Текст книги "Случайному гостю"
Автор книги: Алексей Гедеонов
Жанры:
Детские приключения
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
При участии «Чёрной магии»
Заканчивая заклинание, обязательно скажите: «Да будет так!».
Иногда я опаздываю и не говорю вовремя заключительные слова. И желания искажаются.
Они могут самостоятельно выбирать время для исполнения – такова версия бабушки, они не исполняются вовсе – такова моя версия.
Сколько таких искаженных желаний носится по свету – летучие голландцы прихотей, конфетти страстей…
Бабушка решительно отодвинула меня в сторону.
– И как там, на улице? – спросила она, подойдя к Вите вплотную и глядя на него сурово.
– На нашей грязно, – ответил Витя, моргая на бабушку из-под чёлки. – Вода по косточку. И снег.
– Угу, – сосредоточенно сказала бабушка и обошла его со спины.
– А на остальных?
В коридор вошла заспанная Вакса и, кратко прокашлявшись, села, обвив себя хвостом; после некоторой внутренней борьбы, сопровождавшейся сопением, ей удалось придать себе крайне сосредоточенный вид.
– А я нигде не был, – продолжил мой брат и решительно шагнул в прихожую. – Нас вернули в школу. Автобус сломался. Мы так и не уехали.
Я чихнул. Бабушка посмотрела на меня, а Вакса на Витины ботинки.
– Направду, – произнесла бабушка, и погладила Витю по затылку, он еле заметно поёжился.
– Но иди поешь, только как помоешь руки, – заметила она Вите. – Что-то сухое скушай, – добавила бабушка. – Постное…
И она пошла к себе.
– Зато я успеваю посмотреть Паспарту, – сообщил мне брат, развешивая куртку и шарф. – До того…
– До того… – бабушка как всегда появилась внезапна – А Святой Отец молится за нас сейчас, – назидательно сказала она, материализовавшись у вешалки. – Чтобы ты, Ви́теку, мог плюнуть на Вигилию и посмотреть ту… Чубурашку – «до того»…
Витя густо покраснел и тоненько потянул носом.
– Святому Отцу, – вставил я. – Нет дела до наших мультиков, он их не смотрит.
– А Бог? – недобрым голосом спросила бабушка.
– Вы поговорили и с Ним? – поинтересовался я. – Он смотрел и тоже против?
Вакса ретировалась в комнату, где на внешней стороне окна синички вступили в малопристойную потасовку за кусочек сала на нитке.
– Бог всегда тут, – сказала бабушка и силой хлопнула себя по груди. – И говорит…
– Так это чревовещание! – ласково подсказал я. – За него побивали камнями.
Витя обречённо пошел мыть руки. Из ванной донеслось бурчание. Бабушка подошла ко мне поближе, из зарослей лимонной мяты шумно спрыгнула Вакса и пробежалась по кухне, негодуя на неразумных синичек.
– Ты не фиглюй тут, – сказала бабушка и сверкнула зелёным взглядом. – Вигилия не повод лечь при телевизоре яко морж и хихотать, знаешь то не хуже.
– Вы, бабушка, обсмотрелись Дроздова, – сказал я. – Не бывает смеющихся ластоногих…
– То, по-твоему, все они плачут? – спросила бабушка и кратко улыбнулась.
– Да, – сказал я. – И оттого вода в море солёная.
– Фантаста, – восхищённо сказала бабушка. – Но прошу без дерзостей. Утомилась.
И обратила очи к ванной, откуда высунулся длинный Витин нос.
– Ждала тебя, – пророкотала она. – Вам час натягать линку.
– Плакала Чубурашка, – буркнул я в сторону бабушки и почувствовал её улыбку.
В некоторых местах, где мне доводилось встречать Новый Год, подарки складывают под ёлкой. Чаще всего там нет кошки или же она очень, очень благовоспитанна.
Иногда подарки вручаются непосредственно гостям – например из шкафа или из иного удивительного места – я это приветствую. Деда Мороза, проспиртованного и оклеенного скверной бородой, я недолюбливал с детства – в моем представлении именно так и выглядел «нечистый Злой», о котором много и со вкусом рассказывала бабушка в далёких семидесятых.
С неназываемых пор у нас было заведено срезать подарки с «линки» – натянутой поперёк кухни веревочки – гость с завязанными глазами, пьяновато щелкающий ножницами в воздухе, или затянутый чёрным платочком ребенок, злобно подпрыгивающий с теми же ножницами, в попытке ухватить «подарунок» на шнурочке, всегда немало веселили собравшихся. Бабушка стояла на своем твердо – что, как говорится, «зетнёшь ослепьённый» – то твоё. Правило Рождества.
Такая вот «регула». Никаких куч под ёлкой. Только апельсиновые и лимонные корки «для запаха, от кошки».
Мы с Витей трепетно натягивали «линку». Радиоприёмник вкрадчиво прополаскивал кухню оркестром Поля Мориа. Я стоял на печке и привязывал верёвку к древнему крюку, а брат мой Витольд примостился на опасном сооружении из стула и табуретки, разыскивая наощупь такой же крюк над пеналом.
Бабушка, охранявшая довольно пошарпанную корзинку, в которой были горкой свалены подарки, все как один в сереньких холщовых мешочках, критически взирала на нас от стола, время от времени ласково оповещая:
– Вышейше… Нижейше… Кшиво… Едино криво… Вышейше…
На стуле напротив неё сидела Вакса и, силясь выглядеть как можно более суровой, спала, покачиваясь.
– Бабушка, – не выдержал я. – Так что там с порогом? Что говорит Бог?
– Не карать за глупство, – отозвалась бабушка. – Бо оно минует.
– Вместе с жизнью, – ответил я. Витя хихикнул и чуть не свалился вниз. Бабушка поддёрнула рукава и взмахнула рукой, мне померещился светлячок в ее ладони, верёвка отяжелела и налилась теплом в моих руках. «Ах даже так, – весело подумал я. – Снова магия кухонная. Так это вы тягали плюшки?»
– Прошу, тринадцатым и… – шепнул я верёвке и недооценил Дар. Веревка вырвалась из наших с Витей пальцев, приняла вид дуги, затем лесенки, свилась в круг, перетекла в восьмерку, распрямилась в идеально горизонтальную линию и застыла.
– Снова эти дурости. Мама дорогая, – помолчав, сказал Витя и очень быстро слез на пол.
Я опёрся о стену, кашлянул для солидности и изрёк:
– Так что, бабушка, криво? Или как?
– Schrecken! – нервно ответила бабушка и подошла к печке. – Welch Schrecken! Кошмар! Ровна линия – то смерть, Лесик, когда-то ты поймёшь? Такое. Слазь уже дониза, сорока трескуча.
И она погрозила мне пальцем. Я обиделся.
– Вот эти слова ваши, – сказал я, шумно спрыгивая на пол, – они оскорбительные, и к чему?
Витя хихикнул.
Бабушка, старательно накидывающая шнуры от мешочков на ровненькую веревку, обернулась.
– А ктурые сло́ва предпочитаешь вечером? – спросила она и ловко увязала мешок. – Дзяцюл[118]118
дятел
[Закрыть]?
– Тю! – сказал я, растерявшись. – Бабушка! Вы что, побывали в пятой школе?
– На кутю, – заявила бабушка и вздёрнула бровь.
– Там все только такие слова и знают… – уточнил я на всякий случай.
Витя подобрался поближе к выходу и налетел на стул с Ваксой. С шипением они разбежались по разным углам кухни.
– Такое, – сообщила бабушка, залихватски развешивающая мешочки. – Вам там з утра до ночи клюют мозг.
– Да-да, – очень живо сказал Витя, обнаруживший немало интересного на столе. – Именно это они там и делают. А когда вы столько наготовили? И почему тарелок девять? Нас ведь три, то есть трое…
– Так и вы не делаете там ниц! – подытожила бабушка, завершив развешивание мешков.
– Алзо. Все доладу!!! – сказала она и оглушительно хлопнула в ладоши. Поднявшаяся волна Дара чуть не сбила меня с ног. Витя задумчиво почесал нос и отступил от стола. «Линка» содрогнулась, и восемь мешочков на ней закачались дружно.
– Мыться-чепуриться, наряжаться и до облаткув, – произнесла всем довольная бабушка и скрылась у себя.
Стемнело. Свечи в венке начали пускать еле заметные – искорки.
Появление гостей предвещает яркая искра в огоньке свечи или обронённый столовый прибор; нож – приход мужчины, вилка – женщины, ложка – ребёнка или дурака.
Бесстрашная бабушка, как всегда обдавшая себя ледяной водой в полутёмной ванной, как вошла к себе в комнату, так с полчаса и не показывалась. Вакса, угнездившись в лимонной мяте, растрепала всю шерсть, а после, тщательно поплевывая на лапу и принимая разнообразные позы, обрела подобие куска старой котиковой шубы, погоревшей у бабушки ещё во время войны.
Витя долго возился то в одной комнате, то в другой, грохотал шкафом, после всего совершенно несправедливо обвинил меня в том, что: «у синего батника, у нового, нет второй пуговицы – и где она?».
– Я в ватниках не хожу, – брякнул я хмуро и укрылся от Витиных костлявых кулаков в ванной.
– Ты потерял её от жадности, – сообщил я освирепевшему кузену через дверь. – Отдай что-то, и она вернётся.
Слышно было, как Витя сначала сопит, потом расхаживает под дверью.
– А отдать за нее что-то должен тебе? – подозрительно спрашивает он.
– У меня всё есть. Мне ничего не надо, – говорю я, пытаясь с помощью зеркала на стене и маленького зеркальца-личика рассмотреть свой профиль. В последнее время мне не нравится мой нос.
– Ну хорошо, ладно, – говорит Витя. – Попробую. А ты точно не знаешь, где она, а, Лесик?
Вместо ответа я включаю воду, вспыхивает колонка, ванную застилает пар. Меня знобит. Я умываюсь горячей водой, протираю зеркало – единственное отвоёванное тётей Женей, и вижу за своей спиной, на фоне шкафчика, полотенец, тусклых кафелинок цвета слоновой кости знакомую темную фигуру, состоящую из трепетного дыма и неистовой улыбки. И нет ни Ангела, ни моста. Тонко и яростно поёт флейта, вбирая в себя дым и свист нездешнего ветра, звук её становится всё грубее, и кажется мне, что я слышу, как воют собаки. У меня пересыхает в горле, и лампочка над головой предательски гудит, огонь в колонке плюётся зелеными искрами, мгла застилает всё небольшое пространство зазеркалья у меня-зеркального за спиной, топот и лай становятся всё различимее, и уже ясно – рог охотника поёт, предвкушая Ночь Дымов.
Я цепляюсь за раковину непослушными пальцами, чувствую, как медленно становится скользким пол и как ломит ноги от страшного холода, как гудит в ушах от звуков погони, и всё же мне не кажется, что Всадник нашёл меня. Еле отлепив от раковины руку, я рисую на вновь запотевшем зеркале круг, и треугольники, и точки. Пальцы мои сводит судорога. След на стекле набухает красным… По трубам проходит ровный гул. Что-то шуршит внутри стиральной машины. Душ включается сам и, выдрыгиваясь раненной коброй на своем шланге, кропит всё вокруг кипятком. Звуки гона становятся тише. На полу озерца воды – подобно каплям ртути. На совершенно материализовавшемся в зеркале лице туманной зыбью пробегает тень досады.
– Сстарые шшштучки, – шипит дымом улыбающийся рот. – Погоди, щщщенок, власссти Сстарухи конец.
– Не факт, не факт, – говорю я одубелым языком и ставлю в Печати последнюю точку.
Зеркало – вновь: старое, небольшое, поцарапанное зеркало, всё в кровавых точках, словно в правильно расположенных брызгах; огонь в колонке гаснет, лампочка перестает трещать и гудеть, я сажусь прямо на мокрый пол, и из уха у меня стекает что-то горячее, а сердце тяжело бухает где-то у ключичной ямки.
Дверь в ванную открывается беззвучно, на пороге стоит бабушка, в английской юбке и зелёной блузе, ворот блузы расстегнут.
– Но-но-но, – говорит бабушка, подбирает подол юбки и присаживается рядом, негромко звякают ключи в кармане – Тихо-тихо-тихо, – бормочет она. – Боль прогоню сейчас, не плачь. Даже глаза не закрывай. Покажи мне то ухо.
Я сползаю боком, неловко, прямо на плитки пола, и жестокость недавней улыбки разрывает мне сердце.
– Боюсь я, бабушка, с такой болью вы не справитесь, – говорю я и понимаю, что плакать не могу. – И слёзы у меня забрали! – кричу я и в ярости бью по чугунной львиной лапе, подпорке для ванной. Бабушка проводит по моей щеке ладонью – рука её пахнет табаком и «Быть может», я чувствую её Дар, знаю, что ей снилось ночью, и не вижу больше ничего. Ничего. Только свет. Боль проходит, сердце возвращается на место, от крови в ухе и на пальцах не остается и следа.
– Пока справляюсь, – удовлетворенно говорит бабушка, – с болем, с горем, та не с тобой. Ты вышел из-под контроля. Абсолютно.
Щёлкнув коленкой, она встает и протягивает мне руку.
– Ну сдайте меня в макулатуру, на «Анжелику», – слабо говорю я и начинаю подниматься.
В этот момент в проеме двери появляется сияющий Витя:
– Я отнёс Зембам сахар! – торжествующе произносит он. – Килограмм. И она нашлась!
Бабушка супит брови и подозрительно смотрит на меня. Я, осторожно переступая, воробьиными шажками плетусь в кухню, дальше в бабушкину комнату, и мне печально.
– Пуговица! – радостно оповещает присутствующих Витя. – С батника! Голубенькая! Она была в банке.
– Власьне! – вступает бабушка. – И баньтык, и банка, и нервы мои – всё на местах! Тишина! Вигилия! Спокуй. Иди уже, старче. Она прикручивает в колонке газ и подталкивает меня в сторону кухни. Я слышу, как в тёти-Жениной комнате Витя тайно включает телевизор. Паспарту кричит: «Проделки Фикса!!!».
Он даже и не догадывается, куда делись некогда солдатики из набора «Ледовое побоище» – серые, оловянные, гладкие. Как их Витя искал потом! Даже завязал веревочкой ножку стулу. И нашел – заботливо спрятанный бабушкой набор «1812» – красный и торжественный, получил подарок на день рожденья на две недели раньше. И сам был весь вечер – красный и торжественный, несмотря на мои рассказы про «оловянную чуму»…
– Лесик, – мягко сказала бабушка, дотащив меня до дивана в своей комнате. – А ты вильготный, то есть то… влажный!
– Это оттого, что вода мокрая, – сказал я и начал расстегивать пуговицы. Пальцы покалывали иголочками остаточной боли, так бывает, если долго гуляешь без перчаток.
Бабушка прошлась по комнате, дала мне полотенце, нашла на этажерке сигареты, закурила, присела на кровать и оказавшись на одном уровне со мной, произнесла совсем сиропным голосом:
– А за тобой гонялась Охота…
– Я так рад! Страх как счастлив, – сказал я и снял мокрые брюки. – Вот хочу я знать, почему за вами никто не гоняется, или за Ваксой? Всегда только я.
Бабушка встала и пыхнула дымом в сторону.
– Цель мелкая, – проговорила она и поправила невидимку надо лбом.
– Ну Вакса не такая уж и крошка, – буркнул я, сворачивая носки в мокрый комок. – В ней много внутренностей.
– А как ты знаешь? – медоточиво спросила бабушка.
– Дар! – неубедительно пискнул я. Бабушка сделала круглые глаза и раздавила окурок в пепельнице. В комнату устало вошла обозначенная Вакса, волоча за собой длинный черный хвост. Она запрыгнула на бабушкину кровать и, кратко мяукнув, разлеглась у подушки.
– Так. Там всюду пошпортано, – сказала бабушка. – Убирайся. Я отдохну. Прилягу. Позднейше жду для разговоры.
– «Это шифровка…» – тускло подумал я, выбираясь из бабушкиной комнаты.
Словом «убирайся» бабушка обозначала процесс одевания, а «пошпортать заналежне» – значило хорошенько убрать.
Опасливо высматривая Охоту, погоню и другие порождения дымных ночей, я прокрался мимо ванной в нашу с Витей комнату. По ногам дуло. У порога входной двери что-то блеснуло, я обернулся – всё та же прихожая; крашеные в вишнёвый половицы, домотканый коврик, рождественник на окошке, чуть приоткрытая форточка для них…, колышется занавесочка – «фиранка». Всё.
– Это все усталость. Мерещится, – облегченно подумал я. И стоило мне развернуться в сторону комнаты – ноги мерзли, все-таки зима и холод, и сквозняки, несмотря на печку и батареи – как краем глаза заметил; перед дверью вновь что-то блеснуло… Так глухо и давне – словно нехотя.
«Надо бы разобраться, – подумал я. – Собирать будет некому», – мелькнула ехидная мысль, и я потрусил в комнату одеваться.
Оделся я очень быстро, хотя судороги то в ногах, то в пальцах заставляли меня сипеть от боли.
Витя обнаружился в соседней комнате у телевизора. Вообще-то я искал анальгин. Безмятежный, как майское утро, Витольд лицезрел австралийский мультик по телевизору и приторачивал к батнику «однайдённую» голубенькую пуговичку.
Вокруг него стайкой вились они – Гости, примеряясь, по-видимому, к иголке.
– Витя, – сказал я шепотком, – в Вигилию не шьют…
– Я, – лучась счастьем, сказал Витя, – не шью, я пришиваю…
– Тем хуже для тебя, – быстро сказал я. Гость высокого роста, с плохо различимым, словно скошенным лицом, обернулся, насколько это было возможно для призрака, и глянул мне в глаза; он уже было совсем примерился к синей ниточке… Я дунул в его мерцающие прозрачным серебром глаза и выхватил у Вити иглу.
– Холодное железо, – предупредил я Гостя. – Даже если ты предок…
Витя перекусил нитку на весу и надел батник. Пуговицы до конца он не расстегивал и любую рубашку надевал через голову.
– Ты, Лесик, тут с бабушкой совсем чокнулся, – самодовольно произнес он, выныривая из ворота. – Вот с кем ты сейчас говорил?
– Если б ты знал, ты б испугался, – сказал я и намотал нитку на иглу, она стала похожа на кокон.
За окнами день превратился в декабрьскую мглу совсем.
Издав высокую ноту, творение австралийских аниматоров завершилось. Витя, пропрыгав по комнате на цыпочках, выключил телевизор.
– Святой Отец не придёт, – успокаивающе сказал я. – Не нервничай так.
– А бабушка? – деловито осведомился Витя.
– Она у него давно умерла, – ответил я, хлопая ящиками стола. У тёти Жени была отвратительная привычка перепрятывать аптечку – ей казалось, что таблетки находят и уносят мыши.
– Наша бабушка? – спросил Витя. Я наконец нашел анальгин, но прищемил ящиком палец.
– Бабушка наша пошла отдыхать и поговорить с Богом… – сказал я, размахивая рукой.
– Я так есть хочу, – грустно сказал Витя. – Насовали галеты с соком. А на столе полно еды.
– Поймают, – безапелляционно заявил я. – Терпи.
Витя вздохнул. В животе у него забурчало.
– Мне тут померещилось, – сказал он сипло и задумчиво, – что в передней блымает под порогом. Что-то такое маленькое. Ты ничего не видел?
– Видел, – ответил я. – И тоже решил, что показалось.
Витя задумчиво подергал нос и почесал за ухом. Это всегда означало крайнюю заинтересованность.
– Может, там клад? – спросил Витя и заморгал от напряжения. – Тут находят много кладов. Недавно, через двор, нашли такую бутылку с…
– А зарыл его: дед Мороз, – мрачно сказал я и вонзил иглу с ниткой себе в воротник рубашки. – С ним Флинт.
– У него нога деревянная, – сказал Витя и покачался в кресле.
– Мозги у него из опилок, – подкинул я.
– Не-е-е, это Винни Пух!!! – деловито заявил Витя. – Не путай меня.
– Хорошенький Винни, – повеселился я. – Нос красный, мозги из опилок, нога деревянная, борода из ваты… Милашка! Только бутылки и закапывать, нет чтобы сдать.
– Ты издеваешься, – проницательно заметил Витя. – Ну хорошо, ладно. Пойдем под порогом пошарим, что оно там блымает…
Толкая друг друга, мы кинулись в коридор.
– Не топай, слоняра, – просипел я.
– А ты на ноги мне не наступай, – ответил Витя и мстительно пхнул меня в сторону. В коридоре было ощутимо холодно. Во-первых, дуло от двери, менять которую бабушка отказывалась категорически, ну, а во-вторых: изгнанные из кухни, железом ли, Ваксой, чем-то ещё – в передней теснились Гости, плотно обступив дверь кладовки.
– «Хорошо, что они шепчут, – подумал я. – Если бы они говорили громко, я бы оглох. Точно…»
– Ничего не блымает, – растерянно проговорил Витя, сникая голосом в конце предложения. – Странно, я же видел, своими глазами! И он поковырял пол носком тапочка.
– Ты знаешь, нужно отвернуться, – сказал я, ощущая некое покалывание в ладонях. – Могу сказать, что оно будет справа.
– От тебя или от меня? – заинтересованно спросил Витя.
– От нас, – убежденно ответил я, предчувствуя Дар. И мы отвернулись от двери.
Перед носом у меня оказалась Гостья – высокая дама в платье с турнюром и потускневшим склаважем на шее. Лицо её выражало беспокойство. Гостья попыталась что-то сказать, сделала недовольную гримаску, провела рукой по горлу. К руке ее был примотан букет цветов – белый померанец: «Моя любовь будет вечной».
Я отмахнулся.
«Всё равно они не могут говорить прямо, – подумал я. – К чему эти загадки».
Я обернулся. Через правое плечо. Я всё время оборачиваюсь. Пару раз это чуть не кончилось плохо, но не сейчас. Около порога расцвёл тяжелым мрачным сиянием небольшой круг света. Я тихонько потрогал Витю – обернулся и он.
– Вот видишь, – возбужденно прошептал Витя и подергал уха – Я не перепутал!
– Нужен синенький цветочек, – зашептал я, двигаясь в сторону светящегося кружка.
– А слоник розовый тебе не нужен? – обидчиво спросил Витя. – А то метнусь.
– Синенькие цветочки открывают клады, – терпеливо пояснил я. – А вот если к тебе приходит розовый слоник, так поешь алоэ.
– Помогает? – осведомился Витя.
– Нет, – сказал я, – но очень противно. Кто хочешь уйдёт.
Витя с шумом прошел на кухню, хлопнул там холодильником, шкафом, зажёг бра и громко стуча тапками, принес блюдце, украшенное веночком из незабудок.
Мы присели на корточки у порога. Кружок света пыхнул на нас ровным белым сиянием. Витя ойкнул и сел на пол.
– Вот точно там что-то зарыли, – сказал он. Я такие вещи чую.
Я опустил блюдце на круг света. Цветы вздрогнули и заволновались. Дар впился в меня, в потаённые закоулки, уколол в сердце и исторг странные слова: «Rezerare-rezerare tezaurum… Именем венеты», – прошептал я чужим голосом.
Запахло ладаном и раскалённым песком. Сама собой включилась и выключилась лампочка. Приемник тоскливо вывел: «Ждёт сына мать, а сыновей Земля…» и смолк, круг изменил цвет и засветился красным, незабудки съежились и исчезли с блюдечка, оно начало медленно вращаться противусолонь.
– Когда я уже скажу что-то волшебное, – возбужденно сказал Витя. – А то всё ты и ты. Так нечестно.
Мы с Витей наблюдали за блюдцем, стоя на четвереньках. Оно подпрыгивало и стучало об пол. Песком и ладаном пахло всё сильнее, откуда-то с порога подул жаркий, душный, совершенно не зимний ветер.
– Сейчас откроется, сейчас, – шепнул Витя. – Смотри!
Круг стал похож на распустившийся тюльпан – красный, неприятно алый по краям, тоскливо-жёлтый в середине. В зловеще-еретическом сиянии, потревоженные и гневные, стали проступать в его центре знакомые линии и точки. Я ощутил чужой Дар, ахнул, протянул руку – в это время хлопнула дверь на этаже, простучали шаги по галерейке, подозрительно знакомый голос что-то раздражённо спросил и ему ответили… В голове моей грянул колокол – по мосту душный ветер гнал песок, лиса сидела на балюстраде, река шипела пеной у каменных ступеней набережной.
– Это промах, – сказала лиса, задрав морду к Ангелу. – Он совсем не слушает советы.
– Это его выбор, – ответил Ангел, взмахнув зеленоватыми крылами, ветер стих, песок осыпался на плиты и сложился в…
– Печать, – шепнул я, – Соломонова печать, и мы её почти ело… В замке провернулся ключ. Дверь открылась. От неожиданности мы с Витей подскочили навстречу друг другу.
– Рано-рано два барана… – пронеслось у меня в голове, что-то стукнуло меня в лицо, нос хрустнул и подбородок обдало горячим.
В отчаянии, я стал ловить убегающую к порогу кровь.
Капля, всего одна не пойманная мною капля, скатилась на отчаянно вертящееся блюдце, на проступившую на нём Соломонову печать, на защиту, на благословение, на порог.
Что-то ухнуло, так бывает, если включить сначала воду, а потом колонку. Блюдце замерло и развалилось на три части. Гости бросились к порогу, серебрясь все сильнее, возле осколков образовалась призрачная свалка.
В переднюю ворвался холодный воздух – ветер дул с севера, неся с собой облака, похожие на дым. В дверях стояли тётя Женя, Неля и почти неразличимая Ева за их спинами.
– А ты что здесь делаешь!? – спросила тётя Женя, глядя удивленно на собственного сына, и голос её дрогнул.
– Живу я здесь, – ответил Витя, потирая ушибленный об мою переносицу лоб.
– Мы, наверное, войдём? – спросила Неля и подёргала замок на куртке.
– Наверное, входите, – сказал Витя и отодвинул останки блюдца ногой. Еле видный дымок отлетел прочь от места, некогда содержавшего печать.
– Здравствуй, Лесик… – сказала Ева, голое её был как всегда низок, музыкален, и как всегда от нее пахло духами, стойкими даже после стирки, жутко дорогими духами из тёмного такого флакона – «Чёрная магия».
– Входите же… – помялся Витя. – Дует…
Тётя Женя и Неля, продолжая гулко топать и оставляя мокрые следы, прошли в коридор.
Ева расстёгивала пальто прямо на пороге, ветер вносил в переднюю снежинки и они не таяли – в дом вторглась стужа.
– Ну входи уже, а то я дверь закрою, – сказал Витя, – тётя Ева!!!
И она вошла – ведь мы сами позвали её. Трижды…
Я встал и посмотрел на Витю. Он закрывал дверь. Тётя Женя развешивала дублёнку на плечиках. Неля разматывала шарф.
– Теперь и ты скажи что-то волшебное, – шепнул я кузену, тщетно надеясь.
– Швабрики! – торжественно произнес Витя и щёлкнул собачкой замка…
