Текст книги "Повести"
Автор книги: Анатолий Черноусов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 40 страниц)
– И зачем только мы таскаемся отдыхать на это Черное море! – возмущался Саня, расхаживая по кабинету перед Климовым, который сидел на старинном кожаном диване (друзья еще не виделись после летних отпусков). – Такая даль! Столько расходов! Многолюдье! Везде очереди, дороговизна. А в то же самое время у нас под боком такой райский уголок для отдыха, как высокогорное озеро Иссык – Куль! Ты не представляешь себе, старик, какое это изумительное место!..
Воздав должное великолепному озеру Иссык – Куль, Саня несколько погрустнел и, потирая пальцем свой длинный птичий нос и поправляя на нем очки, признался, что была в его, Саниной, группе одна удивительная туристочка… И что, может быть, и озеро–то понравилось Сане так сильно оттого, что там была она…
– Ты не представляешь себе, старик, – с грустноватым восторгом рассказывал Саня, – что это за женщина!.. Во–первых, коса. Представь – черная толстая коса, длиннющая… Ты где сейчас увидишь такую косу у женщин?.. Во–вторых, смугляночка, зубы – как сахар, глаза – ох, старик, уж и не знаю, что за глаза!.. Вот уж поистине: посмотрит – рублем подарит. Росточку, знаешь, небольшого, вся живая, веселая… Мужики на турбазе с ума посходили… – И, помолчав, Саня задумчиво, склонив свою голову дятла набок, повторил: – Как с ума посходили. Будь на дворе девятнадцатый век, перестрелялись бы из дуэльных пистолетов…
– У меня вот тоже история… – вздохнул Климов. И стал рассказывать все по порядку, все, начиная с того самого вечера, когда впервые проводил Лину после занятий домой.
Саня некоторое время еще расхаживал по своему просторному кабинету, но постепенно заинтересовался, лицо его стало предельно серьезным, и в конце концов он сел за свой огромный письменный стол напротив Климова, сделался весь внимание.
Когда же Климов дошел до последнего спора с папашей Зимой, Саня беспокойно заерзал на стуле, а потом с досадой хлопнул ладонью по столу.
– Чему тебя, старик, учили!.. Чему тебя только учили!.. Он тебе говорит, не наводит ли, мол, «разумность» всего того, что свершается в природе, на мысль о творце, а ты ему в ответ ни бе ни ме. Старый у вас, папаша, товар! – вот что надо было ему ответить. Еще Дарвин говорил, что после открытия закона естественного отбора никакого разговора о преднамеренном плане, иными словами, о творце в природе и быть не может. А после него–то наукой еще сколько сделано. Изменчивость живых организмов, наследственность, естественный отбор, приспособленность к условиям внешней среды – вот «творцы» гармонии и «разумности» в природе! Они, эти факторы, действуя совместно миллионы и миллионы лет, и создали ту гармонию, какую мы наблюдаем сейчас в природе. И просто разорваться от досады, что ты не одернул этого «пресвитера»! Теперь об ученых… Многие, говорит, великие ученые были верующими. Да, Ньютон, например, был верующим. Но его закон всемирного тяготения – это материалистический закон, он противоречит религии. Ньютон этим законом как бы запретил вторгаться в солнечную систему. Бог у Ньютона только «завел» механизм небесной машины, дал первый толчок, а потом уж обошлось без бога… Или Эйнштейна возьми. Он тоже вроде бы верил в бога. Но в какого бога! Вслед за Спинозой он считал, что бог – это природа (субстанция), а религиозное чувство – это чувство восторга перед мирозданьем!.. Вот если так смотреть на бога, тогда и мы с тобой тоже верующие (Климов кивнул головой), мы тоже благоговеем перед лесом, полем, горами и морем… При чем только здесь бог?.. Или тот же Дарвин. Он с детства был правоверным христианином, готовился в священники, изучал богословие в Кембриджском университете. Но в процессе своей двадцатилетней работы над «Происхождением видов…» отошел от веры в бога. В его книге впервые–то и было сказано, что является действительной причиной целесообразности в живой природе. На вопрос, почему он отверг христианство, Дарвин как–то ответил: «Нет фактических доказательств…» Понял ты? Нет фактических доказательств!.. Дарвин считал, что религия родилась из страха первобытного человека перед таинственными силами природы. Первобытный человек пытался умилостивить эти силы жертвоприношениями. А все мировые религии, полагал Дарвин, христианство, буддизм, ислам – выросли из этих древних дикарских представлений. И ты знаешь, что Дарвин сказал перед смертью? «Я совсем не боюсь умереть», – вот что он сказал! Это ли не последняя точка в его споре с церковниками, с верой в бога?.. Павлова тоже причисляют к верующим. А Павлов проник в святая святых человеческой, так сказать, души – в мозг! Это ли не смертельный удар по религии, по всем этим демагогам, рассуждающим о таинственной «душе»?.. А как он говорил о вере! Вера, говорил он, – это как костыль, подпорка для слабых духом… Циолковского тоже причисляют. А Циолковский так говорил о боге. Бог, мол, есть порождение человека. Человек создал представление о боге, чтобы посредством его объяснить то, чего не может еще объяснить разумом… И я поражаюсь, старик, что ты не выложил всего этого папаше! Я поражаюсь твоей неосведомленности… твоей неграмотности!
– Ну, ну… – оскорбился Климов. – Не забывай, что я тоже кое–что знаю и могу. Машиностроительный завод, например, могу спроектировать. Полностью! Со всеми потрохами. Начиная с выбора места строительства, кончая размещением станков, штатным расписанием, зарплатой работников и себестоимостью выпускаемой продукции. Один! Сам! Все рассчитаю, спланирую и спроектирую! – Климов даже кончиками пальцев дотронулся до своего лба, мол, голова у меня тоже на месте. – Создать завод – это тебе не баран начхал. Так что не очень–то задирай нос…
– Да ты не обижайся, старина, – поморщился Саня, – не лезь в бутылку. Я же за тебя огорчен и за то, что ты не дал по мозгам этому папаше–пресвитеру! Этому теоретику баптизма! Я, если хочешь знать, потрясен твоей историей. Я помню, ты говорил о какой–то студенточке… Но был уверен, что у тебя с ней давно покончено. А тут вон какие, оказывается, страсти… И я вот сейчас думаю, как же тебе помочь, как, действительно, отнять у них эту девочку?..
– В том–то и дело – «как»? – все еще сердито, но уже миролюбивее сказал Климов.
– Вот что мне, старик, греет душу, – задумчиво продолжал Саня. – То, что (если я тебя правильно понял) она здорово колеблется между тобой и родителями. Оно и понятно. Любовь… И еще то хорошо, что ты вхож в семью, «принят» там. Это очень хорошо!.. Интересно и то, что папаша затеял с тобой спор на научной, так сказать, почве… У них ведь, старик, у верующих, есть очень хитрый ход. Как, знаешь, улитки, чуть что, они заползают в свой домик, и все. И ничего, мол, я ни слышать, ни видеть не хочу. А домик называется примерно так: «Вера выше разума». Ты хоть в доску разбейся, доказывай несостоятельность их догмата, всей их теологии – ничто не действует, они – в скорлупе. И это очень хорошо, что с папашей твоей Лины хотя бы можно разговаривать. Ты вот рассказал о вашем споре, а у меня даже руки зачесались… – Саня улыбнулся. – Вот сразиться бы с ним!.. Звон бы стоял! Уж я бы двинул на него полки атеистов от древних времен до наших! – Саня сделал рукой жест в сторону стеллажей с книгами, будто за его спиной не книги громоздились от пола до потолка, а на самом деле стояло войско, готовое по мановению руки двинуться и смять, рассеять и развеять…
Климов смотрел на маленького Саню, сидящего за огромным письменным столом перед тяжелыми рядами книг, смотрел, как блестят за толстыми стеклами очков острые кругленькие глаза, и удивлялся: в вялом, вечно недовольном собою Сане, всегда в сомнениях и нытье, вдруг проглянул иной Саня – задиристый, несговорчивый…
«Хорошо бы их свести, – думал Климов. – Саню и Зиму. Схлестнуть! Да только – как? Станет ли папаша разговаривать с незнакомым человеком? Он и со мной–то лишь сейчас соизволил заговорить. После того, как Лина со слезами на глазах призналась матери, что любит меня. Да и то заговорил, наверное, с намерением сагитировать в свою секту… А тут посторонний человек… Что я им скажу о Сане? Вот, мол, привел товарища, он преподаватель философии, попробуйте–ка с ним поспорьте… Нет, такое, конечно, исключается… Познакомить Саню только с Линой?.. Так ведь и она все сразу поймет. Ты что, скажет, решил специалиста на нас натравить?.. Да и папе она все передает, пересказывает. И как только они сообразят, что я кого–то «подключил«… Нет, и это не годится…»
– Посражались бы мы с ним… – мечтательно продолжал Саня, потирая руки. Однако и он, видимо, тоже понимал, что его слова – только мечты несбыточные, что не так это просто – подменить собою Климова, подставить себя вместо него…
Оба сидели и молчали.
– Баптисты… – задумчиво произнес Саня. – Кстати, нынешний президент Соединенных Штатов Джимми Картер, говорят, баптист… Голыми руками их не возьмешь. Это, пожалуй, единственный вид верующих, старик, которые читают и знают Библию. И главное для них в Библии – это не Ветхий, а Новый завет, евангелия, причем канонические евангелия… Центральная фигура – Иисус Христос… Вот, что, друг, – придя, видимо, к какому–то решению, поднялся из–за стола Саня. – Берись–ка ты, если не хочешь выглядеть неграмотным, за ликбез. Я, конечно, не уверяю тебя, что тем самым ты непременно заполучишь свою Лину, однако в том, что это тебе не помешает, уверен. – И Саня стал ходить около своих высоченных стеллажей, которые возвышались по периметру кабинета, и, найдя глазами нужную книгу, энергично выламывал ее из сплошной стены книг, швырял перед Климовым на стол. – Это Библия… Изучи ее, как букварь, вплоть до того, что некоторые фразы наизусть вызубри. Иначе ты не боец! А это вот «Библейские сказания» и «Сказания евангелистов» Косидовского… Прелестные вещицы, легко читаются, не без юмора написаны. Тут ты, пораженный Библией, ее величием и мудростью, несколько поохладишься. Узнаешь, что Библия, как гигантский насос, втянула в себя, вобрала сказания, легенды и мифы многих древних народов, особенно шумеров… А попутно прочитай–ка вот эту книжку о шумеро–аккадской цивилизации. И еще ты должен понять, что уже в Ветхом завете ожидался некий мессия, то есть некий царь… уже там ожидался его приход… И вот Новый завет. Мессия пришел, это Христос… А вот тебе еще одна полезная книжка – «Что знает история об Иисусе Христе». Тут тебя покачает на волнах. То ты будешь убеждаться, что Христос–таки был, и он был сын божий. То тебе будут доказывать, что быть–то был, но никакой он не сын божий, а обыкновенный живой человек, пророк… А то вдруг начнешь понимать, что его не было и быть не могло… А тут написано о первых христианских общинах. Ты, старик, должен четко уяснить, как иудаизм раздваивался, как в недрах его зарождались общины (нечто вроде наших раскольников), из которых потом вырастут первые христианские общины… Тут ты познакомишься с кумранитами. О, это была сенсация! Еще бы! Представь, в сорок седьмом году пастушонок–бедуин случайно находит пещеру с остатками многих рукописных свитков… И устанавливают, что здесь задолго до новой эры, а значит до рождения Христа, жила община, которую по сути уже можно считать христианской… Скандал! Конфуз! Получается – христианство до Христа! Это, доложу я тебе, была такая бомба, что теологи, по–моему, до сих пор не пришли в себя… Кроме того, из этой книжки ты поймешь, что христианство ну просто не могло не появиться – такая была историческая обстановка в тогдашней Римской империи. А попутно вот тебе книга по истории Рима. Ты должен досконально изучить обстановку в Иудее и Галилее.
Саня расхаживал да расхаживал вдоль своих стеллажей; выламывал из стены очередной кирпич–книгу, и перед оробевшим Климовым скоро выросла на столе целая гора этих самых кирпичей, пахнущих пылью и типографской краской…
– Ты мне рюкзак хотя бы дал… – усмехнулся Климов. – Как я утащу–то?..
– Дам я тебе рюкзак, дам, – отозвался Саня из дальнего угла кабинета. И вдруг закричал на всю квартиру своим тоненьким голоском: – Мама! Поставь–ка нам кофейку!..
А позже, похлопывая по надетому уже Климовым рюкзаку с книгами, подбадривал:
– Ничего, ничего, старик. Для начала тебе хватит. Потом еще рюкзачок подкину… Мы им покажем, что не хуже их знаем евангелия и «деяния», «послания» и «апокалипсисы»… Знанием! Только знанием их можно бить! И мы их будем бить в самые чувствительные места! Мы обрушим на них железную логику великих атеистов! Поставим перед неумолимостью фактов!.. Мы скажем этому папаше: или сдавайся или признавай во всеуслышание, что ты дурак и хочешь им быть по доброй воле. А если ты умный, то не можешь же ты переть против логики и фактов. Мы должны это сделать, Климов! Мы должны вырвать твою Лину и разложить всю их «домашнюю церковь»! Иначе позор нам, старик, и больше ничего!..
С противоречивыми чувствами шагал Климов до троллейбусной остановки, потом ехал в троллейбусе, пристроившись с рюкзаком на задней площадке. С одной стороны, он понимал, что, только вооружившись знаниями, можно на равных разговаривать с Линой и особенно с папашей Зимой… С другой стороны… когда же он все это будет читать?.. И Линины журналы и брошюры, которые агитируют его, Климова, за веру в бога; и Санины книги, которые агитируют его против веры… А еще ведь нужно следить за технической литературой. А когда своим кровным делом заниматься? Когда в каморку ходить, опыты ставить?.. (Он так давно не был в своей каморке! Там, наверное, пылью все покрылось: и станок, и резцы, и гордость его – приспособление…) Но самая злая тоска терзала Климова не потому, что он боялся работы. Работы–то он как раз не боялся. Если надо, перемелет в голове и эту массу знаний. Тоска Климова терзала потому, что путь до Лины, до их совместной жизни вместо короткого и прямого виделся ему теперь долгим и каким–то неясным, туманным. Вместо того, чтобы по–человечески пожениться и жить, как живут все нормальные люди, они вот должны заниматься перевоспитанием друг друга… И чем это все кончится, неизвестно…
XVIIА в это самое время Саня, оставшись один, расхаживал, руки в карманах полосатого домашнего халата, по просторному отцовскому кабинету и думал, думал, думал.
Ему было предельно ясно, что на сей раз Климов поведал ему не об очередном своем любовном приключении, что на сей раз дело обстоит куда более серьезно. Ни тебе обычного в подобных случаях многозначительного подмигивания, ни смешочков, ни беспечных жестов, мол, живи, пока живется. Ничего подобного на сей раз нет. Озабоченность, даже растерянность на жизнерадостном лице Климова. Влип Климов. И влип, кажется, основательно. Сколько ни гулял, ни резвился, а любовь позвала его, так сказать, к барьеру…
«Рано или поздно она делает это со всеми нами, – размышлял Саня. – И от этого никуда не денешься. Закон природы. Неизбежность. И поди узнай, где ждет тебя эта неизбежность, и в чьем образе? Будет это твоя соседка по самолетному креслу или твоя ученица, старше она будет тебя или моложе, смуглянка или блондинка, безбожница или вот баптистка… И поди разберись, чем они, Климов и эта юная особа, очаровали друг друга… Ну, что–то, может быть, предположить и можно… Его, к примеру, могли пленить ее юные прелести, некоторая загадочность, неожиданность ее поступков и заявлений, ее «колючесть«… Ну, а чем мог Климов заинтересовать ее?.. Она выросла среди этаких слащавых и чрезмерно правильных баптистов. Среди людей, зацикленных, так сказать, на Библии, на музыке, стихах и тому подобном… И ее сначала, может быть, шокировала, а потом взбудоражила его, Климова, так сказать, естественность, жизненность, что ли, непохожесть ни на кого из ее прежнего окружения. Такое можно предположить. Но поди докопайся до истинных истоков их тяги друг к другу!.. И попробуй дать какой–то совет Климову, мол, сделай так–то, скажи то–то… Здесь все зависит от них самих, от Климова и от этой Лины, от их чувств, от их сердец… И как зародилась эта связь, во многом неясная, неподдающаяся трезвому анализу, так она сама по себе, своим естественным путем и будет развиваться. Сердца им должны подсказать, как поступать в том или ином случае. Сердца, а не какой–то дядя со стороны и даже не их собственный рассудок… Да и что я могу подсказать, с моим–то ничтожным жизненным опытом вообще, а уж тем более ничтожным опытом в любовных делах?.. Иное дело, если взглянуть на эту историю как на связь людей с различным мировоззрением, как на столкновение представителей различных, так сказать, идеологических лагерей…»
Именно эта сторона рассказанной Климовым истории и заставила Саню встрепенуться, она–то и поразила его и заинтересовала. Именно тут он почувствовал, что может помочь своему другу. И вот теперь, расхаживая по кабинету, Саня анализировал услышанное от Климова и размышлял о баптистах.
И вспомнился Сане давний спор с Климовым, спор насчет проверки убеждений… Климов сказал ему как–то за шахматами, что вот, мол, случись война, и все мы встанем как один и умрем за отечество, если понадобится. И это, мол, будет проверкой наших убеждений. А он, Саня, возражал, что–де вряд ли проверка наших убеждений явится теперь в виде войны как таковой. Все идет к тому, что войны как таковой не будет, и проверка–то придет скорее в виде идеологической войны… Но если раньше он, Саня, говоря «идеологическая война», представлял себе, что война эта где–то далеко, где–то там, в дипломатических кругах, в кругах журналистов–международников, на всевозможных конференциях и конгрессах, то теперь Саня так уже не думал. Кто бы мог предположить, что линия этого самого идеологического фронта пройдет так близко! Совсем рядом, почти вплотную… Ведь баптисты, о которых рассказал Климов, – это же как вклинивание чуждой идеологии, как разведка боем. Они, конечно, не идут крестовым походом, не бросают младенцев в огонь, не жгут еретиков на кострах, нет. Они вполне милые интеллигентные люди. Они вполне вроде бы солидарны с Советской властью. Трудятся на производстве, как все обыкновенные люди, никаких тебе враждебных актов, никаких поджогов и стрельбы из обрезов… Они только калечат своих детей, лишая их свободы выбора, отводя им в жизни «узкий коридор», с пеленок обрекая их на веру в бога, замыкая их на «братьев» и «сестер». Они только не дают жениться на неверующих или выходить замуж за неверующих и способны растоптать при этом даже любовь… Они, будучи вроде со всеми, в душе–то все же «отдельные», презирают всех остальных, считают за людей только себя, остальные, мол, не люди… Они хотя и работают вроде неплохо, но только руки отдают делу, не душу, формально участвуют в общественной жизни, в труде. Мол, вот вам детали, которые мы выточили, и сапоги, которые мы сшили, и отвяжитесь от нас…
«А на хрена, в конце концов, нам ваши детали и сапоги, – думал Саня. – Нам важно, какие вы сами, что вы за люди? Нам человек важен, а не детали, которые он вытачивает. Человек – наша конечная цель, а не детали, не сапоги, не вещи…»
Саня знал историю возникновения баптизма, знал его особенности, и его всегда поражала живучесть этой ветви протестантизма. Все другие разновидности религии в нашей стране после революции стали чахнуть, хиреть, терять свою паству, а баптизм вот живет и здравствует, и количество «братьев» и «сестер» почти не убывает. Теперь же, после рассказа Климова о семье Лины, он, Саня, кажется, понял одну из причин живучести этой секты… Она в том, что баптизм в зависимости от изменившихся условий меняется и сам, проявляет некоторую гибкость. Он наверняка бы скоро лишился молодого пополнения, если бы запрещал своей молодежи ходить в кино, танцевать, заниматься спортом и музыкой, получать высшее образование и так далее. Иная молодежь пошла «в миру», иной стала баптистская молодежь. «И как мы, «мирские“, – думал Саня, – признали в конце концов, что не длинные волосы и расклешенные брюки у наших молодых людей главное, а главное, – что у них в головах и душах, так и баптисты, видимо, признали – не кино, образование, музыка и гимнастика главное – главное, чтоб молодые верили в бога…»
Саня знал и понимал сущность религии, сущность веры в бога. Эта тема его всегда интересовала. Еще будучи студентом, он перечитал массу литературы, много размышлял, и в проблеме «бог» для него, собственно, проблемы не было. Какой там бог! – Саня готов был об этом спорить с кем угодно, даже, как он считал, с самим папой римским.
Любая вера, любая религия, считал Саня, – это не что иное, как болезнь духа. Нормальный, духовно здоровый человек никогда не станет верующим по доброй воле, он скорее обратится к знаниям, чем к вере; он скорее до всего дойдет своим умом, опытом; скорее «пощупает» то или иное непонятное явление, чем поверит в чудеса. Но если даже болезнь физическую бывает вылечить нелегко, то тем более нелегко излечить болезнь духовную, каковой является вера в бога. В этом Саня отдавал себе отчет. В десять, в сто раз труднее!
Конечно, больше всего, думал Саня, подействовало бы на семейство Зимы сравнение. Сильнее всяких теоретических споров, сильнее любой атеистической пропаганды прозвучали бы слова того же Климова: вот, мол, вы, баптисты, утверждаете, что только вы и есть люди, а все неверующие, мол, так себе… Но вот, мол, я перед вами – неверующий, и я лучше вас по всем статьям. Я вас и умнее, и не пью, и не курю, и положительный семьянин, и прекрасный работник, и лучше вас разбираюсь в музыке, живописи, литературе; я честнее вас, образованней и так далее, и так далее. Вот чем мог припереть их к стенке и заставил бы замолчать Климов.
«Но где же взять такого идеального человека? – думал Саня. – В Климове, как и в каждом из нас, всего полно: хорошего и плохого, положительного и отрицательного. Правда, в одних больше хорошего, в других меньше. Есть, конечно, и вообще выдающиеся по всем статьям люди… Да только в жизни–то чаще всего не выдающиеся встречаются баптистам, а самые обыкновенные, простые, как говорится, смертные, такие вот, как Климов…»
«И что тут поделаешь? – думал Саня. – Я же не могу сделать его идеальным. Я только могу усилить какую–то из его сторон, могу сделать его грамотным атеистом, теоретически хотя бы подкованным…»
«Неплохой ты парень, Климов, – мысленно разговаривал Саня со своим приятелем, – но есть в тебе, как бы это сказать, брачок… Ты силен в конкретных вещах, но слаб в обобщениях, слишком ты технарь, слишком пренебрегал в учении науками, которые к технике непосредственно не относятся… Ну, например, тот же атеизм. Ведь ты в нем ни бе ни ме. Разобраться, так ты – тот же верующий. Ты когда–то сказал себе: бога нет – и утратил к атеизму всякий интерес. Ты рассуждаешь примерно так: я не верю в бога, и этого достаточно. Стихийный ты, выходит, атеист. Твоя Лина и ее семья верят, что бог есть, а для тебя жизнь полна и без бога. Но это для тебя!.. Как ты сам понял, для Лины и ее родных этого мало, очень мало! Надо уметь им доказать, что бога нет, уметь убедить их в этом – вот тогда ты уж точно неверующий. А пока ты тот же верующий…»
Виноват ли Климов в этой своей «ахиллесовой пяте?» – думал Саня. И приходил к выводу – нет, не только Климов виноват в этом. Виноваты и родители его, и учителя в школе, и преподаватели, особенно те, что преподавали ему историю, философию и атеизм.
«То есть виноваты все мы, в том числе и я, – думал Саня. – Не доходим, стало быть, еще до каждого, не становимся «духовниками“, а просто барабаним по учебникам и пособиям. Иначе откуда же такие Климовы? Баптисты–то небось доходят до каждого человека, до его души. С детства, с пеленок внушают мысль о боге. И вот вам результат. Лина Зима прошла через школу, изучила столько по сути своей атеистических наук, сдала на пятерки экзамены и тем не менее осталась верующей. А старшая ее сестра и вуз прошла и осталась верующей. И с Климовым–то «работу“ они начали хитро – заговорили об одиночестве, о смерти, то есть о том, что затрагивает душевные струны… Я же на лекциях и семинарах начинаю с того, что доказываю первичность материи и вторичность сознания. А волнует ли это какую–нибудь девчонку или какого–нибудь парнишку? Сжигает ли его душу вопрос: что же первично, материя или сознание? Так ли уж важно для них, для их непосредственной жизни, что какая–то там материя первична?..»
И снова думает Саня об отце. Хорошо отцу было преподавать, когда он сам выстрадал эту самую диалектику, познал ее, что называется, хребтом!.. Хорошо ему было говорить о значении революции, когда он сам родился в бедняцкой семье, видел живых эксплуататоров. И за новую жизнь ходил в атаку, лез через сивашскую трясину, мок и мерз, истекал кровью и хрипел «ур–ра!» А потом строил, голодный и вшивый, Кузнецкий металлургический. Позже прошагал со своей частью от самой границы до Волги и обратно от Волги аж до Эльбы!
«А я ничего такого не испытал, – не без горечи думал Саня, – я даже родился–то после войны, я только слышал рассказы, только читал да смотрел в кино… А уж что говорить о теперешних моих студентах!.. Оттого, может быть, они и не убеждены до конца, что уже мы, преподаватели, не до конца, не до самой глубины убежденные? Мы только в голове убежденные, а не в крови, не в сердце. Если я еще мог потрогать отца, поговорить с ним, посмотреть его розовый шрам под правой лопаткой, если отец для меня был живой историей, то ведь я‑то своим ученикам даже шрама не могу показать…»
Словом, Саня отчетливо понимал, что пошатнуть веру в бога в такой семье, как семья Лины Зимы, – дело очень и очень нелегкое…
Но самые печальные, даже болезненные мысли вызывала в нем сама Лина Зима. Когда Саня думал об этой девушке, старался понять ее изнутри, войти в ее положение, вообразить, какие чувства раздирают сейчас Лину, то его словно бы касалось предчувствие неизбежной трагедии…
«Вряд ли чем–то хорошим, – с грустью думал Саня, – эта любовь закончится. Никогда ничем хорошим такие истории не кончались… И Монтекки и Капулетти, так сказать, были загодя обречены…»
Но, трезво отдавая себе отчет во всем этом, Саня ни на минуту не сомневался, что борьбу вести все же надо, что любой уход в сторону в таком деле – преступление.
«Вот и настал момент, – чуть даже торжественно думал Саня, – когда нужно скрестить оружие. Вот и настал час проверки наших убеждений… Посмотрим, кто кого. Удар вы нанесли по Климову, он – как некое «слабое звено“, его–то, мол, мы и попробуем заманить в свои сети, разложить, «возродить«… Климов в некотором роде, конечно, «слабое звено“, да только не учли вы, черт бы вас побрал, что Климов не одинок. Что за его спиной я, а за моей спиной – мой отец. А за всеми нами – Ее Величество наука!..»
«Мы тоже будем бить вас по «слабым звеньям“, мы вам докажем для начала, что никакого Христа не было и быть не могло. А коль так, то во что же вы верите? В жупел? В чучело? Тогда, будьте добры, признайтесь публично, что вы, человек далеко не глупый, слепо, без ума, закрывая глаза на факты, верите в несуществующего бога… А такая слепая вера, она не для нормальных людей, она – удел духовно ущербных, трусливых и слабых людей, удел рабов духом… Мы раскроем перед вами самое сущность веры как разновидности болезни духа…»
Никогда еще в жизни Саня не чувствовал в себе столько задора и злости; впервые за его тридцать лет он вступал в настоящий бой с настоящим идеологическим противником. И нет ему, Сане, отныне покоя!.. И Саня ходил и ходил по кабинету, терзая свою рыжую шевелюру и всесторонне обдумывая «тактику» и «стратегию».
