибо, проспал бы я все царствие… – и вдруг вскочил на ноги и, подражая голосу преподавателя философии, загремел: – Разве это студенты!.. Это не студенты, это сплошь митрофанушки! Они не могут даже объяснить, какая разница между пространством и временем!..

Обстоятельный Петро уже кипятил на плитке чай, Владька с хрустом резал ножом засохший батон; Игнат, найдя свое полотенце за шкафом, побежал умываться. Андрюха обеспокоенно листал учебник, отыскивая подзаголовок: «Пространство и время».

Глава вторая
Экзамен

В коридоре, перед экзаменационной аудиторией толпился народ. Стоят группками, сидят на притащенных откуда–то табуретках, читают, галдят; на подоконниках конспекты, сумочки, бутерброды в бумаге, на двери приколот листок, где против фамилий вкривь и вкось поставлены отметки.

– Ну, как он принимает?

– Да уже одна «пара» есть…

– А в триста четырнадцатой, говорят, семерых пнул.

– Оз–зверел мужик!..

– Кошмар.

– Я даже не сомневаюсь, что завалю.

И тут же рассказы о том, как учил, да недоучил, как лег спать – вроде бы все знал, а утром проснулся – хоть убей, ничего не могу вспомнить…

– Эй, у кого есть последняя лекция? Дайте хоть взглянуть, я не был…

– Братцы, кто мне толком скажет, что такое пространство?

– Сущность и явление, сущность и явление, – бормочет высокая блондинка с испуганными глазами, курсируя взад–вперед с конспектом в руке. – Всякая сущность является, а всякое явление существенно…

– Скажи, – басом вопрошает огромный Сысоев у маленькой, «с рукавичку», девчонки, – что есть эк–зистен–циализм? – И пока та бойко тараторит, Сысоев обалдело глядит ей в рот.

И вдруг появляется отличник, ученый человек, «светило». Все – к нему с вопросами, с просьбами.

– Что вы, что вы! – кокетливо пугается «светило». – Я сам ни в зуб…

Ему, разумеется, не верят:

– Уж не прибеднялся бы!

– Кто–кто, а ты–то волокешь.

– Глухо! – трагически восклицает «светило», хотя знает курс как свои пять пальцев. Но так принято – во что бы то ни стало уверять товарищей, что «ни в зуб». Тем приятнее потом будет неожиданность – получил пятерку.

А тот, кому сейчас заходить, стоит у двери и, нагнувшись, смотрит в щелку. Он как бы уже заранее готовится, настраивается, привыкает к атмосфере экзаменационной аудитории.

– Кто отвечает? – спрашивают у него.

Чтобы не попало по лбу, в щель смотрящий вовремя отпрянул в сторону, и тотчас же в коридоре появился розовенький, распаренный, как из бани, Шушаков.

– Ну?

– Че попалось?

– Что поставил?

– Здорово гонял?

– Счастливчик!..

Теперь в обычае сдавшего экзамен – преувеличить страдания, через которые только что прошел.

– Четыре дополнительных подкинул, – вздыхает Шушаков. – Думал – крышка.

– Зава–ал! – ужасаются в толпе.

– Держите меня… – толстушка Ивкина, закатив глаза, как столб, валится на руки подружек, которые ее, как столб же, возвращают в вертикальное положение.

– Сущность является, явление существенно, – еще более остервенело шепчет блондинка.

Поотиравшись тут, в коридоре, послушав разговоры и таким образом немного пополнив свои знания, Андрюха решил: будь что будет! И вслед за Петром записался в очередь.

Когда сел за столик, указанный экзаменатором, и глянул на билет, то чуть не плюнул от досады. «Закон зловредности» сработал четко. «Основной вопрос философии» – было написано на узкой полоске бумаги после цифры один… Второй и третий вопросы попались так себе, но и над ними придется попотеть, а уж что говорить о первом…

Андрюха сжал кулаки, стараясь сосредоточиться, напрячь память, выжать из нее все, что когда–то схватил на лекциях, что вычитал за два дня из конспекта и учебников, ну, и то, что услышал сегодня в коридоре. А что не вспомнится, нужно додумать, сообразить, вот сейчас, вот здесь, за этот жалкий час, что отведен на подготовку.

А надо сказать, что напрягаться до предела, концентрироваться в нужный момент Андрюха мог, особенно когда хорошенько разозлится, когда в нем появится дух сопротивления, желание идти наперекор…

…То и дело мысленно чертыхаясь, пыхтя от усердия, Андрюха наконец наскреб кое–что по двум последним вопросам. «Начну со второго, – решил он. – Заговорить Философа как следует, про первый, может, и забудет, не спросит…»

За красным экзаменаторским столом сидел преподаватель философии, по–студенчески, просто – Философ. Большая седая голова, изрезанное морщинами твердое лицо, устремленный куда–то вдаль взгляд голубых глаз.

Невозмутимо слушал он ответы студентов, время от времени вставлял замечание или задавал вопрос, и снова на лице застывало выражение как бы печали, как бы усталости от многих и многих знаний.

Ни один мускул не дрогнул на лице Философа и тогда, когда стал отвечать Андрюха.

Энергично, напористо, убежденно говорил Андрюха о том, что самым передовым, самым прогрессивным классом за всю историю человечества был и остается рабочий класс, что свое значение самой революционной силы рабочий класс не утратил и в век научно–технической революции…

– Так, – мягко произнес Философ, когда Андрюха умолк. – Хорошо. – И рука преподавателя медленно потянулась за авторучкой, потом повисла над зачетной книжкой; черная поблескивающая авторучка с металлическими ободками, как ракета, нацелилась острым концом прямо в цель.

Андрюха от напряжения взмок.

Рука Философа уже выводила название дисциплины, количество часов, отведенных на философию, и Андрюха было подумал: «Пронесло!», как вдруг…

– Да! Вы же ничего не сказали по первому вопросу, – перо чуть покачнулось и замерло.

«Черта с два такого проведешь. Машина, а не человек».

Андрюха молчал.

– Ну так как же? – брови Философа грозно сдвинулись.

– Да понимаете… Платон… – пробормотал Андрюха, вытирая рукавом цветастой рубашки мокрый лоб.

С Философом что–то произошло, что–то похожее на любопытство засветилось в голубых печальных глазах: по–видимому, он ждал разъяснений.

Пришлось вкратце рассказать, как было дело. Как принес из библиотеки Платона, как искал то место в книге, где Платон начинает водить его, Андрюху, за нос…

Не успел закончить свой рассказ, как плечи Философа всколыхнулись, и громкое «ха–ха!» разнеслось по аудитории.

Петро, сидевший за последним столом и мирно занимавшийся списыванием, вздрогнул и выронил шпаргалку.

Однако экзаменатор не заметил этого. Просмеявшись, он полез за платком.

– Развеселил. Спасибо, – сказал он, пряча платок в карман. – Все дело в том, Скворцов, что вы лезли напролом, хотели взять Платона, так сказать, в лоб. А зачем? Есть другие приемы. Кто запретит нам брать его так?.. – Философ сделал рукой «удар с фланга», «удар в обход». – Имеем полное право.

– Я когда читал, – рассказывал Андрюха, – чувствую – не то… Как же, думаю, материя, ну вот этот стол, стулья, вообще вещи и предметы – «мираж», «бледные отражения вечных идей»? Какой же это мираж, когда вот он, стол… – Андрюха даже кулаком пристукнул по столу. – Существует себе и никаких! А я его лишь воспринимаю. Все просто и понятно. Так зачем придумывать эту сложноту с «бледными тенями» и с «пристанищами вечной души»?..

– Во–от! – одобрительно протянул Философ. – Именно, «зачем придумывать»! Тут, брат, непременно надо учитывать, чьи интересы представлял Платон. Учитывать его классовую, так сказать, принадлежность, и так далее, и так далее. И мы на семинарах долго и подробно разжевывали «основной вопрос», а вы, Скворцов, – Философ строго глянул на Андрюху, – на семинары не ходили, а если и ходили, то не готовились к ним. Вот скажите честно, сколько времени в целом вы потратили на подготовку экзамена?

– Да если честно, то два дня.

– Два дня… – Философ вздохнул, задумался, глаза его похолодели. И он заговорил как бы уже сам с собой: – Чертовски способный народ… Талантов – тьма! Но нет порядка, организации, внутренней системы. Все штурмом берем, штурмом…

«Растрепы, чего там!.. – хотел было согласиться Андрюха, однако смолчал: – Еще подумает, что поддакиваю, чтобы задобрить…»

– Тройка вам, Скворцов, не больше, – сказал преподаватель. – «Основной вопрос» нельзя не знать. Ведь вся наука, все последующие выводы и положения построены на «основном вопросе», на признании первичности материи и вторичности сознания. «Вопрос» этот – как бы фундамент здания, а у вас, выходит, здание без фундамента, повисло в воздухе: стихийный вы материалист. Двойку бы надо вкатать за разгильдяйство и неорганизованность, тройку ставлю потому, что вы не догматик. Догматик не стал бы возиться с Платоном. Отбарабанил бы по учебнику…

Андрюха, довольный, что спихнул последний экзамен, что кончилась трехнедельная свистопляска, что впереди лето, практика и вообще много хорошего, выскочил в коридор.

И потом, когда весь третий курс, вернее сказать – уже четвертый – собрался на производственное совещание и декан стал рассказывать о предстоящей практике, у Андрюхи было приподнятое настроение. Он вполуха слушал наставления декана, получал вместе со всеми специальный «Дневник практики», пытался представить себе, каков он, этот завод по производству автоматических линий и установок, куда направляли их группу, – а на душе было легко и безоблачно. Завод! Скорее на завод!..

А вечером, по случаю окончания сессии, в общежитии была пирушка, гремел обшарпанный магнитофон, звенели гитары, и было сине от сигаретного дыма.

От сессии до сессии

Живут студенты весело, —

начинал Андрюха.

А сессия всего два раза в год!.. —

подхватывали парни и девчонки, битком забившие комнату 308.

У Андрюхи почему–то было предчувствие, что в его жизни начинается совершенно особый этап, что уж на заводе–то он, Андрюха, себя покажет, сделает непременно что–нибудь выдающееся, чтобы все удивлялись и говорили: смотри–ка, Андрюха–то!.. И чтобы в институте заинтересовались им, чтобы корреспонденты многотиражки брали у него интервью:

– Скажи, Андрей, где ты родился?

– В деревне я родился. В Ивановке. На берегу озера Чаны. Великого озера Чаны. У нас ведь все великое. Великая Западно – Сибирская равнина, великая река Обь, великая Транссибирская магистраль. Да и предки мои наверняка из сподвижников великого атамана Ермака Тимофеевича…

– Чему собираешься ты посвятить свою жизнь, Андрей?

– Ну, естественно… каким–нибудь настоящим, великим делам!

Глава третья
Наташка

Людские ручейки со всех сторон стекались к проходной завода и превращались там в единую плотную реку. Река прорывалась сквозь металлические вертушки–турникеты мимо неподвижных скал–вахтеров с наганами на боку, текла мимо доски Почета, мимо красных пожарных щитов, цветочных клумб, вдоль главной заводской магистрали; текла некоторое время, а потом делилась вновь на рукава, на ручейки, которые вливались в серые цеховые корпуса.

В одном из таких «ручейков» Андрюха шагал к сборочному цеху, к его широким коричневым воротам.

Когда практикантов распределяли по цехам, Андрюха попросился в сборочный. Отец Андрюхи работал совхозным бухгалтером, однако истинным его увлечением были всевозможные хитроумные устройства и механизмы. Когда Андрюха подрос, они уже вдвоем «пластались с этими железяками, язви их», как говаривала Андрюхина мать. Дом Скворцовых постоянно опутывали провода и антенны, над домом возвышался ветряк, который вырабатывал «небольшое электричество» для домашних нужд. Калитка же в ограду открывалась тяжело и с каким–то странным подземным бульканьем… Это каждый, кто ее открывал, накачивал в баню Скворцовых с полведра воды из великого озера Чаны, что синело под обрывом. К субботе обычно все кадушки в бане бывали полны.

Но это было все несерьезно, считал теперь Андрюха, «механизация сельского быта», – усмехался он. А вот собирать настоящие машины…

Миновав раскрытые настежь ворота, Андрюха достал из кармана пропуск – коричневые корочки, на развороте фотография и круглая фиолетовая печать, – и направился к табельной.

Сваренная из синевато–сизых стальных листов, табельная своей формой напоминает скворечник: в передней стенке вырезано полукруглое окошечко, а чуть пониже – полочка, на которую бросают пропуска и опираются локтями, если разговаривают с табельщицами.

Андрюха положил свой пропуск на полочку, и тотчас же Наташкина рука потянулась за ним.

Руки у Наташки узкие и нежные – это Андрюха отметил еще в первый свой день в цехе. И все думал – что за девчонка там сидит, в этом «скворечнике»? А когда на следующее утро те же руки взяли его пропуск, Андрюха громко сказал: «Доброе утро». В окошечке появилось удивленное девичье лицо; волосы короткие, рыжеватые, с челочкой; глаза большие, карие. Быстро взглянув в развернутый пропуск, а потом на Андрюху, девушка сказала:

– A‑а, вы к нам на практику?

– На практику, – подтвердил Андрюха.

Наташка похлопала глазами, еще раз глянула на него и спросила:

– И надолго?..

– На два месяца, – слегка поклонившись, сказал Андрюха.

– Я спрашиваю потому, – начала почему–то оправдываться Наташка, – что… вас тут надо занести в ведомость, в табель, – она кивнула куда–то в сторону.

– Только и всего? – нарочито разочарованным голосом сказал Андрюха.

Наташка в ответ лишь хмыкнула – ишь, мол, какой!..

Больше им поговорить не пришлось, поскольку один за другим подходили рабочие, и вся полочка перед окошком была уже завалена синими и коричневыми пропусками.

Помахав на прощание рукой, Андрюха отправился тогда разыскивать свой участок. Шел и придумывал продолжение разговора: «Девушка, а как вас зовут?», «А знаете, сегодня в «Маяковском«… Вы еще не смотрели?», «А хотите?.. Да вы не подумайте чего… Я ведь без всякой задней мысли…», «Ну вот и отлично. Значит, в девять у входа?..»

– Доброе утро, – сказал Андрюха и в этот раз, как только Наташкина рука протянулась за пропуском.

– Здравствуй, Андрей, – Наташка высунулась из окошечка. – Мне с тобой поговорить надо. Зайди.

Как и подобает деловому человеку, Андрюха ответил:

– Только сначала загляну на участок…

– Хорошо, – кивнула Наташка.

Сборочный цех настолько огромен, что это и не помещение даже, а, скорее, целая улица, застекленная сверху. Сначала эта огромность угнетала Андрюху, он терялся от множества незнакомых устройств, машин и сооружений. Но постепенно освоился, и теперь ему нравилось, шагая по цеху, охватывать взглядом сразу все его пространство с множеством участков, собираемых машин, с конторками мастеров, с испытательными стендами, заточными и сверлильными станками. Он уже знал: вот это строение из некрашеных железных листов – инструментальная кладовая, где можно получить любой слесарный инструмент; за этой стенкой стоят станки, на которых можно подправить деталь, если она поступит на сборку с завышенным размером; а в самом конце длинного цеха – покрасочное отделение. Там, за глухими металлическими перегородками, готовые машины красят, потом упаковывают, обшивают пахучими досками и грузят на железнодорожные платформы, которые подаются прямо в цех.

А над всем этим, под самой паутиной потолочных ферм, перекинулись поперек цеха мостовые подъемные краны; их стальные крюки неподвижно висят на тросах над пустынными пока еще участками.

Андрюха прошел на свой участок, что примыкал к цеховой стене с огромными – от пола до потолка – окнами. Участок был залит свежим утренним светом, чуть золотились доски верстаков, огораживающих большую квадратную площадку; синевой отливал пол, вымощенный промаслившимся торцом. На этих невысоких верстаках–топчанах будут собираться узлы машины, сама же она вырастет вот здесь, в центре квадратной площадки. Машина, а точнее – автоматическая установка, по словам мастера, предназначается для больших сталелитейных и чугунолитейных заводов. Она заменит тяжелый труд многих и многих формовщиков; одна такая установка, сказал мастер, в конце прошлого года прошла испытания, хорошо себя показала, и на завод стали поступать заказы.

По чертежам и описаниям Андрюха уже представлял себе установку, она понравилась ему, и уже хотелось собирать ее, хотелось поскорее увидеть, какой она будет на самом деле, не в чертежах и схемах, а в металле. Ему хотелось поскорее начать, однако собирать пока было нечего. Семь дней прошло, а деталей все нет и нет. Шататься по заводу без дела Андрюхе уже порядком надоело, а по всему видно, что и сегодня деталей не подвезли – валяются на верстаках вчерашние, разрозненные…

Слесари из бригады, расположившись вокруг столика, что прилепился на стыке с соседним участком, у стены, стучали костяшками домино. Мастера в конторке не было видно: убежал, поди, ругаться насчет деталей…

Получается, что снова будет тоскливый, долгий день, когда придумываешь, куда бы себя деть. Хорошо еще, что Наташка зачем–то позвала…

К столику, к игрокам в домино Андрюха и подходить не стал, повернулся и пошел назад, к табельной.

«О чем это ей захотелось поговорить? – думал он о Наташке. – Да еще один на один. Иначе зачем же – «зайди“? И так бы могла сказать, в окошко…»

Возле дверей он пригладил волосы, откашлялся и постучал.

Наташка открыла ему железную дверь и впустила к себе. Табельная была маленькая, два шага на два, не больше; у окна стол, на котором какие–то гроссбухи и черный телефон; слева от стола во всю стену фанерный стеллаж для пропусков: каждому пропуску – отдельная клеточка–ячейка. Свет небольшой лампочки заливал всю будочку, делал ее уютной.

Сели вполоборота к столу, почти что колени в колени.

– У меня к тебе вот какое дело, – энергично начала Наташка, машинально водя карандашиком по листу бумаги с каким–то списком и не глядя на Андрюху. – Поскольку ты теперь в нашем цехе, член нашего коллектива, то тебя надо подключать к комсомольской жизни. Кстати, я комсорг цеха. – Она даже не улыбнулась. – Ну так вот. У нас есть и самодеятельность, и секции спортивные – пожалуйста. А скоро будет проводиться заводская спартакиада, соревнования между цехами. Ты как, в принципе, не против?..

– В принципе не против… – улыбнулся Андрюха, ему был забавен Наташкин «комсорговский» тон.

– А что ты умеешь? – все так же деловито спрашивала Наташка, и карандаш ее рисовал на списке кружочки, квадратики, треугольники. – В самодеятельности участвуешь?

– Знаешь, как–то не пробовал, – без особого подъема отвечал Андрюха. Ему не хотелось ударять перед Наташкой в грязь лицом, но что было делать?..

– Неужели никогда не пробовал? – Наташка была откровенно удивлена и разочарована. – Ну а бегать, прыгать, волейбол, плавание?..

– Это – да! – поспешил заверить Андрюха. – Можно по всем видам… – Тут он, конечно, перехватил насчет того, что «по всем видам», и потому торопливо добавил: – Хотя больше всего, честно говоря, мне нравится спелеология…

– А что это такое? – Наташкин карандашик замер на одной точке.

– Это… – Андрюха придал своему голосу оттенок таинственности. – Это, знаешь ли, в пещерах лазить…

– В пещерах? – Наташка подняла глаза.

– Альпинизм – представляешь? – продолжал Андрюха, воспрянув духом и чувствуя, что сейчас самый момент «распустить хвост»…

– Ну, представляю…

– Так вот, спелеология – это похлеще. Это альпинизм в темноте. Под землей, внутри гор.

И, коротко взглядывая в карие Наташкины глаза и радуясь, что разговор так удачно перескочил на спелеологию, Андрюха пояснил, что такое гроты, штольни и «колодцы», что такое сталактиты и сталагмиты, подземные озера и лабиринты. Что лазить иногда приходится и так: допустим, идешь, идешь по гроту, и вдруг он кончается, а под ногами у тебя щель. Узкая темная щель уходит куда–то вниз. Светишь фонариком, а луч не достает, не нащупывает дна, слабеет – такая глубина. Разводишь в стороны локти и колени и повисаешь между стенками щели в распор. А под тобой – черная пустота, провал. Находишь для рук и ног выступы и впадинки на стенках и так – все время в распор – спускаешься. Конечно, если по всем правилам, то должна быть страховочная веревка… – Тут Андрюха жестковато усмехнулся. – Или, представь… такой горизонтальный коридор, штольня, идешь по ней, она все уже, уже, и вот остается только лаз, черная дыра. Куда она ведет? А вдруг там еще никто не был? А вдруг там что–нибудь такое… Лезешь. Сперва на четвереньках, потом ползком, а дыра все теснее, теснее. Уже со всех сторон давит на тебя камень, жмет, дышать трудно. А не раздвинешь: снизу, сверху, слева, справа – камень. Остается одно: продвигаться на выдохе. Что значит «на выдохе»?.. А вот, делаешь выдох и, как червяк, извиваясь, протискиваешься на сантиметр. Стоит втянуть в себя воздух, вдохнуть, как ты уже заклинился, увяз. Ни с места. И опять делаешь выдох поглубже, ребра сжимаются, и… чуть–чуть вперед. А когда забрался уже далеко, устал, вдруг чувствуешь – тупик. Некуда больше. Надо возвращаться. Причем, пятиться задом: развернуться негде. Даже голову не повернуть. И вот пятишься, нащупываешь ногами лаз, одежда задирается на голову, душно, тесно, силенки на исходе…

– Батюшки, батюшки, – бормотала Наташка, глядя на Андрюху испуганно и восторженно. Деловитого комсорга больше не было, была Наташка, девчонка, которой страшно интересно – как это там, в пещерах?.. На ней была беленькая вязаная блузка и клетчатая юбка, и оттого, что сидела Наташка на табуретке, и оттого, что юбка короткая–прекороткая, загорелые ноги были все на виду. Иногда Наташка спохватывалась, ощипывала подол юбки, чтобы закрыть ноги, но чем же там было закрывать? Да и надо ли было такие ноги закрывать?..

– Это еще что‑о, – продолжал Андрюха. – Это, так сказать, просто «остренькие ощущения». А вот однажды, Наташ, мы действительно попали в переплет. Было дело. Думали – кранты…

В общем, скоро Наташка забыла и про свои открытые ноги, и про летнюю спартакиаду, глаза ее сделались совсем круглыми, а вся она так и загорелась – в пещеры! Она тоже хочет туда! Ей хоть бы один раз побывать, хотя бы одним глазком взглянуть!..

Андрюха обещал подумать, с важностью говорил о том, что каждого в группу не берут… Наташка просила, убеждала, говорила, что она ведь «не каждая», она ведь…

Вдруг дверь в табельную приоткрылась, и… «в дверях стоял наездник молодой, во взоре его молнии блистали». В дверях стоял угрюмый парень из Андрюхиной бригады. Он увидел их, сидящих коленки в коленки, и многозначительно промычал: «М‑м». И не уходил. Стоял.

– Ну что, Панкратов?.. Что? – нервно спросила Наташка.

– Может, пойдем покурим, а? – после долгих усилий сказать что–нибудь произнес Панкратов, обращаясь к Андрюхе.

– Не курю, – развел руками Андрюха.

– А может, покурим, а?..

– Слушай, закрой–ка дверь с той стороны! – вспылила Наташка. – Тебе русским языком сказано?

– М‑м… – зловеще промычал Панкратов, а его мутно–зеленые глаза как бы ощупывали и Андрюхины бицепсы, и Андрюхины кулаки. Так, не спуская с него глаз, и закрыл за собой железную дверь.

– Что это он? – спросил Андрюха.

– А‑а! – Наташка поморщилась. – Придет, сядет и сидит. Молчит. А то за проходной дождется. Идет рядом, сопит. Мрачный тип какой–то…

Андрюха вспомнил, что в тот день, когда слесари получали зарплату за прошлый месяц, этот самый Мрачный Тип поцапался с мастером из–за того, что мало якобы получил. «Ну погоди. Я тебе устрою, тебе устрою…» – грозил он мастеру.

– Из–за копейки удавится, – подтвердила Наташа. – Надька, моя сменщица, в цехкоме… Ну, и ей часто приходится собирать деньги. На подарок, если у кого день рождения, на венок или там… всякие сборы бывают. Этот – ни в какую. Что я, обязан? – говорит. – Что, профсоюз не может?.. Надька говорит – кащей!..

Тут зазвенел телефон. Наташку вызывали в бюро труда и зарплаты, она пробовала было отвертеться, но голос в трубке настаивал, и в конце концов Наташка сказала упавшим голосом:

– Да иду, иду… сейчас иду… – И, положив трубку, в отчаянии взглянула на Андрюху: – В БТЗ табели требуют, «восьмерки» считать для начисления зарплаты…

Он вызвался ее проводить.

– А у вас все еще «спячка»? – спрашивала Наташка по дороге.

– Правда что – спячка, – проворчал Андрюха. – Здесь что, каждый месяц так?..

– Ой, – вздохнула Наташка. – Почти каждый…

– Ну вот скажи, ты же здесь работаешь, ну почему так?..

– Если бы я знала… Да и никто, по–моему, не знает. Если бы кто знал, уж, наверное бы, сказал – вот в чем причина. Давайте устраним ее, и порядок. А то ведь…

– Да, пожалуй, – согласился Андрюха, а про себя решил: пойду–ка я к нашим парням. Они же по всему заводу разбросаны. И в заготовительных цехах есть, и в механических. И если найду тех, кто делает детали для нашей установки, то так и скажу – вы что же, сачки! Вы что нас голодом–то морите!..

И, попрощавшись с Наташкой возле двери с табличкой «БТЗ», направился в литейку.