Текст книги "Случайному гостю"

Автор книги: Алексей Гедеонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Несмелые пятна света касаются полированной поверхности шифоньера – полированного румынского дефицита семидесятых, и мутно гаснут на темной боковине огромного дубового дредноута напротив – старого, еще австрийского гардероба.

На нем я вечно исполняю акробатические трюки в поисках непонятно как там оказавшихся: «желоной кавы в шаром боняке»[80]80
  зелёного (не жареного) кофе в серой кастрюле


[Закрыть], клубков красной и синей шерсти, кошелька из «церы»[81]81
  кожи


[Закрыть], спиц, «тлустой, кухенной» книги с застежкой, очочника, «маленкой пуделки з-пуд хербаты[82]82
  коробочка из-под чая


[Закрыть], нет, не такой – иди пошукай ешче…» и прочего.

Так навсегда и осталось неразрешимой загадкой – как все эти вещи попали на шкаф?

В коридоре опять раздается всхлипывание и шморганье. Проснувшаяся, одетая, оттёртая и совершенно ничего не помнящая Вика с растерянной улыбкой говорит, глотая окончания слов:

– Ой, тётя Лена, спасибо, ой, а ведь ничего не болит, ой – я себя чувствую по другому… Там точно – все в порядке?

– В порядке, в порядке, – устало говорит бабушка. – В марте жди дочку.

– Ой, тётя Лена, – пищит Вика. – Я теперь, я… они все у меня!

– Молчи… – сурово говорит бабушка, – молчи обо всем, а то я и не знаю, куда она дальше пойдёт.

Вика шуршит дутой курткой, видно, что молчать ей не хочется.

– Ой, – рассеянно говорит она.

– На все добре, – отвечает бабушка и выталкивает Вику на галерейку. Щёлкает замок, Викина тень плывет вдоль окон.

– То я мушу[83]83
  и должна


[Закрыть] говорить «ой», – устало произносит бабушка. – Какая в ней злая воля, неадекватна…

Я придвигаю стул и лезу на шкаф.

…В этом шкафу все время происходит движение. Иногда он скрипит, а иногда откровенно громыхает барахлом. Шкаф, в общем, активно живет своей жизнью, как-то не очень совмещая её с остальной квартирой.

По ночам, если прислушаться, можно услышать тоненький смех или попискивание, а также нечто похожее на топот, от него шкаф еле заметно раскачивается. В самые глухие ночи, а особенно в волчьи месяцы, из шкафа доносится плач – очень горький и безнадёжный, иногда можно услышать и рычание – это Вакса сердится на шкаф и выражает свои чувства голосом. Потом она кашляет, все-таки в её возрасте рычать так долго трудно.

Внутри шкафа мне еще ни разу не удавалось обнаружить ничего интересного – только шмотки и коробки, пара старых чемоданов и мелкая рухлядь. Даже моли в нем нет и не было.

Тётя Женя подозревает во всем мышей. Лично я ни разу не видел ни одну плачущую мышь, да и смеющуюся тоже, а топот и посейчас кажется мне не совсем мышиной особенностью…

Тем не менее, тётя Женя отбрасывает любые иные толкования и борется с предполагаемыми мышами истово и неустанно.

В ход идут различные комбинации ядов, мышеловки и Вакса. Вакса недолюбливает шкаф и при непосредственной встрече обдает его или рычанием, или ледяным шипением, то есть презрением. Яды бесследно исчезают, что наводит меня на мысль о том, что в шкафу отрава превращается в драже и маленькие мыши собирают его в наперстки. В мышеловки попадается сама тётя Женя, когда навещает пальто, куртки и коробки с обувью, причём создается впечатление, что мышеловки ползают по шкафу и забираются вверх – в карманы пальто или в сапоги в коробках, а шкаф по-прежнему хихикает и трясётся в темноте.

Я придвигаю стул и лезу «на шафу». Пальцы привычно ухватываются за балясинку, ногой я упираюсь в вырезанную на передней стенке звезду с восемью лучами, потом в ананас, и вот я наверху. Здесь лежит специальный поисковый фонарик, он очень старый, но все еще ярок и его свет можно делать красным, а можно зелёным – это трофейная немецкая штука.

Щёлкнув выключателем, я несколько раз провожу лучом по кипам сваленных на шкафу вещей: здесь и целый ящик пластинок, и связки учебников, рулоны старой клеенки и коробки с мулине, и еще какие-то подозрительные мешки и мешочки. Коробка с цветной бумагой лежит поверх кипы отрезов. На коробке, в мутноватом луче фонарика, сидит маленький мышонок в красном колпаке, вокруг него игриво поблескивают пылинки.

– Привет, – робко говорит мышонок. От неожиданности я чихаю.

– Дай тебе Бог крепкого здоровья, – продолжает он.

– Спасибо, – говорю я. – А ты кто?

– Я Непослушный, – грустно отвечает мышонок. – Поэтому в шляпе…

– Так значит, есть еще и послушные? – озадаченно спрашиваю я.

– Их большинство, – отвечает мышонок и поправляет свой красный колпачок.

– Мне бы коробку с бумагой, – говорю я после минутного молчания.

– Да-да, пожалуйста, – торопливо говорит мышонок. Он слезает с коробки и аккуратно прыгает по рулонам ткани и учебникам.

Я протягиваю руку и беру коробку. Мышонок внимательно смотрит на меня агатовыми капельками глаз.

– Мне пора, – говорю я мышонку.

– Жаль, – отвечает он тоненько. – Я думал, мы поиграем.

– Но я тороплюсь, – виновато говорю я. – Приходи попозже, когда я лягу спать.

– Мне нельзя уходить далеко от замка, – говорит мышонок. – Лучше ты приходи, но только не приводи Хищника-Помощницу.

– Не знаю даже, о ком ты говоришь, – отвечаю я.

– Ну как же, она часто спит тут с тобой, в эти ночи нам не разрешают покидать башню…

– Хм, – говорю я. – Башню?

– Неважно, – говорит мышонок. – Приходи…

– Постараюсь, – отвечаю я и гашу фонарик.

– Пока, – тоненьким голоском говорит темнота.

– До встречи, Непослушный, – говорю я и лезу вниз.

ГЛАВА ПЯТАЯ

о старых дамах, обязательствах, полётах и зеркалах
С участием Вороновских и силы электричной
Прилагаются рецепты

Бабушка на кухне нервно препарирует яблоки. Они хрустят под ее карающим ножом. Окна открыты настежь: и в её комнате, и в кухне. В пепельнице дотлевает окурок. Холодно. О Вике ничто не напоминает.

– Лесик, – сурово говорит бабушка. – Ты решил ночевать на шкафу?

– Нет, на улице, – отвечаю я. – Там теплее.

– Ну, закрой, – милостиво говорит бабушка.

– Окна? – радостно спрашиваю я.

– И рот, – отвечает она.

Обдумывая, что бы такого достойного и сокрушающего сказать, я громыхаю рамами сначала в комнате, затем в кухне.

Закрыв последнее окно, я ставлю на место лимонную мяту и роюсь в комодике под телевизором – мне нужны ножницы и клей. Чёртик с солонки насмешливо наблюдает за мной, я показываю ему язык.

Бабушка, вырезав из яблок середину, заталкивает в них варенье, оно окрашивает ложку и её пальцы в кроваво-красный цвет, выглядит это зловеще. Затем выкладывает яблоки в высокую медную кастрюлю и начинает задумчиво забрасывать в нее специи: травки, зерна, листья; при этом бабушка еле слышно шепчет что-то себе под нос. Я замечаю давешнюю черную миску на столе. Вода в ней постепенно затягивается пеленой, пар тревожно светится красным. Потоки холодного воздуха проносятся позади меня и по ногам, серая скатерть идет морщинками, занавески колышутся, обрисовывая смутные очертания фигур, прячущихся за ними. Колокольчик, что висит на одном из окон, удушенно звякает.

Дар просится на волю и воцаряется в нашей выстуженной кухне.

Я нашел клей, разыскал ножницы и сажусь за стол, начинаю неторопливо вырезать из красной и желтой бумаги полосочки – потом их надо будет сгибать и склеивать, все это будущие бумажные цепи. Бумажки шевелятся от небольших вихрей, снующих по полу и над столом – это они – призраки Рождества… Гости.

Является Вакса, она вспрыгивает на стул и сладко потягивается, выгибая спинку дугой. Ее интригует шуршание маленьких бумажек на столе, гости не интересуют кошку вовсе.

– Вижу вас насквозь, – сообщают зелёные кошачьи очи.

Черная миска и бабушка занимают нашего хищника гораздо сильнее.

Свет гаснет. «Холодильнику хана», – мрачно думаю я.

Я успеваю увидеть, как бабушка вынимает Сиренку из ворота и колет булавкой ладонь – по линии сердца, в бурлящую воду, стекает кровь, напоминающая давешнее варенье.

Тёмная капля гулко падает в миску, вода в ней вскипает, выбрасывая космы разноцветного пара, бабушкино бормотание сливается в странно звучащий речитатив, Вакса, на своем стуле, время от времени нервно подергивает лопатками – по черной шерсти пробегают еле видные голубоватые искры.

Кухня заметно смещается влево, вся в целом и всеми предметами в отдельности. Ее освещает неровный красноватый свет.

Дар, выпущенный на волю, заставляет воду в миске булькать, кухня окончательно перекосилась и намеревается перевернуться кверху килем; тени толпятся в её углах, явно растерянные происходящим. Больше всего меня удивляет, что все предметы находятся на своих местах, словно привыкнув кувыркаться изо дня в день. Не звякнули ни склянка, ни ложка.

Тянет всем иным, что дар несет с собою – курлычут в сером пустом небе гуси, жалобно звенит мой колокол.

Ангел-молчальник, сложивший руки на груди, оборачивается вокруг своей оси, бронзовые кудри треплет стылый ветер на мосту.

Сквозь существующие стены, тени, пятна света, сквозь равнодушную мебель, перестоявшую почти две эпохи и три смены режима, проступает совсем иная обитель – низкая комната, стены из дикого камня, фахверковые балки на потолке, прямо из стены растет сук весь в крупных чуть розоватых цветах: «Яблоня? – думаю я, – зимой?» На суку спит, нахохлившись, ворона. Гудит прялка; за ней виднеется высокая сутулая фигура, сидящая на древнем, вросшем в пол стуле, словно на троне, освещенная камином, в котором брызжут зелеными и красными искрами буйные пряди пламени.

– Колдовской огонь! Настоящий, – восхищаюсь я.

Под столом, по-кошачьи свернувшись, лежит белая собака с красными ушами.

Вакса в лазит на стол и неотрывно смотрит на пламя в той комнате, глаза ее разгораются ответным огоньком цвета наперстянки. Кошка оглушительно мурлычет.

– Я прошу совета, – сдавленным голосом говорит бабушка. Прялка продолжает гудеть. Женщина за нею – безучастна.

– Я, я… нижайше прошу совета, – говорит бабушка. Я смотрю на нее потрясённо – по бабушке всегда чувствовалось, что гордыня – непреодолимый грех. И вот так – «нижайше прошу». Воистину – унижены будут гордые…

У меня вываливаются из рук ножницы и с лязгом падают, вначале на стол, а затем на пол.

Женщина за прялкой с силой толкает колесо, поворачивается к нам, откладывает веретено и встает со стула; за её спиной виднеется низенький длинный стол – он уставлен игрушками и маленькими чашечками.

– Так ты, – говорит бабушке высокая, сутулая старая женщина, – просишь совета?

Бабушка, высокая, старая, но нессутулившаяся, кивает в ответ.

Женщина делает шаг по направлению к нам и видно, что она сильно хромает. Она подходит ближе, и кошка передвигается ко мне почти вплотную и перестает мурлыкать. Женщина переступает дрожащую черту, где наши вишнёвые доски и домотканные половики смыкаются с камышом на ее полу и говорит:

– Я не даю советы даром.

Бабушка вскидывает голову.

– Считай, я уплатила аванс, – говорит она, и в голосе её тлеет ссора.

Я узнаю в прихрамывающей высокой даме снежную фигуру с Ормянской.

Кошка перебирается мне на руки и издает какое-то хмыканье, женщина подходит к столу.

Чёрная миска подпрыгивает и начинает вращаться в воздухе, исторгая клубы пара. Женщина втягивает его носом и говорит:

– Не пожалела крови… Своей… То-то я удивилась – как это ты меня дозвалась…

Я поднимаю ножницы и зачем-то щелкаю ими, кошка вонзает мне в руку когти, и я тихонько сиплю. Обе дамы поворачиваются ко мне, глаза их темны. Лица похожи. Гудит прялка, огонь пускает разноцветные искры, крутится над столом миска, увлекая за собою космы пара.

Женщина говорит бабушке:

– Ты стала такая неуживчивая… Я слышала жалобы.

– Возраст, – мрачно произносит бабушка. – Раздражает шум.

– Это да, – говорит женщина. – Слушать тишину они разучились.

Они обе вздыхают. Я вижу, как наша кухня окончательно перевернулась, и с полом, крытым камышом, теперь граничит наш потолок. Мне становится нехорошо, и в голову лезут мысли про пенки от молока.

– Его отдать не хочешь? – насмешливо говорит дама и показывает длинным узловатым пальцем в мою сторону. До меня долетает жалобный детский плач, вначале один голосок, к нему присоединяется еще несколько. – Всё разрешится.

– Еще чего, – говорит бабушка. – Ты и так позабирала почти всех.

– Ты в последнее время держишь руку Остары и думаешь, я ничего не вижу, да? – спрашивает одна старая женщина другую.

– Я, – говорит бабушка, – Мать… и служу Матери. Я встречаю, провожают другие.

Воцаряется молчание. Сгущается темнота в нашей части кухни. Донными рыбами серебрятся в ней Гости. Кошка пробует мурлыкнуть.

– У нас слишком старые счеты, – говорит бабушка. – Сейчас мало времени, я в тотальной десперации[84]84
  в отчаянии


[Закрыть]. Ну помоги же мне.

Оглушительно лопается полено в ином камине, вылетает вихрь разноцветных искр. Ворона на суку ерошится и недовольно каркает.

– Время? – озабоченно произносит бабушкина визави. – Вам всё еще его не хватает? Вы так продлили день своим новым светом, скоро Йоль станет вам ни к чему. А все стонете. Мало им…

Она морщится и трогает бедро рукой.

– Ну ладно. Я тут болтаю, а у меня много дел. Дама оглядывается, из ее косы вниз на пол выползает змея и струится к камышам.

– Ты просила совета, хотя, на мой взгляд, не очень-то и нижайше… – что ж… я его дам.

Она опирается обеими руками на стол и, становясь похожей на старую хищную птицу, хрипло изрекает:

– Виной всему эти твои трюки тогда, на Мабон. И заметь, я ведь говорила тебе тогда, с самого начала… И вспомни, что ты мне сказала?

– Берта, я прошу, – в бабушкином голосе является трещина, бабушка как-то бессильно садится на стул. – Я уже получила по заслугам, до того ж… мальчик тут…

– Если б только один, – неожиданно потеплевшим голосом говорит хромая дама. – Это всё, Геля, личная выгода, всё она.

Бабушка вскидывает на нее глаза. Старая дама перебрасывает длинную седую косу со спины на плечо и покашливает.

– Ну так и быть, хоть бы ради Анаит! – ворчливо говорит она и творит рукой нечто похожее на покореженное Н. Следы от ее руки инеем проступают в воздухе. Иней обращается в пар и смешивается с паром из миски.

– Уж очень прошу тебя, – и дама окидывает кухню взглядом, – нет, всех вас. Сообщите при встрече вашему… гостю, что он в этот раз превысил все полномочия и скоро доиграется. С этими его… штучками. Не люблю…

Пар свивается в тонкий клубок и оборачивается большой белой розой, роза печально левитирует над столом, затем мягко опускается на скатерть.

– Я пошла, – говорит женщина, и как-то меняется в лице, еще раз осмотрев кухню. – Не буду прощаться, пожалуй… с вами тремя. Да нет, вас тут много… кровь притягивает, Гелена. А с цепями – одобряю, чем скорее, тем лучше – тут слишком много магии. Приберись.

Она вновь перебрасывает косу обратно, на спину.

– Давненько я так долго не говорила, – резюмирует дама, – со смертными.

Сильно прихрамывая, она идет к себе: хрустит камыш, среди его стеблей мелькают змеи, ворона на суку вскидывается: «Он в ином…» – кричит ворона неразборчиво.

Внезапно где-то насмешливо и длинно звучит дудочка. Собака настораживает красные уши и вскидывает голову, глаза её отливают нехорошим светом падающих звезд.

Кошка поджимает лапы и нервно фыркает. Изображение комнаты с прялкой медленно истаивает.

С размаху кухня возвращается на место, вода из черной миски, а точнее пар становится дымчатой фигурой – одетый в красное и жёлтое кривляющийся фигляр с дудкой.

Я бросаю в него солью и он, окруженный вихрями холодного воздуха, растворяется в воздухе с явной неохотой.

– То он Гость? Флетниста? – потерянно говорит бабушка. – Знова? И что это с розой? Аллузия?

– Мне тоже кажется, – говорю я, зловеще клацая ножницами. – Пора внести ясность. Все так туманно…

– Мгла? – недобро произносит бабушка, поднимаясь. – Тебе неприятна мгла? Направде? Ну то небольшая неприятность, – она берет кувшин. – Потерпи трошку.

И она торжественно заливает яблоки в кастрюле вином. Чёрная миска на столе испускает некий шепот.

– Их, – говорит она, – вайнэпфели – ну, яблонки в вине, любила Сисси, – бабушка вздыхает. – Сама готовила, когда грустила.

– Так ли грустно быть императрицей? – спрашиваю я. – Ничего не надо делать.

– Ну, я никогда не пробовала, – раздумчиво отвечает бабушка. – Но согласись. Есть в перчатках каждый день, жить в зимных[85]85
  холодных


[Закрыть] залах. И то только для початку, а все те люди в палацах, а регламент, а сканпый монж[86]86
  скупой муж


[Закрыть], а та люта свекра? До того ж, – бабушка вздохнула, пересыпала в кастрюлю цедру из чашки и помешала яблоки, – она утратила сына…

«ЭПФЕЛИ» (яблоки императрицы)

Когда Сисси бывало грустно, она только их и ела…

На 4 порции: 4 яблока, 4 столовые ложки малинового варенья, цедра 1 апельсина, орехи.

Очистить яблоки от сердцевины и от кожуры на 1/3, остальную кожуру проткнуть вилкой, чтобы она не сморщилась.

Положить их в глубокую сковороду, налить на дно немного воды. (Есть рецепт: вода с вином – наверное от грусти…)

Соединить малиновое варенье, апельсиновую цедру, орехи и начинить яблоки. Накрыть крышкой и готовить 25–30 мин. Затем, посыпать сверху сахаром и заглазировать в горячей духовке.

Судок с яблоками бабушка отправила на по локон ник. Поминая королеву апостолов, утрамбовала уже приготовленное в холодильник.

Я продолжаю щелкать ножницами и выделываясь, затягиваю ломким голосом «Миллион, миллион, миллион алых ро…»

– Ну, добже, добже, – быстро говорит бабушка. – Я все скажу – або не ту пьосенку.

Она отодвигает мои бумажки в сторону, освобождая половину стола, и отходит в тень – к буфету, из-за него она достает здоровенную доску; в темноте она с ней похожа на Роланда со щитом.

– Одна из самых ненавистных для тех вещей на свете – запертая дверь – говорит она, являясь из темноты и укладывая доску на столе.

– Для того, чтобы пробить дверь, в ход идут все способы паянки[87]87
  пауки


[Закрыть], такие мерзотные з крыжем[88]88
  крестом


[Закрыть], затем те: рыжие с вусами, ну русские… нет прусские – каралучи, но ты говоришь на них – тараканты, крысы, милициянты, поштары, галки, та инне нечисте, – подводит бабушка итог и извлекает из буфета мешок с мукой.

Я молчу и боюсь лишний раз вздохнуть, чтобы не сбить бабушку с нужной ноты и не услышать что-то вроде: «То тебе зарано». Или: «Ну вдосталь, иди спать».

Бабушка посыпает мукой доску на столе, – в который за сегодня раз белая пыльца вьется над любопытными Ваксиными ушами – привлеченная хозяйкиным голосом, кошка подобралась поближе и, оглушительно мурлыкая, уселась у бабушкиных ног. Потрясенная очередным коварством, Вакса громко чихает и скрывается в бабушкиной комнате.

– Тераз протряхнет футра[89]89
  сейчас отряхнет меха́


[Закрыть] и вернётся, – говорит бабушка и смотрит на меня задумчиво.

Она опять оборачивается к буфету раскрывает его и прямо в баночно-мешочное нутро кухонного креденса говорит глухо и тяжело:

– Один из тех охотится, Лесик, за тобой, з дня рождения… В том есть и моя вина. Он нашел доступ. Для него нет закрытой двери. Такое.

Бабушка двигает банки в буфете, ветер стучит ставнями на чердаке, я вдавливаю ножницы в ладони, мне становится больно. Прижимая к груди две банки и мешочек, бабушка захлопывает створки и оборачивается назад к столу, волосы падают ей на лицо, и я не вижу ее глаз. Бабушка подходит ближе и ставит пакеты и банки на стол.

Тишина становится сухой, звонкой и нестерпимой, знание подкрадывается ко мне серой тенью.

– Девять кубков, – хрипло говорю я и кладу ножницы на стол, на ладони остается темно-красная вмятина. – Трижды три… Это как-то связано с третьим? С тем, как я родился?

– Можно сказать и так, – легко соглашается бабушка, она достает из пакетов и банок орехи, изюм, цукаты оранжевого и красного цветов, курагу, какие-то пряности, горсть сухой малины, высыпает туда же дольки яблок и рассеивает это все по доске вперемешку с мукой, лица ее я по-прежнему не вижу.

– Начало тут было давне, – сказала бабушка и начертила руну Кано на муке, затем стёрла её. – Даже, збав Боже, кармичне. Ты слыхал ту даму….

Бабушка звучно кашлянула и быстро поглядев через плечо, отчеканила:

– Хоть меж нами – то не агримент! Такое…

– Аргумент, бабушка, – говорю я, беря дольку яблока.

Бабушка смотрит на меня печально и вздыхает:

– Лишь бы спорить, – говорит она, на выдохе.

– Аргумент, Лесик, то газета. Я говорю «агримент» – то згода принципова – ну, согласие. Тут что-то з глубин, какая-то гра лосу[90]90
  игра судьбы


[Закрыть], бесконечные фортуны жарты[91]91
  шутки фортуны


[Закрыть] – продолжила она и нарисовала Тау – ключ восхода и тайных знаний. – Через кое-чью болтливошчь стал в известности мой задум, вас пришли тарговать, и я спасла одного тебя. Так стался выбор, лос и жарт…

Она подняла голову откинула волосы назад и сказала резко:

– И маму… тебя и маму – сын не должен быть без мамы…

Воцарилась тишина, бабушка повела ладонью по мучному полю – ягоды и орехи сложились в фигуру ангела молчания. Бабушка кашлянула.

– Но тем было обмаль, особливо однему. Он давно тут шастает, вокруг нас, ешче с той жизни… И я… – она стёрла Тау и ангела… – И я… – И он… Пришлось отразить атаку… Но я… я не зважила его подлость. Такое глупство…

– Когда тебе было шесть, – сказала бабушка, лампочка моргнула и на мгновение в кухне стало совсем темно. – Когда тебе было шесть… Паментаешь ту врону? – неожиданно спросила она.

– Ворону? – переспросил я, и вот тут-то знание показало себя во всей красе. По кухне пролетел ветерок, воспарила над столом черная миска в смерче красных и желтых бумажек, я непроизвольно вытянул руки… холодная вода неслась мне навстречу, венок из розовых цветов кружился в пенном омуте.

– Ну что ты опять забыл здесь? – сказал ангел, холодная бронзовая рука держала меня за пояс, я увидел, как в реку медленно падают мои тапки – безрадостно они канули в шумную воду.

– Сколько раз можно предупреждать? Мост опасен, как опасны все, кого ты тут встретишь, – продолжил он, перебрасывая меня через балюстраду на парапет – ногам сразу стало холодно – каменные плиты вытягивали тепло.

– Иди, иди, – сказал ангел, зеленоватые крылья его дрогнули, прозвенев мягко.

Я послушно отправился прочь. Подпевая северному ветру, проплакали в вышине гуси. Под ноги мне лихо спикировала игральная карта – трефовый валет.

«Чужестранец!» – подумал я и очнулся на кухне. Бумажки, нарезанные мной, аккуратно лежали на столе. На тахте, уютно свернувшись клубком, спала Вакса.

Бабушка, деланно равнодушная к происходящему, достала из холодильника похожий на глину кусок дрожжевого теста и принялась раскатывать его поверх рассыпанных по муке сладостей.

– Оденься в сухое и выпей узвару, – сказала она. – Что то за бланка? – спросила она резко, и руки её замерли в мучном облаке.

Я поглядел на стол – посреди полосок желтой и красной бумаги валялась мокрая карта, черной кляксой улыбался на ней трефовый валет. Иноверец. Странник. Аноним.

– Мне было знание, – сказал я.

ШТРИЦЕЛЬ

Торунский пряник (для краковской панны в варшавских башмачках).

Выпечка из сдобного дрожжевого теста с изюмом и пряностями. Пекут его не в куличной вертикальной форме, а в виде батона, положенного на кондитерский лист – горизонтально.

При изготовлении штрицля изюм, цукаты, орехи рассыпают по подпиленной мукой доске и поверх их тесто сначала раскатывают, а затем скатывают рулетом; благодаря этому все элементы начинки распределяются по штрицлю равномерно и без затруднений.

Мы склеиваем бумажные «ланьцухи» – цепи. Какие бы они не были – хоть из опилок, в их силах исковеркать магию, любую.

Мы оба боимся вторжения.

Вакса боится, что в один непрекрасный день вся еда исчезнет, и поэтому она с чавканьем уплетает кусочек курицы.

Мы клеим метровые цепочки с двух сторон. Бабушка выдавливает из себя слово за словом. Телевизор показывает нам «Карнавальную ночь». Происходящее в нем несколько не вяжется с бабушкиным рассказом. Леночка хмурит беспечальный лобик. Бабушка будто клещами тянет из себя фразу за фразой.

– Не хотела б называть имена. Ты же понимаешь, следы сплутованые… Но те всегда беспощадны, Лесик. Завше. И они хитрые, власьне. Не буду удивлена, – говорит бабушка, ловко склеивая цепочки. – Если все то подстроено. Те охотятся на таких как ты. Я говорила уже…

– Когда вы говорите «те», бабушка, это они или не они? – спрашиваю я, прерывая её монолог. Воцаряется недобрая тишина, в недрах буфета что-то тренькает. Бабушка поднимает очки на лоб, кладет цепи на стол и поддёргивает рукава.

С укоризной на меня смотрит даже Огурцов из телевизора. Вакса подавилась и принялась натужно кашлять.

– Раны Господни, – выдыхает бабушка, зловеще раздувая ноздри, бумажки разлетаются над столом словно мотыльки. – Оферма!!! Файталапа холерна!!!

«Какие интересные слова!» – думаю я, опасливо отъезжая на стуле подальше.

Вакса проглотила свою курицу и смотрит на меня, не моргая.

– Я втомилась пояснять азы. Незгула[92]92
  бестолочь


[Закрыть]! «Те», – говорит бабушка. – То мордерцы и вумурты. Демоны. Наши страхи. Всяки хмуры и химера. Такое.

– А они? – спрашиваю я, заранее зная ответ. Бабушка смотрит на меня укоризненно, она тянет цепочку из бумаги на себя – в телевизоре, ещё молодая и обаятельная Гурченко поёт про пять минут. Цепь мелькает разноцветной змейкой и шуршит, является Вакса – протягивает лапу к пестрой цепочке, однако отдергивает и трясет ею, словно вступила в воду.

– Ты какое отношение имеешь к магии, Вакса? – удивленно спрашиваю я.

– Прямое, – говорит бабушка и собирает со стола все цепочки. – Они… их, Лесик, мы с тобою видим каждый день. Почасту. То души, чаще невпокоённые. Я тебе говорила миллион раз. Такой наш Дар. Двойной зор. Я говорила… А ты веселился. Бери табореты и пойдём, буду давать команды.

– Когда уже будет наоборот? – спрашиваю я, припрыгивая за широко шагающей бабушкой. Подобно шлейфу за ней летят бумажные цепи, замыкает шествие Вакса, она волнуется, и усы её подрагивают.

– Наодврут? – спрашивает, украшенная цепями, словно новогодняя ёлка, бабушка в самой дальней комнате. Я ставлю на стол одну табуретку, залезаю на неё и отвечаю, цепляя бумажную цепочку на карниз.

– Да!! Когда я буду командовать!!

– Левее, выше… еще выше, – говорит бабушка, потом отходит на два шага и замечает. – Криво, но не погано. Лезь на комод, я пострахую. Командовать, Лесичку, ты будешь лет через пятнадцать.

– Кем? – волнуясь, спрашиваю я, цепляя цепь над тёткиной тахтой.

– Бог даст, вухами, – невозмутимо отвечает бабушка. – Жебы они найперве слушали, а затем давали работу языку.

Бабушка торжественно переходит в соседнюю комнату, цепи шуршат по полу. Я иду следом.

Мы оковываем бумажными узами полки с керамикой, стол, карниз в комнате. Цепи красиво колышутся в темноте, из шкафа доносится нечто похожее на приглушенную музыку и слышен едва различимый топоток. Вакса на ходу поворачивает морду и коротко рычит, хвост ее распушивается и изгибается дугой. Бабушка замедляет шаг и подходит к шкафу вплотную.

– Спокуй! – грозно говорит она в его двери и… поворачивает звезду, восьмиконечную звезду, которой каждый уважающий себя мебельщик всегда стремился украсить свое изделие – шкаф, буфет, тумбы стола, корпус напольных часов.

«Все вернутся, – говорили звёзды, смутно помня о Вертебе. – Все, кого носит по тёмным волнам житейских морей, все кто заблудился в туманах ложных троп; все, кто покинул спасительную сень крова – все они придут на свет наших лучей».

Однако возвращались немногие…

– Спокуй! – повторила бабушка, помолчала, затем поддёрнула рукава и раздув ноздри заметила. – Непрерывна ароганция[93]93
  дерзость


[Закрыть]! Кара неминуча! – с этими словами она ухватила безмятежную Ваксу поперек брюха и, открыв створку шкафа, закинула ошалевшую кошку в переплетение курток.

Створка захлопнулась. Из шкафа долетел тоненький многоголосый визг.

– Такое! – сказала бабушка. – Будут скромнейше. А то, просто-таки, Версаль в шубе. Развели меноветы.

Я предпочел ни о чем не спрашивать. Все-таки Ваксу бабушка знала давно, и вот так – в шкаф, а я появился позже…

Мы переходим в переднюю, я грохочу табуретками в закутке, ставлю их одну на другую и украшаю желтой шуршащей цепочкой дверь в кладовку. На двери вырезаны черточки и литеры – Z.1941.135, чуть ниже – G.1941.134. и еще ниже – V.1941.130.

В каждом доме есть кладовка. И у каждой кладовки свои взаимоотношения со временем. Возможно, что грозному Тору следовало бы выставить на поединок с Элли кладовку.

Вот кто бы тогда упал на колени?

В кладовках обитают самые цепкие вещи – из тех, что вовремя убегают, повизгивая, в самые дальние углы квартиры, изо всех сил цепляются там за полки, плинтусы, антресоли – и все это для того, чтобы только не попасть на помойку.

Они обладают древним знанием обрастания – каждая из этих вещей: старая кофта, стоптанные сандалии, незастегивающиеся портфели и сумки, набойки, клеёнка, слежавшаяся еще до нашей эры, леска, спутавшаяся при рождении, припой, окаменевший фиксаж, банки – особенно банки. Оказавшись в укромном пыльном углу, одна притягивает как минимум три себе подобных, те – следующие три, и так до бесконечности.

Никогда не знаешь, что первым выпадет из нашей кладовки, если неосторожно прикоснуться к ее двери, и дай Бог, чтобы это был всего лишь «шарый боняк»[94]94
  серая кастрюля


[Закрыть] или швабра.

В общем, стоило мне взгромоздиться на табуретную пирамиду, а бабушке пуститься в увлекательное повествование о том, что именно те делают со своими жертвами в период от святой Люции до Трёх царей, и почему не надо в это время поворачивать за любую церковь против солнца и особенно не следует появляться на улице после заката, как в кладовке что-то загрохотало. Я успел повернуться к опасности лицом – и напрасно. Дверь кладовки отворилась и со всей дури мне по лбу угодил карниз для штор, стоявший в ее глубинах уже лет тридцать безо всякого движения. Я, пораженный такой подлостью до лязгнувших зубов, покачнулся, замахал руками и ткнулся носом в угодливо вылетевший из распахнутого чулана таз для варенья – раздался гул и звон.

Из носа у меня хлынула кровь. И мне стало понятно, чего так боялась бабушка. Дальнейшее я помню нетвердо.

Как сказала старая дама из устланной камышом комнаты, кровь притягивает. Необязательно бинт или вату. Кровь, отданная добровольно, имеет силу, противостоять которой трудно, если вообще возможно.

Кровь хлынула добровольно и обильно. Я увидел тёмные следы от капель на рубашке, домашних брюках. На лбу у меня выросла ощутимая шишка. Я потрогал ее, стало больнее – я рассердился.

Бабушка вскинула руки – словно попыталась о чем-то попросить… Защищалась – понял я позже.

– Чтоб вас покорёжило!!! – пожелал я карнизу и его весёлым друзьям. По телу прошла приятная истома. Волна тепла и счастья, если это можно так назвать.

Дар получил полную свободу, да еще какую! Я легко оттолкнул от себя мост, его серые плиты дымом рассеялись в нашей прихожей. Колокол звякнул еле слышно и стих.

Многое открылось, сопровождаемое соленым привкусом. Я увидел тёток с кузенами и радостно поприветствовал их; хихикнул, глянул, как они закрутили головами, так и не поняв – кто звал? Я дунул на пол – пол стал прозрачным, и я увидел наших соседей Вороновских – они мрачно поглощали картошку в мундирах. На доске стояла миска с солеными огурцами и еще одна – с килькой. На маленькой досточке, укрытая вышитой салфеткой, лежала початая буханка. Чуть дальше, на столе – кофейник, галеты на блюдце и вазочка с вареньем. Глава семьи выговаривал что-то младшим Вороновским, те уныло ковырялись в конопатых носах. Ни ёлки, ни шопика (рождественских ясель) не было – Вороновские были баптистами. Я дунул ещё раз, люстра у Вороновских качнулась, а «красна коврова дорожка на каридори» – гордость самой Вороновской – свернулась в рулон. У Вороновского-старшего отвисла челюсть, один из братьев упал на пол вместе со стулом, а мадам Вороновская, уронив под стол картофелину, начала мелко и угодливло креститься в сторону плафонов.