Текст книги "Я никогда не была спокойна"

Автор книги: Амедео Маттина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

В начале мая для подготовки к визиту лейбористской делегации в кабинете министра иностранных дел Чичерина проходит совещание. Присутствуют глава комитета по приему гостей Балабанова и Радек, который сразу начинает выдвигать невероятные предложения: резиденция, где остановятся англичане, должна быть роскошной, а в номерах должны стоять ликеры и вина. Анжелика пытается сказать, что в таком приеме нет необходимости, он только исказит российскую действительность. На самом деле большевики именно этого и хотят: очаровать лейбористов, поселив их в петроградском дворце Нарышкиных, экспроприированном у русской княгини и богато украшенном по этому случаю.

Такие «потемкинские деревни» действуют не на всех. В группе англичан Балабанова замечает необычного и обаятельного джентльмена. Его зовут Бертран Рассел, он профессор Кембриджа и участвует в поездке неофициально. Во время официальных встреч он отрывается от группы и ходит по городу, разговаривая с людьми напрямую. Так ему удается получить истинное представление о революционном блефе^[468].

У кембриджского профессора поэтическое видение мира, он не скован никакими рамками. Он превозносит современную психологию, «глубоко проникшую в океан безумия, по которому с риском для жизни проплывает корабль человеческого разума». Профессор утверждает, что климат и секс оказывают большое влияние на поступки человека, а развлечения и душевный покой делают его счастливым. По мнению Рассела, пришедшие к власти большевики не учитывают менталитет пролетариата, а их интересы не совпадают с интересами простых рабочих.

Остальные англичане не нравятся Анжелике. Она считает их снобами, они даже к ней относятся недоверчиво. Вообще ее голова занята только приездом итальянцев. На дворе июнь 1920 года. Делегация большая (семнадцать человек) и шумная, итальянцы постоянно спорят. В состав делегации входят Серрати и Вацирка – от руководства ИСП, Бомбаччи и Грациадеи – от парламентской группы, Д’Арагона, Бьянки и Коломбино – от Всеобщей итальянской конфедерации труда (ВИКТ). Среди участников также анархист Борги, представители социалистов из муниципалитета Милана и секретарь социалистической молодежи Луиджи Полано. Лига красных кооперативов из-за установления торговых отношений между Италией и Россией тоже направляет своих представителей.

25 мая итальянская делегация отправляется с миланского вокзала в коммунистическую Мекку. Премьер-министр Франческо Саверио Нитти предоставляет два вагона: он уверен, что поездка социалистов в страну бедняков и оборванцев станет лучшей антикоммунистической пропагандой. Отвечая в парламенте депутату-либералу Джованни Амендоле, Нитти язвительно заявляет, что от этой поездки представителей рабочих организаций можно только выиграть, поскольку они увидят, что «Россия в результате становления нового режима находится в самом бедственном положении»: это «пойдет на пользу общественному спокойствию в Италии»^[469].

Газеты пестрят нелепыми подробностями этой поездки. Предусмотрительные и мудрые итальянцы набили предоставленные правительством вагоны макаронами, ветчиной, томатным соусом, сыром, флягами с кьянти, маслом, сахаром, лекарствами, иголками, мылом и большим количеством свечей. Анжелика думает, что они привезли это для бедного российского населения. Но на самом деле, эту провизию итальянские товарищи привезли с собой, боясь остаться без еды и света в «земле обетованной».

6 июня 1920 года итальянцы приезжают в Петроград. Балабанова взволнована, она рада, что наконец-то может говорить по-итальянски и почувствовать «родной воздух». С улыбкой смотрит она, как они выходят из поезда.

Солнце уже садилось, и тени сумерек окутывали город, но фонари еще не горели. Казалось, красный цвет флагов хочет пробиться сквозь туман и в одиночку осветить улицы и площади, в одиночку встретить и проводить дорогих братьев по домам. Мне казалось, что эта напряженная торжественность, сотканная из страданий и надежд, передалась и гостям, она слышалась в самом ритме их шагов, пока они шли от поезда к автомобилям. Без шума и неуместных жестов, распевая революционные гимны, большая часть толпы последовала за нами к дому, отведенному гостям^[470].

И еще:

Я повидала много многолюдных сборищ и массовых манифестаций в России с красивыми знаменами, молодежными и военными парадами, манифестаций как радостных, так и траурных. Но ни одна из них не была столь спонтанной и единодушной, как те, что последовали за их приездом в Петроград^[471].

Объятия, слезы радости, военная музыка; солдаты и школьницы в белых шляпках выстроились вдоль дороги. На транспаранте на выходе с вокзала написано по-русски: «Братский привет дорогим гостям». Впереди идет Балабанова, платье до пят, в руках трость с белой рукояткой и наконечником. Рядом с ней Серрати, в очках а-ля Сильвио Пеллико^[472], с короткой щетиной на щеках и длинной на подбородке. Немного позади – Зиновьев, по обыкновению мрачный, Радек с лохматыми волосами и аккуратный Бухарин, коммунистический режим представлен на самом высоком уровне.

Эмма Гольдман вспоминает об этом дне совсем по-другому, с бесконечной горечью. Когда Анжелика приходит к ней в Зимний дворец, где она занята подготовкой передвижной выставки в российских провинциях, Эмма замечает, что ее подруга стала совсем другим человеком, «преображенной», восторженной, счастливой. Ее заграничные друзья приносят ей «дыхание, краски и тепло ее любимой Италии», в то время как здесь, в России, в этой холодной и жестокой стране, ее новая лучезарная жизнь оказывается обманом. Однако Анжелика не хочет признаться даже себе, что то, что она считала величайшим событием в истории, оказалось иллюзией, неудачей.

Зная ее, нетрудно было понять, насколько горьки были ее мысли по поводу неудачного и страшного политического опыта, совершенного над Россией. Но ведь сейчас приехали любимые итальянцы!^[473]

И сейчас это для нее главное. О приезде итальянцев Эмма рассказывает не так, как Анжелика.

На площади Урицкого люди устали от долгого ожидания. Многие стояли здесь уже несколько часов, пока из Таврического дворца не прибыла итальянская делегация. Церемония только-только началась, как одна женщина, бледная и худая, расплакалась, прислонившись к стене. Я стояла недалеко от нее. «Им легко говорить, – стонала женщина, – а мы весь день не могли поесть. Мы получили приказ под страхом лишения хлеба идти сюда прямо с работы. Мы с пяти часов на ногах. Нам не разрешили после работы пойти домой, чтобы поесть немного. Пришлось идти сюда. Семнадцать часов с кусочком хлеба и глотком горячей водой. Знают ли гости хоть что-нибудь о нас?» Речи со сцены продолжались, в десятый раз пели «Интернационал», моряки показывали свои фантастические номера, а клакеры кричали «ура». Я убежала оттуда. Я тоже плакала, хотя глаза мои оставались сухими^[474].

Гольдман безжалостна. Она приводит эпизод, который произошел в тот день, когда она пришла навестить Анжелику во дворце Нарышкиных, где жили итальянцы.

Я застала ее в смятении. Княгиня Нарышкина, прежняя хозяйка дворца, пришла просить серебряные иконы, которые принадлежали ее семье. «Только иконы, больше ничего не надо», – умоляла она. Но теперь иконы были государственной собственностью, и Балабанова ничего не могла сделать. «Ты только подумай, – сказала мне Анжелика, – Нарышкина, старая и нищая, стоит на углу и просит милостыню, а я живу в этом дворце. Какая ужасная жизнь! Я не могу, я должна уехать». Но Анжелика была связана партийной дисциплиной, она оставалась во дворце до своего возвращения в Москву. Я знаю: она чувствовала себя не более счастливой, чем изможденная, голодная княгиня, просившая милостыню на углу^[475].

Совсем другую версию мы читаем в газете Avanti! от 3 июля 1920 года под заголовком «Восторженный прием в Петрограде итальянских и британских делегатов социализма». Эта статья прислана из Лондона, ее написали, руководствуясь телеграммой, присланной двумя представителями Британской социалистической партии Маклейном и Квелчем. Вот как описывается в ней приезд делегации в Петроград.

На вокзале и вокруг него собрались, наверное, сотни и сотни тысяч людей. Играл оркестр, люди аплодировали; пришли матросы, солдаты и даже пожарные. Это был самый прекрасный момент в нашей жизни. Как только мы сошли с поезда, нас встретили товарищ Анжелика Балабанова и Зиновьев, они приветствовали нас от имени Третьего интернационала. Никогда в жизни мы не видели такой массы, такого восторженного народа. <…> Наши первые впечатления – у людей хорошее настроение и дети выглядят здоровыми. <…> Люди терпеливо переносят все лишения, но везде говорят, что война и блокада доставляют страдания и все ждут, чтобы в британском профсоюзном движении произошли подвижки.

Банкет во Дворце труда: речь Серрати, Д’Арагона, Бомбаччи, Маклейна; оркестр военно-морского флота играет избранные произведения из опер «Тоска» и «Паяцы» в исполнении русских артистов. «Пели народные песни и танцевали русские и итальянские танцы. Затем хор рабочих исполнил “Интернационал”. Мы легли спать в два часа ночи». Большой митинг у дворца Думы, почти тридцать тысяч человек, народ повсюду, речь Зиновьева переводит Балабанова, «которая, – пишут Маклейн и Квелч, – кажется, может говорить на всех языках». Еще митинги, посещения казарм и снова переводит «неутомимый товарищ Анжелика Балабанова».

Из России пишет журналист Вацирка. 21 июля в газете Avanti! публикуют статью, в которой он описывает Анжелику, невысокую, по-прежнему бледную.

Глядя на нас огромными черными добрыми глазами, она пожала всем нам руки, она была тронута и счастлива. Сегодня у нее праздничный день. Ощущая атмосферу дружелюбия и живого сочувствия, которая окружает нас, которая проявляется в вещах и в людях, мы угадываем горячее сердце этой русской женщины, влюбленной в социализм и Италию, как нежная мать может быть влюблена в двух своих детей, между которыми, даже если бы она хотела, она не могла бы выбрать. Она специально приехала из Москвы, чтобы впервые поприветствовать нас на русской земле. Специальным поездом она доехала до финской границы, откуда, как она знала, мы приедем. И теперь она не может найти слов, чтобы рассказать нам о своей радости, она то по-детски заикается, то широко улыбается. Дорогая, добрая, маленькая Анжелика, наша сестра, спутница в вере и борьбе! Здесь я делаю отступление, чтобы удовлетворить твое горячее желание рассказать рабочим, трудящимся женщинам Италии о твоей безграничной любви к ним, о твоем желании вновь их увидеть, пережить вместе с ними героическую борьбу. Твой привет, полный любви, пронесется по землям Италии, дойдет до деревень Романьи и откликнется среди шумных цехов Турина и Милана, среди цветущих деревень Ривьеры и на водах лагуны. И все они передадут братский привет пламенному пропагандисту, сплаву страсти и ума, который еще до того, как буря войны опустошила мир, символизировал ту глубокую любовь, которая связывала итальянский социализм с Россией, боровшейся за свою свободу^[476].

Вацирка описывает аристократический особняк, в котором они разместились:

…обставленный с роскошью: ковры, зеркала, все на своих местах. Они дали нам прекрасные комнаты, очень светлые. Мы со стыдом думаем о наших мерах предосторожности в вопросе гигиены. О наших упаковках с инсектицидным порошком, который мы привезли, об одеялах, даже простынях, и о нескольких герметичных костюмах, которыми глава Консорциума потребителей города Милана снабдил каждого члена миссии. Мы живем в абсолютной чистоте, все кругом прибрано, хорошо продумано. И это кажется нам самым невероятным в поездке^[477].

Вот как Балабанова располагает гостей во дворце Нарышкиных: максималисты на первом этаже, реформисты – на втором. Но Серрати не устраивает такое разделение. Он объясняет соратнице, что итальянцы приехали не для того, чтобы представлять ИСП и ее фракции: это нейтральная, аполитичная делегация, цель которой – наблюдать и высказывать объективное мнение. Однако у большевиков другие планы в отношении итальянских социалистов. Через три дня после их приезда Зиновьев просит Балабанову вызвать к себе максималистов Серрати, Бомбаччи и Вацирку. Анжелике кажется нормальной отдельная встреча с крылом партии, наиболее близким к ленинским позициям. Серрати же так не думает, однако редактор Avanti! не знает, что Ленин уже созвал второй съезд Коммунистического интернационала и хочет воспользоваться присутствием итальянских максималистов для раскола ИСП.

По пути из Петрограда в Москву Зиновьев приказывает прицепить свой вагон к вагонам «дорогих гостей» и вызывает итальянцев, чтобы спросить, как они относятся к съезду Интернационала. Съезду? Какому съезду? Серрати смотрит на Анжелику, та пожимает плечами: ей об этом ничего не известно. Редактор Avanti! поворачивается к Зиновьеву и напоминает, что он прибыл в Россию по другому поводу и не получал никаких полномочий от руководства ИСП на обсуждение и принятие каких бы то ни было серьезных решений. Зиновьев надеется, что Анжелика поможет ему убедить итальянцев, но здесь она полностью согласна с Серрати. Единственная возможность решить эту проблему – телеграфировать в Милан и просить руководство партии выдать ему полномочия. Так они и поступают. Однако Серрати сразу предупреждает: он никогда не отдаст свой голос за роспуск ИСП.

И вот они прибывают в Москву, их торжественно принимает в Кремле Ленин, а Анжелика организовывает для них трехнедельное путешествие по Волге. Но Бомбаччи и Грациадеи остаются в столице.

Выбор пал именно на этих двоих делегатов, потому что они были слабы и тщеславны и не способны устоять перед лестью и похвалой. Их принимали, им льстили в Кремле, бывшей резиденции русского царя, в такой обстановке, которая говорила о власти и деньгах!^[478]

Анжелика знает Бомбаччи и его слабости. Она считает его «сентиментальным и наивным человеком», «дешевое тщеславие» которого стимулировал оказанный ему прием^[479]. И правда, Николу «почтили более всех»: он был принят Лениным. Большевики «прекрасно осведомлены о соперничестве Серрати и Бомбаччи» и поэтому решили использовать последнего для осуществления своего замысла^[480].

Полная подозрений и дурных предчувствий, Анжелика уезжает вместе с остальными членами группы. Волга оказывает на нее благотворное действие. Это редкий случай, когда она может отдохнуть, ослабить свою политическую и революционную одержимость и предаться поэтическому настроению.

Волга, которую русский народ, а за ним следом и поэты, называли «матерью», матерью своей души, Волга, казалось, хотела оправдать это название даже перед нами, непокорными детьми и приемными (русских в группе было очень мало). Она была такой по-матерински доброй и величественной, торжественной и близкой, такой нежной и одновременно суровой, с ее ласковыми объятиями! В ее материнском лоне мы отдыхали целыми неделями, мы, которые годами не имели ни дня, ни вечера отдыха, мы, чьи мысли беспокойно блуждали в человеческом познании, решая самые трудные и смелые задачи, усложняя их, создавая новые, еще более трудные. Казалось, что в скитальческой жизни появилась передышка, предоставленная нашему беспокойному мышлению. <…>

Кроме агитационных выступлений, у нас были и другие обязанности, а еще мы посещали институты и мастерские, были на приемах и т. д. Но Волга, такая спокойная, с ее тихими, такими красивыми ночами; движение волн так совпадало с движением парохода, а ритм воды с ритмом наших сердец, что усталость исчезала, мелкие заботы и страдания тонули в воде; спокойное, уверенное, ритмическое движение парохода предвосхищало в нашем жаждущем сознании, в наших мыслях путь человечества, наше движение к выбранной цели. Казалось, бури стихли^[481].

Однако настоящая буря еще впереди. В Москве все готово к съезду Коммунистического интернационала. От Италии выдвинуты три делегата: Серрати, Бомбаччи и Грациадеи. Анжелика – делегат от Российской коммунистической партии, но без права выступать и голосовать. Она должна только выполнять функции переводчика и выполняет их три недели подряд. Ленин как всегда активен и бесцеремонен, он по обыкновению готов отмахнуться от любого выступления, если оно ему не нравится. Это кромешный ад, и Серрати, занимающий пост председателя съезда, ведет себя как смелый, прямой человек, преданный своей партии.

29 июля начинается обсуждение условий приема в Коминтерн – двадцать один пункт, написанный Лениным. Когда Балабанова читает и переводит пункт номер семь, она не может поверить своим глазам. «Разрыв с реформистами и центристами является важнейшим и безусловным требованием. Он должен произойти в кратчайший срок. Коммунистический интернационал не может допустить, чтобы такие отъявленные оппортунисты, как Турати, Модильяни и т. д., имели право выдавать себя за членов Третьего интернационала». Такова формулировка первого чтения, но список «отъявленных оппортунистов»^[482] оказывается слишком коротким, поэтому в него включают имена Каутского, Лунге, Рэмси Макдональда, Хиллквита и Хильфердинга. Однако быстро становится ясно: мишенью является ИСП. Двадцать первый пункт гласит: «Члены партии, отвергающие условия и тезисы Коммунистического интернационала, будут исключены».

Серрати просит слова. Анжелика знает, что перевод речи на русский язык будет означать приговор ее дорогому Джачинто, которого она так часто упрекала за дурной характер и резкость в обращении с людьми. Но в данном случае она убеждается в необыкновенном величии этого человека. Редактор Avanti! смело смотрит большевикам в глаза. Он говорит, что не понимает, почему постоянно упоминаются имена Турати и Модильяни: в Италии «любят тех, кто всегда ясно выражает свое мнение и никогда не предает свою партию». Это Италия, это настроения итальянского пролетариата, и «в том, что мы итальянцы, нет ни особого достоинства, ни недостатка, точно так же, как и у вас в том, что вы русские». Для Серрати здесь еще и вопрос жизнедеятельности партии: исключение Турати и Модильяни вредно. «Предоставьте, дорогие товарищи, Итальянской социалистической партии возможность самой выбрать момент для исключений своих членов».

Тут берет слово Ленин. Он нападает на Серрати, заявляя, что реформистское течение нетерпимо в партии, входящей в Коммунистический интернационал. Он предупреждает итальянцев о необходимости скорейшего созыва съезда и исполнения двадцати одного условия. Серрати заметно меняется в лице. Он повышает голос: «Вы всегда путаете меня с Турати и, может быть, специально!» Ленин отвечает: «Никто вас с Турати не путает, кроме самого Серрати, когда он его защищает». Балабанова переводит эти препирательства вплоть до последней реплики Джачинто: он объявляет, что голосует против каждого из двадцати одного пункта (в итоге он воздержался).

Редактор Avanti! «отказывается делать различие между социалистами, потому что все, рабочие и крестьяне, руководители и депутаты, реформисты и революционеры, внесли одинаковый вклад, в едином духе, в великое движение, которое привело к рассвету цивилизации и к завоеванию человеческого и политического сознания у разрозненного и уставшего народа»^[483]. До тех пор, пока реформисты сохраняют верность ИСП и не сотрудничают с буржуазией, Серрати не готов отдать голову Турати Ленину. Анжелика с этим полностью согласна. Она не выступает на пленарном заседании, но берет слово во время работы комитетов и, как бывший секретарь Циммервальда, напоминает, что настоящее различие существует между теми социалистами, которые выступали против войны, рискуя жизнью и подвергаясь тюремному заключению, и теми, кто вместо этого голосовал за военные кредиты. Это и есть та основа, на которой можно построить новый Интернационал; для ленинцев это абсолютно очевидно. Для тех, кто записывается в армию, действует своего рода «амнистия» за политические преступления, совершенные в прошлом. Точно так же произойдет несколько лет спустя с французом Марселем Кашеном, подозреваемым в том, что он привез Муссолини деньги французского правительства для финансирования его предательства и для издания газеты Popolo d’Italia. Этот самый Кашен в 1918 году отправился в Россию, чтобы убедить рабочих продолжать войну, и сейчас находится в Москве, представляя французских социалистов, его опекают и окружают заботой, в то время как к Серрати относятся враждебно и с подозрением.

У меня было такое чувство, что я участвую не просто в политической, но также и в личной трагедии, затрагивающей некоторых самых дорогих мне друзей. Джон Рид, который наблюдал за всем происходящим, явно разделял мои чувства. Для Рида […] эта трагедия состояла […] в понимании того, что он борется с системой, которая уже начала пожирать своих собственных детей. Его уход из Коминтерна символизировал его отчаяние^[484].

Русские хотят навязать свою организационную модель партии, представить советский опыт как единственный путь к революции, не принимая во внимание, что в Западной Европе иная политическая и профсоюзная традиция рабочего движения. У большевистской партии остался «неизгладимый след, оставленный гражданской войной: главной ее задачей стало совершенствование “штурмовых отрядов”, это было важнее, чем вливаться в массы»^[485]. Ленин хочет расколоть социалистические партии и держать на поводке множество мелких партий коммунистических, не вникнув, что это означает в такой стране как Италия, где уже свирепствуют отряды Муссолини. Серрати обозначает четко и ясно: то, что предлагает Ленин, не соответствует потребностям революции на Западе. Он говорит больше. В письме Владимиру Ильичу он указывает, что большевистская партия в количестве сильно выросла по сравнению с тем, что было до революции, но, «несмотря на строгую дисциплину и частые чистки, она не много приобрела, если говорить о качестве^[486].

В ряды вашей партии вступили все те, кто привык рабски служить тем, кто обладает властью. Эти люди составляют слепую и жестокую бюрократию, которая в настоящее время создает новые привилегии в Советской России. Эти люди, которые стали революционерами на другой день после революции, сделали пролетарскую революцию, стоившую народным массам стольких страданий, источником, который они используют для получения благ и власти. Они делают цель из того террора, который для вас был только средством^[487].

Ленин ставит на голосование свой двадцать один пункт, которые принимаются единогласно (Серрати и испанец Пестана, обвиненный в анархизме, воздерживаются). Закрытие съезда 6 августа становится началом крестного пути Серрати. Балабанова именно в этот день окончательно решает покинуть Россию и вернуться в Италию. Она не может больше терпеть диктатуру, которая хочет убить европейский социализм, которая направлена против «ее» ИСП и Серрати, самого серьезного и этичного человека, которого она когда-либо встречала. Но ей не дают разрешения на отъезд. Большевики не могут помочь итальянцам так, как может русская социалистка – авторитетный и достоверный свидетель закулисных махинаций в Москве, – которой Ленин постоянно повторял, что Италия не готова к революции, потому что не может выдержать напора капиталистов, не имеет сырья и не обладает жертвенным духом русских. Все это прямо противоположно тому, что он утверждал на публике.

Раскрытие этой двойной игры может привести к делегитимации находящихся под влиянием Кремля итальянских коммунистов, которых Ленин втайне недолюбливает. Например, Амадео Бордига, которого он называет «мелким буржуа», Никола Бомбаччи, которого в Италии считают главным ставленником Кремля, а в Москве за спиной его высмеивают за тщеславие и нелепые речи. «Сократите перевод речи этого бородатого дурака», – пишет Ленин Балабановой в одной из многочисленных записок, которые он передает ей во время съезда Третьего интернационала. «Не говорите мне об этом безграмотном дураке! Он идиот!» – восклицает Ленин, когда Анжелика дает ему прочитать заявление, в котором Бомбаччи называет его синтезом Маркса и Бакунина. И все же Бомбаччи оказывается очень полезен, чтобы переломить хребет Серрати. Этому способствуют его внешность и мимика, которые сильно отличают его от жесткого и сурового Серрати. Альфред Росмер, видевший его в действии, описывает Бомбаччи как обаятельного человека с бородой и волосами, «сияющими, как золото на солнце». На трибунах Бомбаччи выделяется «особой мимикой: у него величественные жесты и он движется всем телом», свешиваясь со сцены, «словно хочет броситься вниз»^[488].

Итак, Балабанова не может уехать с итальянцами. Она могла бы подтвердить слова Серрати, который, вернувшись домой, объяснил своим товарищам, что большевики показали недостаточную информированность о ситуации в ИСП и Италии. Она могла бы пересказать один эпизод, свидетелем которого была.

После съезда Коминтерна Бухарин и Зиновьев очень хотели, чтобы Бомбаччи и Грациадеи поскорее вернулись в Италию. Они должны показать, что находятся на переднем крае борьбы (в Италии рабочие уже заняли фабрики), в то время как редактор Avanti! все еще в «отпуске» в России. Оба российских лидера делают все, чтобы удержать Серрати, приглашая его провести несколько дней «отпуска» вместе. Но итальянец объясняет, что должен вернуться, потому что у него есть личные дела. И он рассказывает о займе, полученном от одного человека во время войны. Этот человек исчез, и Серрати начинает что-то подозревать: он думает, что это агент-провокатор, который теперь может обвинить его в том, что он находится на службе у полиции. Перед поездкой в Россию Серрати опубликовал в социалистической газете объявление о том, что он заложил у нотариуса денежную сумму, эквивалентную займу. И вот, как это ни банально, он должен вернуться, чтобы решить этот вопрос. Бухарин и Зиновьев смеются. «И поэтому вы хотели бы сократить свое пребывание в России? Давайте, оставайтесь!» – говорит первый. «Стоит ли, – замечает второй, – думать о таких пустяках? С нами, большевиками, случалось и не такое. Кого из нас не подозревали в том, что он немецкий агент? Об этом даже думать не стоит»^[489]. Но Серрати не поддается на уговоры и садится в поезд. При этом разговоре, происходящем на вокзале в Москве, присутствует Балабанова, которая не может расстаться с Серрати. Она сопровождает его до границы. 20 сентября 1920 года она в последний раз видит своего друга Джачинто. Анжелика возвращается в Москву «с душой, наполненной ностальгией по социалистической Италии»^[490].

Через несколько месяцев в ряде европейских газет появляется крупный заголовок: «Редактор Avanti! лидер ИСП, получает деньги от доверенного лица итальянской полиции». Сфальсифицированная новость приходит и в российское посольство в Риме через агентство печати. Когда Анжелика читает сообщения этого агентства в российских газетах, она думает, что «трусость, предательство и ложь не имеют предела»:

Это был последний удар, отразившийся на всем моем существе и последствий от которого не могли ослабить годы!^[491]

Во время съезда она прямо просит Ленина разрешить ей уехать, но ничего не может добиться. Более того, через несколько месяцев он хочет, чтобы она написала памфлет против Серрати, который в это время в своей партии ведет борьбу не на жизнь, а на смерть против коммунистов-раскольников под лозунгом «В своем доме решаем мы сами».

«Я против Серрати? Вы один можете написать такой памфлет, Владимир Ильич. Позиция Серрати – это и моя собственная позиция. Но вы прекрасно знаете, что Серрати – джентльмен, один из лучших социалистов, и в душе вы цените его и восхищаетесь им за смелость, с которой он нападает на ваши доктрины, ваши методы и на вас, но вы хотите скомпрометировать его в глазах других!»^[492]

Но не только итальянский вопрос толкает Анжелику на отъезд. В 1921 году происходят очень серьезные события. Крестьяне отказываются отдавать излишки и нападают на колонны с зерном, направляющиеся в голодающие города. Беспорядки в сельской местности множатся, и Кремль приказывает расстреливать целые семьи и сжигать деревни. Потрясением для Балабановой становится восстание рабочих в Кронштадте, последовавшее за подавлением демократии Советов. Десятый съезд КПР вводит единое руководство производством и назначение на профсоюзные и партийные должности высшим руководством. Однако некоторые большевики ставят это решение на обсуждение, в частности лидер металлистов Юрий Лутовинов и комиссар соцобеспечения Александра Коллонтай. Они вместе с Александром Шляпниковым возглавляют движение «Рабочая оппозиция».

На открытии съезда Коллонтай распространила среди делегатов брошюру. В ней содержался призыв к большей самостоятельности рабочих организаций, к большей демократии, к меньшей бюрократии: враги побеждены, чрезвычайное положение закончилось, теперь мы можем вернуться к порядкам 1917 года. Балабанова никогда не видела Ленина таким сердитым. Он ни с кем не здоровается. Он выходит на сцену и обрушивается на Коллонтай с ругательствами и даже намеками на ее личную и сексуальную жизнь. В частной беседе красный диктатор называет ее шлюхой. Ему никогда не нравились теории Александры о свободе и сексуальном равенстве, которые она применяет в своей личной жизни. Ленин вводит в семейную жизнь с Крупской свою любовницу Инессу Арманд^[493], но при этом считает мелкобуржуазным все, что касается частной жизни, чувств и эротизма. А Александра, как и Анжелика, убеждена, что революция покончила со всяким угнетением, в том числе и с сексуальным. Но вскоре наступает разочарование. Товарищ Владимир Ильич использует все свое оружие, чтобы уничтожить каждого, кто осмелится подорвать единство партии и ее военную дисциплину.

Во время речи Ленина Коллонтай остается бесстрастной. И столь же невозмутима она, когда выходит на сцену, чтобы отстоять свои аргументы. В эту минуту Анжелика восхищается спокойствием и самообладанием женщины, осмелившейся бросить вызов вождю большевиков, так же, как это сделал Серрати. Особенно она восхищается, когда Коллонтай приводит несколько примеров порочных методов против партийных «бунтовщиков»: например, «попытку отправить Анжелику Балабанову в Туркестан есть персики»^[494].

После съезда Коллонтай впадает в немилость: ее отстраняют от руководства женским коммунистическим движением. Эту должность предлагают Балабановой, но она теперь отказывается от любого участия в политической деятельности, жизни государства и делах Интернационала. Александру не исключают из партии, но удаляют из страны, назначив послом в Норвегии, Швеции и Мексике. Ее портрет убирают из помещений партии. «Когда мы впадали в немилость, наши изображения удалялись из группы достойных»^[495]. Там оставалась только Крупская.