Текст книги "Повести"
Автор книги: Анатолий Черноусов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 40 страниц)
С утра Климов наводил порядок в своей квартире.
И откуда только берется эта пыль! Ведь на прошлой неделе, когда приходила Галя, все перетер, перечистил, и вот опять…
«А еще говорят, что самое распространенное на Земле вещество – вода, – размышлял Климов, стоя на четвереньках и подсовывая руку с мокрой тряпкой под низенькую кровать. – Черта лысого! Самой распространенной является пыль. Она – везде. В обивке кресел, в книгах, в одежде, на лестнице, на улице, в воздухе, на всей Земле. Да что на Земле – на Луне вон полно, на Марсе, говорят, тоже красная пыль. Во всей Вселенной – пыль! Правда, то космическая пыль, но какая разница? Все равно пыль…»
Он навел блеск на всех полированных плоскостях шкафа, стола и прочей мебели, сменил наволочку, простыню и пододеяльник; подровнял на полках небольшого стеллажа книги. Ну что еще? Пол надо помыть – вот что. Да и на кухне чтоб порядок, в ванной…
Квартирку эту Климов купил два года тому назад через институтский кооператив: мать с отцом, живущие на станции, пожертвовали часть своих сбережений. Мебель же и прочее Климов приобрел сам: пришлось целый год по вечерам вести занятия по совместительству. Зато квартирка стала – как игрушечка. Климов любил ее, любил в ней порядок, драил, чистил, мыл и протирал все с азартом, с упоением. А если замечал таракана, то снимал с ноги домашнюю туфлю и преследовал насекомое до тех пор, пока не казнил его – вот тебе, зараза усатая!
Через час–полтора Климов осмотрел все как бы посторонним, инспекторски–проверяющим глазом и остался доволен. Кровать застлана клетчатым одеялом без единой морщинки, книги на полках – по линеечке, на стульях и на столе – ни пылинки, на шкафу – транзистор ВЭФ с блестящей, как рапира, антенной; на тумбочке – магнитофон, а в тумбочке коробки с магнитофонными кассетами; в ванной на крючке свежее полотенце; на полу ковер с абстрактным, под чью–то шкуру, рисунком…
Ну, а кому мало магнитофонных записей – пожалуйста, есть и проигрыватель и пластинки к нему, причем ни какой–нибудь ширпотреб, а такие, что мороз по коже…
«Цветы… – размышлял Климов. – Как это было бы здорово!.. Цветы зимой – это же – наповал!.. Но где их сейчас возьмешь, эти цветы… На базаре? Придется сбегать на базар…»
…Когда с точки зрения «стратега» – Климова все в квартире стало на высоте, он, глянув на часы и чертыхнувшись, стал лихорадочно обряжаться для катания на лыжах. А час спустя уже мчался в автобусе на окраину города в сторону Заречного бора.
Выйдя из автобуса на последней остановке и осмотревшись, Климов отошел в сторону и стал ждать, прохаживаясь с лыжами на плече возле синей диспетчерской будки. И ждал долго, уже порядком замерз, когда наконец из автобуса появилась Лина. В черных брюках в обтяжку, в толстом голубом свитере, яркой шерстяной шапочке с помпончиком и тоже с лыжами. «Нет, терпение все–таки великая вещь!..» – думал Климов, стараясь унять дрожь.
– Здравствуйте, – довольно сухо сказала Лина в ответ на его «мерзлую» улыбку. И все то время, пока он помогал ей, опустившись на одно колено, закрепить лыжи, была какая–то чересчур серьезная, хмурилась, будто с ней случилось что–то неприятное…
«Может, дома не отпускали? – думал Климов. – Или сомнения гложут – зачем поехала?..»
Он повел ее по разбитой, издырявленной чьими–то глубокими следами–провалами, лыжне. Ему было чуточку неловко перед спутницей за эту расхристанную лыжню, где то и дело разъезжались лыжи, за редкие закопченные сосны, за серый, пополам с сажей, снег, за то, что в лесу полно людей, прогуливающих собак… Скорее, скорее прочь из этого изгаженного леса, от пологого оврага, где каталась на санках пестрая, без меры галдящая ребятня, – скорее к дальним, чистым и безлюдным лесам!..
По дну оврага они выехали к мостику, переброшенному через речушку, и остановились на нем, чтобы перевести дух. Грязная, иссиня–черная от заводских сбросов речушка курилась паром, ветки прибрежных кустов были в тяжелом куржаке.
– Однажды я с разлету загремел туда, – сказал Климов, показывая лыжной палкой вниз, в мутный дымный поток.
– А что… есть такой вид спорта? – насмешливо спросила Лина.
– Да… понимаешь, как получилось… – Своим излюбленным словечком «понимаешь» Климов всегда переходил на «ты». – Поехал я не по дну оврага, где мы сейчас ехали, а вон оттуда, – он показал на склон. – Вон от той сосенки, что наклонилась. Думал, выскочу к мостику и тогда прыгну в лыжню. Но разнесло меня так, что прыгнуть–то в лыжню я прыгнул и наклонился, как полагается при повороте, а вот удержаться в лыжне не смог. Инерция такая, что меня выбило из лыжни и швырнуло вот сюда, на край моста. Ну и оборвался. Хорошо еще, что плюхнулся вон там, возле берега… Очнулся – сижу по горло в воде, кончики лыж торчат на снегу, а шапку уносит течением. Успел зацепить ее палкой, отряхнул, надел, давай выбираться. А здесь, на мостике, уже народ собрался – человек, мол, утоп. Я кое–как вылез и скорее – под мост, а то неловко: все на меня таращатся, будто я уж с того света! Стою под мостом, одежда колом, зуб на зуб не попадает, что, думай, делать?.. И тут заглядывает под мост старушка и строго так говорит: «Чего стоишь? Пошли!» Что такое? – думаю. Но – иду. И повела она меня, знаешь, вон к тому домику, видишь, среди сосен и белая цифра во всю крышу – лесничество, наверное. Заводит в тепло и командует: «Раздевайся–ка, молодец!» Стягиваю я куртку, ботинки, носки, все обледенело. «Че, – говорит, – остановился? И штаны сымай!..» Снял и штаны, куда деваться… А она подбросила в печку дровишек, иди, говорит, поближе к печке, грейся. А сама скрылась в комнате и выносит, гляжу, стопку водки. «Выпей, – говорит, – не захворать бы…» Отказываться я не стал, чувствую – тепло по нутру покатилось… А хозяюшка наливает в таз воды и давай стирать мои причиндалы. Речка–то, видишь, какая, я из нее, наверное, как черт вылез… Ну, отогрелся, обсушился, спасибо, говорю, век вас не забуду. А она говорит: «Да не стоит, чего тут особенного?.. Кажный бы, – говорит, – так сделал…» Ты понимаешь? – ничего, говорит, особенного. А ведь она меня если не от смерти, то уж от страшной простуды наверняка спасла… Причем спасла вот так просто, по доброте своей, ничего не требуя взамен… Так я теперь как иду здесь, то всякий раз думаю – сколько таких вот старушек, сколько добрых людей на свете!..
Однако большого впечатления на спутницу, судя по всему, рассказ Климова почему–то не произвел, во всяком случае она никак не откликнулась на него, не поддержала соображения Климова насчет множества добрых людей на свете… И это слегка задело Климова. «Ну да ничего, ничего, – подбадривал он себя, – все еще впереди…»
– Куда мы теперь? – спросила Лина, думая о чем–то своем.
– Туда, – показал Климов на недалекий увал.
Как только они взобрались на этот увал, сразу же впереди за небольшим заснеженным полем открылся им настоящий лес. Огромное холмистое пространство, синея густыми сосняками, уходило к самому горизонту, и от этой сини, от простора, от мысли, что там–то он и есть, Заячий лог, – у Климова сладко замерло в груди. Он жадно втянул в себя чистый морозный воздух и, приглашая спутницу следовать за собой, ритмично и сильно заработал палками, заскользил по хорошей, никем не разбитой здесь лыжне.
Они взбирались на холмы, скатывались в ложбины, пересекали белые запушенные поляны, шли то по густому ельнику, то по звонкому прямоствольному бору. Климов чувствовал, как тело наполняется теплом, как мускулы охватывает радость и они словно бы поют от удовольствия поработать в полную силу. Климов любил лыжи, бегал на них, считай, с того времени, как начал себя помнить. Он знал, что на лыжах он красив, что движения его отточены, проворны, легки. И, чувствуя спиной взгляды своей спутницы, подналегал на шипящие рыжие лыжи, на чиркающие при толчках дюралевые поблескивающие палки; то убегал далеко вперед, то останавливался и поджидал ее, говорил: «Смотри…» – и показывал заячьи следы, пень с белым шаровидным наносом, сосенку, которую пригнул до самой земли тяжелый, причудливо налипший снег.
Еще один пологий спуск, еще один подъем на высотку и вот… громадный, глубокий лог распахивается, разверзается у ног Климова. Схватив ртом холодный воздух и вскрикнув, Климов сильно толкнулся палками, сердце остановилось в нем, мороз восторга и страха ошпарил кожу, и Климов начал медленно падать на далекое дно.
Он не видел за собой взвившейся снежной пыли, не слышал свистящего в ушах ветра, он завороженно смотрел на летящее навстречу дно провала…
Взвизгнули лыжи в бороздках лыжни, промелькнули ямы, вмятины, следы чьих–то падений, чьих–то катастроф, мелькнула забытая кем–то варежка, – все это пронеслось мимо, и в следующий же миг какая–то обволакивающая сила вынесла Климова вверх, на противоположный склон. И в той самой точке, где лыжи остановились, готовые заскользить обратно и опрокинуть Климова на спину, – в этот самый момент он подпрыгнул, броском повернул лыжи поперек лыжни и замер. Замер. Будто прилип к склону.
Перевел дух, оглянулся на тоненькую ниточку лыжни, по которой только что слетел вон оттуда, где между сосен виднеется маленькая фигурка Лины, и сладкое тепло растеклось по жилам, по всему телу. Голова слегка кружилась, в коленках была приятная пьяная слабость.
– Дава–ай! – крикнул он и махнул рукой, мол, ничего страшного! Хотя, конечно, знал – где же ей насмелиться так вот сразу! И потому тут же закричал: – Или срезай вон там, наискосок!..
Дождался ее и повел показывать выставку лыжных обломков. Какой–то веселый человек не поленился, собрал обломки лыж со всего лога и навтыкал их в сугроб. Желтые, черные, коричневые, узкие, широкие, с буквами и цифрами обломки эти представляли собой одновременно красочное и жуткое зрелище. Климов насчитал семьдесят три обломка.
– Какое–то Мамаево побоище… – Лина качала головой, и глаза у нее сделались круглые.
– А знаешь, почему здесь ломают столько лыж?.. Трусят. Стоит только, когда летишь с обрыва, испугаться, дрогнуть, мигом брякнешься и начнешь кувыркаться, переворачиваться через голову, ломать лыжи, крепления, а то и шею, и ребра… Заячий лог потому, наверное, и «Заячий», – жестковато рассмеялся Климов, – что с заячьей душой здесь лучше вообще не кататься…
– А вы что… совсем не боитесь? – все такими же расширенными глазами глядя на него, спросила Лина.
– Боюсь… – признался Климов. – Всякое может быть. Подвернется лыжа, влепишься вон в дерево – и черепок вдребезги… Но волков бояться – в лес не ходить. Надо там, наверху, взять себя в руки, заставить себя… И главное – слиться с лыжами. Лыж больше нет, это продолжение твоих ног. Ты ими чувствуешь лыжню, ее изгибы, впадины, горбы. Чувствуешь, как своими подошвами. И тогда все будет в порядке.
Лина слушала его и смотрела на него явно с каким–то новым интересом, и Климов, заметив это, обрадовался, как, мальчишка. Теперь он будет на ее глазах носиться с одного обрыва на другой в каком–то опьянении, будет то взлетать над трамплином, то отчаянно слаломировать между сосен, взметая на виражах облачка легкого снега…
А когда вволю натешился, то подъехал к Лине, которая на дне лога тоже пробовала было кататься с небольшой горки.
– Знаешь, наверное, в чем дело… – прерывисто дыша морозным паром, говорил Климов. – Почему так захватывает полет с горы… Особенно с трамплина… Когда–то мы ведь были птицами. Но забыли вроде об этом, ходим ногами по земле. А в генах–то у нас наверняка осталось что–то. Какое–то воспоминание. И вот когда несешься, оно и просыпается. Отсюда и радость дикая…
Лина в ответ покачала головой и недоверчиво улыбалась…
– А что ты думаешь! – заметив это сомнение, еще больше распалялся Климов. – А возьми купание в море. Почему тело ликует, когда купаешься в теплой водичке? Почему? Да потому что тогда в нас просыпаются рыбы… Мы ведь когда–то были и рыбами… Или почему нас радует зеленая полянка, свежая трава?.. Да потому, что когда–то мы были и травоядными…
– Вас послушать, – все с тою же недоверчивой улыбкой сказала Лина, – так человек сплошное животное…
– А что в том плохого, что мы животные? – задорно спросил Климов. – Что плохого в том, что мы способны ощущать, например, запахи, как животные. Видеть, как они, прислушиваться. Испытывать удовольствие от пищи, от полета, от купания в воде… Что в этом плохого? Наоборот, это здорово. Это хорошо, что мы, высоким слогом говоря, частица великого братства живых существ!..
– Да вы прямо поэт… – рассмеялась Лина. И все же по лицу ее было видно, что согласиться с его «животной концепцией» она не может, что у нее на сей счет иные взгляды. И потом, позже Климов еще не раз отметит: стоит ему заговорить вот так, с позиции «грубого материализма», как у Лины на лице появляется выражение, будто она знает то, чего Климову не понять во веки веков. И всякий раз это будет Климова слегка задевать и озадачивать…
Но это потом, позже. Пока же они продолжали кататься в Заячьем логу, и все было замечательно: и легкий, без ветра, морозец, и хорошее скольжение, и чистый, плотный – хоть пей его стаканами – воздух, и мощные, отсвечивающие бронзой, стволы сосен над обрывом, и голубоватый снег, – это было превосходно.
Поддавшись настойчивым советам Климова, рискнула скатиться с обрыва и Лина. Забралась примерно до середины склона, развернула лыжи, ойкнула и сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее понеслась вниз. И там, где склон резко переходит в горизонтальную площадку и как бы выстреливает тобою (Климов это знал по себе), Лина не устояла, дрогнула, ее тотчас же бросило на бок и понесло в клубах снега, переворачивая и кувыркая.
Климов даже глаза зажмурил. А когда открыл их, то убедился, что Лина жива и даже вон смеется. Подскочил к ней, помог подняться.
– Ничего, ничего, – уверял, ставя ее на ноги. – Ты просто молодчина, что решилась. Главное – насмелиться раз. Потом будет не так уже страшно…
– Как у меня кружится голова‑а, – нараспев произнесла Лина, снимая цветастую узкую варежку и вытирая ладонью мокрое лицо. – И как это интересно… – Она отвела со лба густые русые волосы и улыбнулась. Впервые, пожалуй, за все время их знакомства улыбнулась радостно и широко.
– Те, кто этого не испытал, – полжизни теряют! – уверял довольнешенький Климов, подбирая разбросанные Линины лыжи, палки, шапочку…
Потом принялся очищать от снега ее одежду и так старательно обихаживал ее плечи, спину, ноги, что Лина слегка запротестовала.
– По–моему, – говорила она сквозь смех, – ты чересчур усердствуешь…
– Чересчур! – шутливо возмущался Климов, с радостью отмечая это первое с ее стороны «ты». – Ничего не чересчур! Приятно будет, когда холодные струйки потекут по коже?.. Бр‑р! – передернул он плечами, будто эти самые струйки текли у него между лопатками.
Выяснилось, что у одной лыжи надломился–таки носок, и когда пошли обратно через лес, носок отвалился вовсе, и левая лыжа у Лины теперь то и дело зарывалась в снег.
– Так дело не пойдет, – остановился Климов. – Так мы и на другие сутки в город не придем… – Снял свою толстую, домашней вязки рукавицу, присел на корточки возле Лининых лыж и натянул рукавицу на конец сломанной лыжи.
– Ты думаешь – поможет?
– А ты попробуй…
– И правда, лучше стало, – удивилась Лина, более или менее свободно скользя по лыжне.
– Практика! – посмеивался Климов, снова отметив удивленно–заинтересованный взгляд своей спутницы.
А солнце уже пламенело между соснами совсем низко, и лес начал погружаться в сумерки, особенно в ложбинах. На высоких же местах на розоватом от солнца снегу лежали длинные синие тени от сосен, и лыжники скользили поперек этих синих и розовых полос, а большое красное солнце мелькало, катилось справа почти по самой земле.
Скользя вслед за Линой и грея время от времени зябнущую без варежки левую руку под мышкой, Климов нахваливал Лину: не хнычет, не жалуется на усталость, вообще держится молодцом, несмотря на столь долгий путь и сломанную лыжу.
– Так ведь я же как–никак спортсменка, – откликнулась Лина, и по тону ее чувствовалось, что она польщена. – Хожу в гимнастический зал. А там, знаешь, какие нагрузки! Ого!
– Приду как–нибудь посмотрю…
– Нет… – сказала Лина, замедляя ход и оборачиваясь. – Лучше не приходи. Ты думаешь – это так же красиво, как соревнования по телевизору? Нет. По телевизору – это результат. А сами тренировки… ничего красивого. Падаем, срываемся со снарядов, тренер сердится, в зале по том пахнет. Такой стойкий запах, знаешь, никак его не выветрить.
И снова заскользили вперед, и Климов, легко поднимаясь на пригорки и скатываясь вслед за своей спутницей вниз, может быть, в первый раз не любовался предзакатным заснеженным лесом, не рассматривал причудливо занесенные пни и коряги, а смотрел и смотрел на словно бы плывущую впереди девичью фигуру, на ритмичные движения и покачивания. Смотрел, и в нем крепло предчувствие – сегодня что–то должно произойти! Именно сегодня, именно в этот вечер!..
Немного поколебавшись, Лина согласилась зайти к нему. А когда она, уже без ботинок и шапочки, с распущенными волосами, удобно уселась в кресле и взяла со столика свежий «Советский экран», Климов, стараясь быть спокойным, запустил свою, неоднократно ранее обкатанную «машину». Замурлыкала из магнитофона «нездешняя» музыка, с кухни потянуло запахом свежесмолотого кофе «Танзания», из холодильника на стол перекочевали бутерброды, фрукты, конфеты, красивая бутылка сухого вина, – словом, опыта в «таких делах» Климову было не занимать. К тому же Климов не мог не заметить, что гостье явно понравился порядок и уют в квартире, что и музыка, и живые цветы произвели должное впечатление…
«Понравилось бы ей вино…» – от этой мысли у него замирало внутри и потели ладони.
Однако именно в этом «пункте» столь прекрасно запущенная «машина» и дала осечку. Пить вино Лина отказалась наотрез. Нет и нет! И как Климов ни убеждал, что выпить после лыж – самое то, что сухое вино – это же стопроцентный виноградный сок! Это же – тьфу – никаких градусов! – как ни рассказывал о технологии приготовления сухого вина, как ни объяснял, что означает слово «сухое», – гостья была непоколебима. Более того, она будто даже рассердилась, будто ушла в себя, глаза сделались неподвижные, а лицо как бы «захлопнулось», посерьезнело, похолодело.
Климов продолжал играть роль гостеприимного хозяина, подливал кофе, пододвигал коробку с конфетами, но внутри у него все кипело: «Нет, кого она все же корчит из себя! И тогда, в мастерских, и вот здесь… Подумаешь, не от мира сего!.. Подумаешь, особое воспитание!.. Зачем тогда поехала на лыжах? Зачем согласилась зайти?..»
– Ну ладно, не сердись, – вслух сказал Климов. – Вина больше предлагать не буду. Но можешь мне сказать – почему даже попробовать не хочешь?..
– Не хочу и все… У нас никто в семье не пьет. Никогда, – сказала Лина с гордостью в голосе.
– И даже папа твой не пьет? Который всегда в командировках, в тайге, в холоде?
– Да, и папа.
Климов чуть было не рассмеялся: «Рассказывай, девочка, сказки кому–нибудь другому, но только не мне!..»
Не рассмеялся Климов, но тем не менее произнес, покачивая головой:
– Не знаю… Но, по–моему, пьет твой папа, и пьет, скорее всего, неразвёденный спирт. С монтажниками со своими. И осуждать его за это… язык ни у кого не повернется. Такие условия, что…
– Нет! Я же знаю!.. – отрезала Зима, и глаза ее враждебно блеснули.
Видя такое, Климов замолчал, хотя абсолютная уверенность Лины в непогрешимости своего папы разозлила его почему–то больше всего. «Папочка, видите ли, у нее ангел!.. Да «ни в жисть“, как говорит Потапыч, не поверю, что такой «таежный волк“ не хлещет спирт! Правильно говорит Колька–столяр, что совсем не пьют только баптисты, которым якобы грешно пить. Это дома, наверное, «папочка“ трезвенник. Перед детьми, перед женой – как же!..»
Они молча и отчужденно спустились вниз, вышли из дома и пошли вдоль улицы; Климов нес на плече Линины лыжи. Постепенно досада в нем стала проходить, и он приобрел способность взглянуть на случившееся как бы со стороны. Теперь несговорчивость Лины не казалась ему таким уж плохим ее свойством, а свои замыслы и поступки в отношении ее не казались такими уж безупречными. Он даже слегка подтрунивал над собой: «Осечка, брат, у тебя вышла… Не на ту напал… Эк она опрокинула твою «стратегию“!..»
В подъезде Лининого дома под лестницей у батареи центрального отопления Климов и Лина задержались; Лина сняла варежки и положила руки на теплые металлические ребра батареи.
– Замерзли? – участливо спросил Климов и, накрыв ее руку своей, стал перебирать ее пальцы. Лина осторожно высвободила руку и, будто вспомнив о чем–то, грустновато улыбнулась.
– Ты о чем? – все так же тихо спросил Климов.
– Да так… Сережку вспомнила… – сказала Лина. – Он никогда не берет меня за руку… Хотя, я знаю, ему очень хочется…
– Это кто такой? – чувствуя внутри сосущий холодок и почти уже зная наперед, что она ответит, спросил Климов.
– Мальчик… Мы с ним вместе учились. С первого по десятый… Он тоже поступал в наш, но провалился… Хотя очень способный…
– Он тоже любит стихи?..
– Да. Конечно.
– И не любит технику?..
– Пожалуй, да.
– И спиртного в рот не берет?
– Никогда!
– Ну а тебя–то он любит? – с некоторым усилием спросил Климов.
– Я уверена… он сейчас сидит и ждет, – она показала куда–то вверх, что означало, видимо: где–то там, наверху, в их квартире сидит этот самый Сережка и упорно дожидается, когда придет его ненаглядная Лина. – Он тебя уже ненавидит. Я ему сказала, что мы идем кататься на лыжах…
«Ах вот почему она была хмурая, когда вышла из автобуса! Мальчик устроил сцену…»
– А ты? – опять с усилием спросил Климов. – Ты его… любишь?
– Он очень нравится папе и маме… – уклончиво ответила Лина.
– Странно как–то получается, – усмехнулся Климов. – Как при царе Горохе… Это ведь в старину родители решали, кого с кем поженить.
– А что, разве сейчас это плохо – слушаться родителей? – с вызовом спросила Лина.
– Да вообще–то, может быть, и неплохо. Но в таком деле… – Климов покачал головой.
– А по–моему, в любом деле, в любом случае слушаться родителей – это хорошо…
– Что ж, – сквозь зубы произнес Климов, – желаю, как говорится, счастливого брака с примерным мальчиком Сережей! – Повернулся и пошел прочь.
Когда уже взялся за дверную скобу, то или услышал, или ему показалось, но за спиной будто прошептал кто: «Ну что ты, Валера!..»
Не оборачиваясь, Климов на всякий случай сказал сердитым и глухим голосом:
– Как бы там ни было, но книжку этого японца ты мне обещала. А обещание надо выполнять. – И дернул на себя дверь.
Сделал десяток шагов и чуть было не повернул назад. Так захотелось повернуть, что ноги затоптались на месте, будто не хотели слушаться. Однако что–то подсказывало ему – нет! Ни в коем случае!
Он обошел вокруг дома раза три, хорошенько запоминая его, будто не дом это был, а крепость, которую предстояло брать, причем брать уже не приступом, а длительной осадой…
«А ты как думал? – спрашивал он себя, направляясь домой. – Ей двадцать лет, а она сидела бы и ждала тебя… Нет, брат, у таких девочек всегда хвост поклонников. За таких надо бороться, таких приходится завоевывать… Это тебе не одинокая, на все согласная холостячка Галя…»
И вдруг ему стало смешно. «Как ты «хлопнул дверью“! – смеялся он над собой. – Сделал этакий театральный жест… – Но в то же самое время краешком сознания проплыла и уверенность, что поступил он тем не менее правильно: – Если тебе твой жест видится смешным, то это вовсе не значит, что и она его восприняла так же. Вряд ли… Она еще не такая испорченная, как ты, она еще многое принимает за чистую монету…»
Придя к себе домой, Климов улегся было на кровать и достал с полки брошюру «Порошковая металлургия»; рассеянно листал брошюру, а сам перебирал в уме события дня. И то в нем росла уверенность: лоб разобью, но эта девочка будет моя! – то он отчетливо ощущал свое бессилие, свое отчаяние – ну, а что ты тут поделаешь? Если дружат они еще со школы, если папе и маме он очень нравится, этот Сережа, что ты поделаешь?..
Климов отбросил брошюру и начал ходить по комнате, жадно затягиваясь сигаретой. «Черт бы тебя побрал! – злился он при воспоминаниях об этом самом Сереже. – И преимущество–то у тебя всего–навсего, поди, в том, что ты еще «со школы“ да папе с мамой угодил, а вот поди ж ты!.. Такую девочку заполучит!..»
Злился Климов, готов был вступить в схватку, но в то же самое время и понимал – с кем «в схватку» – то… И как? И какие шансы на победу?
Никаких. Или почти никаких…
Бесило это покалывание где–то под сердцем, это ощущение занозы…
«Не хватало! – внутренне бушевал Климов. – Не хватало еще, чтоб из–за какой–то девчонки я терял равновесие!.. Терял голову!.. Да плюнь ты, плюнь!..»
Однако вспоминались слова Потапыча, вспоминались стихи той ночью, когда проводил ее, вспоминались сегодняшние лыжи, отряхивание снега, радостная белозубая улыбка, красивые движения скользящей впереди лыжницы, этот шепот: «Ну что ты, Валера!..» – вспоминалось это все, и хотелось отбросить любого, кто встанет на пути…
Но как ни кипел, ни бушевал в тот вечер Климов, как ни злился, ни уговаривал себя плюнуть на это дело, все существо его понимало – «влип». И оставалось Климову одно–единственное – переходить к «длительной осаде»…
