Текст книги "Случайному гостю"
Автор книги: Алексей Гедеонов
Жанры:
Детские приключения
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
С участием кузины Сусанны
Иногда в качестве инструмента для гадания используют котёл, выкрашенный изнутри чёрным. Котёл заполняют водой и бросают в него серебряную монету, символизирующую Луну в ночном небе.
Остается загадкой, где увидел звезду мой брат, было ли то, что он увидел, звездой, и какой? Небо было чёрным, мглистым – словно тот самый котёл, и предвещало снегопад на Рождество и обложные метели до самого Сильвестра. Я захлопнул дверь.
Бабушка на пороге кухни вдруг обернулась, будто её толкнули в спину и рявкнула:
– Лесик!!! Подойди сюда… прентко!
Тётя Зоня выронила сапог и чуть не упала. Витя споткнулся на ровном месте. Тётя Женя опасливо присела на низенькую, оббитую гвоздями скамеечку и обхватила колени руками. Храбрая Вакса отважно укрылась в ванной.
Я посеменил к бабушке, нутром чуя скорую и беспощадную расправу. Возможно, дыбу.
– Стань обок и повторяй, – прошипела мне прямо в ухо бабушка, – и руками, руками води – как я. Скончим этот кудель-мудель.
Она откинула назад прядь волос и с силой поддёрнула рукава блузы, я услышал треск ниток.
– In nomine… – начала бабушка, я послушно приступил вторым голосом и дальше… дальше это оказалась не молитвой.
До сих пор не решаюсь повторить тот набор звуков.
Возможно, это была латынь, какой ее запомнили варвары – сарматская или венедская. Может, кирпичи в кладовке или ель в дальней комнате и были рады слышать слова типа: «префация», «иллатия», «изурире» или «анимус» – я нет. Дар, применённый бабушкой, был сильнее меня, сильнее ветра за окнами и сильнее присутствующих.
– Ибо это великая тайна воплощенного слова. Да будет так… – завершила бабушка.
– Так… – эхом повторил я. Голова у меня закружилась. По коридору прокатилась волна тёплого воздуха, запахло свежестью и полевыми цветами. И мне показалось, всего на мгновение; будто я слышу треньканье шарманки из бабушкиной комнаты. Галлюцинация.
Появилась Вакса, воплощая собою невинность и добродушие. Кошка расхлябанным шагом пересекла переднюю и потерлась об мою штанину. При этом она попробовала мурлыкать. Я озадаченно почесал её за ухом – хищник упал на спину и кокетливо подёргал лапками.
Второй меня сразила тётя Женя.
– Надо бы, – сказала она, мечтательно рассматривая дверь, – нарезать лимонов. Пойду поищу, я спрятала банку с ними в шафу.
Неля с Витей, шушукаясь, удалились вслед тётке. До меня долетело их хихиканье. Походка кузины была несколько развинченной, она всё ещё куталась в плед, то и дело наступая на его края.
Тётя Зоня рывком расстегнула лыжный комбинезон и, вывернувшись из него подобно линяющей кобре, решительно заявила:
– Я слыхала, есть вода? Иду в душ первая! Грязной за стол не сяду.
Туманными, зелёными с тёмным ободком, глазами она скользнула по нам с бабушкой и менее решительно сказала:
– Мы, мама, должны поговорить, – она слегка потерла лоб и сквозь ладонь продолжила. – Эта телеграмма…
– Моя ты фурия, – нежно сказала бабушка. – Иди, смой неспокуй.
Тётя Зоня выдохнула, потрогала туго затянутый хвост рыжих кудрей и пошагала в ванную, к подолу ее чёрного свитера прицепилась жёлтая ниточка. Недлинная.
– Шатен? – с сомнением спросила бабушка и отогнала от двери оглушительно мурлыкающую кошку.
– Блондин, – сказал я. – Аксель… этот.
В отдалении пыхнула колонка и полилась вода.
Кузина моя, Яна, попутавшись в своем комбинезоне, швырнула его под вешалку. Прямо в лужу, натекшую из-под их с тёткой лыжных ботинок. Внезапным жестом, словно ковбой кольт, выхватила здоровенную косметичку и клацнула ею.
– Где она её прятала? – удивился я и только хотел спросить, как Яна, шепелявя больше обычного, прошелестела. – Долшна наришовать глажа!! Ну как я ш таким лицом… голым и за штол…
– Иди до покоя, – сказала бабушка, – до хлопачкув. Иди. Иди.
Яна развернулась и поплыла в кашу с Витей комнату, по дороге она задела лыжи. С грохотом они упали. Яна не вздрогнула и не обернулась.
Бабушка покашляла в кулак, извлекла небольшой кружевной платочек и промокнула пот на лбу и над губой. Запахло «Быть может» и более сложно – матиолами и табачком.
– Устала, – вздохнула бабушка, – от внезапности случайной. Чую фалш, но чье то – не скажу.
Я поднял лыжи и сунул их в угол.
– Совпадения, – подумал я слух. – Всё просто.
– Тылко з виду[124]124
только с виду
[Закрыть], – откликнулась бабушка и пошла в кухню.
У стола бабушка поманила меня пальцем, церемонно опустилась на стул и, закуривая, спросила:
– Перекручиваешь мне чары? Ты то шпециялно?
– Это допрос? – спросил я и мрачно высморкался.
– Вопрос… – произнесла бабушка торжественно. – Пока что, – и она стряхнула пепел в черепаху. Одинокий гость робко проплыл к столу. Бабушка не глядя щёлкнула пальцами и серебристая фигура, содрогнувшись, исчезла в стене.
– Я просто чую тут чью-то волю. И чары, – раздумчиво сообщила бабушка. – Для них нет двери, нет за…
– Говорили уже, – буркнул я и сел на пуфик.
– Послушаешь. Запомнишь. Быть может, – процедила бабушка и раздавила сигарету. – Применила Дар, доплела чужое деянье, – сказала она и хлопнула ладонью по столу, – чаровала на Вигилию. Грешна.
– Осознание есть первая ступенька, – сообщил я.
– Точно то же мне говорил один доктор, – сказала бабушка. – Его немцы повесили, после… Такое. Я всем сбила жичения. Память про них. Навела марение, такое как мне, там.
– Что, уже никто не хочет кушать? – спросил я и обнаружил за пуфиком тапки в клеточку.
– Забыли про то – на время, – сообщила бабушка и потрогала гемму. – Но как ты усилил мой Дар, то забыла и я. Жичение. Своё.
– Вы хотели подарить мне десять рублей, – быстро сказал я и надел тапочки.
– Такое… – огорченно сказала бабушка. – Видишь, как всё покрутилось – уже и не подарю.
– Я ж напомнил, – озадачился я.
– Надо было ждать, пока вспомнила б сама. Теперь то твоё желание – не моё, – изрекла бабушка. – Буду скупионная и прочту литературу шпециальну.
– Какая-какая? – переспросил я тревожно.
– Такая, как ты не бываешь, – равнодушно заметила бабушка, – сосредоточона…
– Будете говорить со Старой Книгой? – злорадно осведомился я. – Творческих успехов. Уж она вам подскажет, – я пошевелил ногами в тапках и прогнусавил:
– В сорок третьем году вы забили мыша́, теперь у вас отвалилась голова – вот и не суетитесь…
– В том годе, что ты сказал, мышей не было – их поели раньше, – сказала бабушка и со вкусом отхлебнула компоту. – Удался! – сказала она. – И каблуки не носили. Обувь была деревляная – стукалки. Она поправила волосы. – Ну, ты раскладывай сер… салфетки, – обратила бабушка ко мне зелёные очи и вздохнула.
– Чары скоротечны.
– И салфетки превратятся в белых мышей, – вставил я. – Недоеденных в войну…
– Гадула бессовестна! – сказала бабушка и вышла.
– Да, имечко редкое, – сказал я ей вдогонку. – Меня зовут не так, между прочим.
– Мама, я нашла лимоны! – прокричала тётя Женя. – Мы тут их и порежем…
И из комнаты донесся смех…
Король-падуб, печальный зеленый великан, на полгода простившийся с Белой богиней, пришел вот уже несколько месяцев тому. Тёмные дни явились вместе с ним. Остролист, падуб, ilex – означает зиму и запад, сосна одна или множество – символ осени и юга, дуб – вестник лета и севера. Эти деревья и кусты все ещё видны на вытертом гобеленчике над тахтой. Я люблю гладить его ладонью, он прохладный и полон уютной гладкости. В середине – там, где чёрный пруд с посеревшими от времени лилиями – тщательно подштопанная дыра, след от случайной пули; дыру в гобелене зашили, а пуля, пуля до сих пор в стене, с сорок третьего года. Часто, когда я сижу на тахте, я слышу, как она ворчит там, среди кирпича и извести, вся сплющенная – это итальянская пуля, убивать тут она никого и не собиралась, все вышло per caso, и она приносит извинения настолько, насколько может принести их пуля. «Scusi!!! Но кто мог знать, что случится так?! Торчать в стене сорок лет! Stupidamente! Лучше бы её съела ruggine! Vero!»
«Весна» окончательно прокашлялась и решила показать «Вокруг смеха». Слышно, как бабушка в соседней комнате хлопает шкафом и звякает печной заслонкой.
Из дальних комнат доносится зловещее хихиканье, что-то шуршит и щёлкают ножницы.
Я снуюсь вокруг стола и рассовываю салфетки в специальные кольца – веночки из гвоздик. Давным-давно похожие надевали невесты.
Снег за окном усилился, свеча начинает пускать маленькие искры…
В ванной тётя Зоня выключила воду, заработал фен, «Вокруг смеха» пошло маленькими точками.
«Всё равно смотреть нечего, – подумал я, – мультики кончились».
Зоркость редко дар радости. Наш Дар – предвиденье. Три четверти будущего. Ещё мы всегда в состоянии узнать мысли ближних.
И все мы видим призраков – они разглядывают нас в ответ безо всякого стеснения. А ещё мы видим тень смерти. И, с Божьего позволения, множество иных знаков – счастливых и не очень. Способны, например, привлекать, во всех смыслах этого слова – но не навсегда, преумножать мудрость – или же ухудшать память, знаем лучшее время для превращений – хотя и недолгих… Мы врачуем, но не исцеляем.
Люди стараются держаться от нас подальше, да и мы предпочитаем скрытность. Слава Всевышнему, о нас известно довольно мало, если не считать того, что у нас отлично приживаются как чёрные, так и разноцветные кошки, легко растут цветы и травы, плохо сохраняются деньги и зеркала и очень быстро перегорают лампочки.
Да, и ещё. Редко кто из мужчин доживает у нас до старости.
Если бы это прочла бабушка, она бы сказала, помимо обязательных «линух» и «звыклые глупства», что видим мы только чужую судьбу, чужие болезни или слабости – своя судьба или участь наших близких скрыта. Неразличима. Как сквозь мутное стекло…
Если это никому не вредит, делай, что хочешь, ведь если это будет злой поступок, он вернется к сделавшему его троекратно.
Окрещённые ножи на столе – к большому несчастью.
Как все-таки странно – я путаюсь в суффиксах, геометрия не смогла оставить в моем сознании сколь нибудь заметного следа, но всё, что продиктовано, как именует бабушкины слова тётка, «галиматясом» – я запоминаю сразу и навсегда…
Стоило мне отвернуться от стола и закончить с салфетками, как нотку оживления внесли тётя Женя и бабушка. Они вошли в кухню с двух сторон. В руках у бабушки был кошелёк. Тётя Женя несла три здоровенных блюдца с тоненько нарезанными лимонами и улыбалась.
– Кто-то скрыжовал[125]125
скрестил
[Закрыть] но́жи? – с порога, подозрительно поинтересовалась бабушка и щелкнула «поцелуйчиком». – Тебе, Лесик, нечего делать?
– Почему это сразу Лесик? – воинственно спросил я, поправляя салфетку в кольце.
Тётя Женя поставила тарелочки с дольками лимона на стол, передвинула несколько мелочей, потрепала меня по волосам и вышла. Она всегда подёргивала меня за седую прядь на макушке, видимо, надеялась вырвать её или инстинктивно, по-парикмахерски – закрасить. Бабушка вздохнула. Из тёткиной комнаты донеслось хихиканье Яны в телефонную трубку.
– Был тут на самоте, – продолжила наступление бабушка, воровато оглянулась на дверь и начертила щепотью правой руки в воздухе некий знак. Запахло озоном, абажур качнулся – круг света проплыл над столом, играя прозрачными тенями от бокалов, ножи вернулись в исходное положение. – Один, – угрожающе подчеркнула бабушка, поправив гемму.
– Я в одиночестве размышляю, – заявил я, двигая вилки. – А вот вы, как посмотрю, играете с ножами…
– Раны Господни! – сказала бабушка. – Я… – и она поддёрнула рукав.
– Их сделали гвоздями… – вставил я быстро.
– Хм?! – отозвалась бабушка. – Такого научили в школе? Но ты скажи – на каком уроке?
– А вам зачем? – осведомился я, подозревая подвох.
– Приду слушать, узнаю новое, – светски сказала бабушка и отбросила прядь со лба – перестала сердиться.
– Вас не пустят, – безапелляционно сказал я и передвинул карпа поближе к центру.
– О! То категорычно, – протянула бабушка и прошлась вдоль стола, из кошелька она достала сухие рыбьи чешуйки и разложила их под тарелки – к деньгам. – Почему не впустят?
– Вы не пионер! – нашелся я, и торжествующе хихикнул.
– Но ты весёлек, – добродушно сказала бабушка и поставила на стол подставку с зубочистками. – Я не пионэр, оттого что я не хло́пак. Была бы пионэрка.
– Триста лет тому назад, – подытожил я и ухватил немного паштета.
– Не надо кусочничать – проговорила бабушка, значительно, выделяя букву «ч». – Триста лет назад пионэров брали за янычарув.
– Они и сейчас такие самые. Зверюги. Людоловы, – согласился я.
– Был один… – сказала бабушка, неожиданно оказавшаяся рядом со мной. – Ты ниче́го не делал… такого… нечестивего? – спросила она многообещающе.
– Да, скрывать не стану, – скорбно сказал я. – Всё началось с того, что меня заставили гладить скатерть…
Вновь раздался звонок, длинный и настойчивый. Вакса чёрным пятном проскакала к двери, перепрыгивая через сваленные в коридоре сапоги. Я опять «посмотрел» и опять всё оказалось скрыто каким-то чёрным и вязким туманом.
– Ничего не вижу, – вздохнула бабушка, поймав мой взгляд. – Одна чарна мгла. Быть может, кто-то родной – от них завше тот мрок в голове.
– Как это точно, просто с языка сняли! – не удержался я.
– Но пойдем попатрулюем, – продолжила бабушка. – Может, кто-то ризыкнул з вертепом. Все ж час колядовать…
Никакого вертепа или чего другого, более-менее интересного, за дверью не оказалось – все же не те были времена.
Припорхавшая к двери сестра моя Яна отперла хрупкую преграду, и на благословленный порог квартиры осторожно ступила кузина Сусанна.
Качнулись помандеры, еле слышный писк долетел из шкафа, заглох фен в ванной, слышно было, как ругнулась тётя Зоня.
– Ужасные новости, Гелюня! – даже не споткнувшись об остатки печати, сообщила Сусанна дребезжащим голоском и ткнула мне в руки сначала перчатки, затем осыпающуюся красивым пухом лисью шубку.
– Иродовы жолнежи однайшли дзецко?[126]126
Солдаты Ирода нашли Дитя?
[Закрыть] – осведомилась бабушка, целуясь с кузиной.
– У меня не поднялся кекс, – взмахнула хрупкой лапкой кузина Сусанна. – Оттого принесла это – и она извлекла откуда-то из-за спины дыню гигантских размеров.
– Ого! – радостно всплеснула перламутровыми когтями Яна.
– Какая прелефть! Прелефть! Лефик, отнефи это в кухню, немедленно.
– Тебе прелесть – ты и неси, – фыркнул я, выплёвывая пух. Яна, обиженно выстроив брови домиком, взяла сетку и посеменила в кухню.
– Колоссалный мелон!!! – изрекла бабушка и волнообразно взмахнула рукой прямо перед носом кузины Сусанны – сверху вниз – будто протерла зеркало. Кузина Сусанна дрогнула, покачнулась, но выстояла – провела пальцами по подозрительно шикарной копне волос, оправила жакет, ухватилась за облепленное белой водолазкой горло и спросила сухо и недобро.
– И совсем сошла с ума, да? Ты теперь так встречаешь гостей?
Отведя глаза от бабушки, она поглядела на меня и подобралась поближе, покачиваясь на толстенных каблуках. Я развешивал сердито испускающую пух шубейку в нише-вешалке.
– Лесик… – сказала кузина Сусанна ласковым прокуренным голоском. – Давно с бабушкой тот псыхоз? Ты следи за ней. Она с молодости такая была… Неудержимая. А теперь, смотрю, совсем…
– Я ничего такого не заметил, – уклончиво ответил я.
– Хм, – сказала кузина Сусанна и оглянувшись, внимательно посмотрела на порог, помандер, треснутое блюдце, затем опять на меня, с этаким зловещим прищуром. – Хм!
Бабушка подошла к ней и обняла за талию.
– Коньячку, кузинка? – примирительно сказала она и повлекла Сусанну в кухню, та погладила бабушку по руке. – Не лишнее, Гелюнця, – кашлянула кузина Сусанна. – Так зазябла… Христос рождается…
– Славим Его, – ответила бабушка.
Приёмник, внезапно озаренный «Радио Польским» крутил французскую музыку: Мирей Матье сменила Мари Лафоре с грустной песенкой о несчастной Розалине.
До меня долетел звон хрусталя, дружный «Прозт!!», кокетливое хихиканье кузины Сусанны, бабушкино покашливание… и то, как отхихикав, кузина Сусанна спросила:
– Гелюня, а зачем была та телеграмма? Что то за церемония? Ты забыла телефон? Послала бы Лесика, давно хочу порасспрашивать его про Дар.
Воцарилась тишина, нарушаемая яростным феном в ванной. Дверь в кухню неожиданно закрылась, преодолевая невидимое сопротивление, приёмник захлебнулся песней, фен смолк, и в крошечной паузе я услыхал…
– То обманне, Зуза. Весь Адвент, одна охота. Мгла и морок. Нет сил уже. Такое.
– А я надела каблуки… Как выстою?
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
О недолговечности
С участием сил тьмы, цыган и Ирода-царя
Чары недолговечны.
В воздухе после них долго стоит устойчивый озоновый запах, так ещё пахнет марганцовка. Гуще разрастается розмарин и остро исходит сладкой кислинкой лимонная мята. Говорят, так она будит воспоминания и сны – исключительно приятные. А ещё, после того как бабушка практикует свою «магию кухонну», всюду пыль. Почти незаметная. Тонкий серый след, просто пелена – убирать её обязан исключительно я… такая честь. Эта пыль плохо стирается с поверхностей и плохо смывается с рук…
Чары недолговечны, и все же они оставляют след.
Я вернулся в кухню; бабушка и кузина Сусанна восседали за столом, разделённые старой супницей с холодным борщом, и хмурились в тарелки.
– Что это вы такие кислые? – поинтересовался я и потрогал карманы брюк – в одном из них лежала карта. «Паж кубков». В другом – прохладный подорожник, скромный листик, частица Девяти трав, помощник.
– Лесик, – начала кузина Сусанна и потрогала серёжку. – Кто тут чаровал в Вигилию? Я вижу всё такое, да. Не верю, что бабушка… Ты знаешь, к чему то ведёт? Вот в семьдесят э-э-э втором году…
– А в веке каком? – мрачно спросил я и потрогал иголку в воротнике.
Кузина Сусанна округлила рот, затем слегка кривовато улыбнулась и воззрилась на бабушку.
– Спаситель родился уже… – сообщила бабушка и также мимолетно улыбнулась. – Давно.
– А электричество?
– Электричество не родилось, – бодренько сказала кузина Сусанна. – Его придумали, но высоко ценю твои шутки. В тёмные дни одни они – спасение.
– И музыка, – как-то туманно сказала бабушка. – Музыка от Бога.
Вороновские под нами, а вместе с ними кто-то ещё, сбоку, разом долбанули чем-то тяжелым по трубам у себя в ванной и в кухне. Дом наполнился стоном и гулом. В кране тонко засвистел воздух.
– Геля! – сказала кузина Сусанна. – Что-то сделай уже. Начнется мигрена и будет страх.
Бабушка задумчиво глянула на нас, поднялась, поддёрнула рукава, подошла к раковине, поднесла ко рту кулак и сказала в него нечто, звучавшее свежо, минимум, при королеве Боне.
Дар распространился вокруг нас, подобный серому шёлку. Прохладный и гладкий.
Я увидел, как обрадовался воде младший Вороновский, несмотря на то, что ему мыли голову. Кто-то выпивший шёл по двору – у таких людей мысли и действия всегда нечёткие, и путника окружали тени… лучше было и не смотреть. И совсем рядом…
На мосту в этот раз царила тишина – не слышно было гусей, воды реки темно и маслянисто переливались под мостом. Ангел застыл в суровой неподвижности: прямой, печальный и укоризненный. Серые плиты были усеяны маленькими красными ягодками, их тормошил вездесущий ветер.
– Рябина! – обрадовался я. – Наконец-то я смогу спросить всю правду!
Прямо из-под моих ног вывернулась лиса, на морде её читалось раздражение, и похоже было, она чего-то сильно опасалась.
– Ты всё блуждаешь… – ворчливо заметила она и постучала по земле хвостом. – А рыцарь…
– В пути, я знаю, – оборвал её я.
– Если бы, – и лиса сделала попытку горько усмехнуться. – Он ведь пришёл…
Ягод на мосту заметно прибавилось, лиса с сомнением огляделась.
– Я должен знать что-то ещё? – спросил я, чувствуя как раздражение покидает меня.
Лиса поспешно оглянулась ещё раз и навострила чёрные уши.
– Ну, мне пора, – заявила она, пластаясь по плитам. – Я и так сказала больше, чем хотела.
– Постой! – крикнул я.
Ягоды хлынули по плитам потоком, вслед низко стелящейся лисе.
«Это не рябина – это остролист», – в панике подумал я.
– Красная шерсть, – высказалась лиса в пространство. – Das ist Shonn…
На минуту она замерла, ягоды столпились около неё широким полукругом.
– Берегись короны!! – крикнула лиса и кинулась прочь, кристомы алым ручьем преследовали её.
– Наступить на ягоду остролиста к несчастью, – сказал я и встретился глазами с кузиной Сусанной.
– Таки так, таки так, – проскрипела она и усмехнулась. – Шамлосник! Проверяешь даму.
На всякий случай я посмотрел на пол, возле ножки стола сидела Вакса и озадаченно тёрла морду лапой.
– Шерсть чёрная, – сказал я. – То есть за ухом, Вакса, черна.
– И то часть провокации тотальной, – сказала бабушка, адресуясь плошке с кутёй – плошка благоговейно внимала ее словам, не думая и пикнуть. – Я как слепая, – вдруг пожаловалась она. – Ниц не вижу. Абсолютне!
– Но то верно, – поддакнула Сусанна. – Обступили власней кровью… Что тут увидишь?
– Музыка… – как-то неуверенно сказала бабушка. – Тут всюду музыка. Такая давняя…
В наступившей тишине вдруг чихнула кошка, из коридора донесся сдавленный шёпот, фырканье, потом раздался гитарный перебор и знакомые голоса вывели комариными дискантами:
Я маленький пастушок
Загорнувся в кожушок
На скрипочке граю,
Вас усiх вiтаю.
А ви, люди, чуйте,
Коляду готуйте —
Яблучка, горiшки
Дiтям для потiшки.
Бабушка и кузина Сусанна подхватились и разом глянули в сторону двери, я продолжал рассматривать кошку. Вакса терла морду с явным смущением и определенно желала добиться от шерсти радикально белого цвета.
– За ухом черно́! – сказал я кошке. – Хватит намывать гос…
И увидел брата своего Витю, с дудочкой, в старой бабушкиной кацавейке из котиковой шубы.
– Вертеп!!! – обрадовался я. – И ведь не позвали.
Витя изображал пастушка, который: «загорнувся в кожушок…» и славно наигрывал нечто ирландское на сопилке, следом за ним вошла Неля, обряжённая цыганкой – что было ей очень к лицу. Неля играла на гитаре что-то, на её взгляд, рождественское и тарахтела длинными фиолетовыми клипсами. За ней шла, завешенная «дождиком» словно яшмаком, тётя Женя. Она источала запах ПВА и перьев – к ее старому парикмахерскому халату, кривовато прилепили большие бумажные, облепленные мелким пером крылья, а на голову она накрутила что-то белое и гипюровое – как мне показалось, старый Нелин школьный передник. В руках у тёти Жени была пышно украшенная мишурой лыжная палка – на ней сияла оклеенная фольгой восьмиконечная звезда – в общем, тётя Женя была Ангел, вот я только не знаю первый или второй…
Раньше вторым (или первым) ангелом при ней был дядя Костя…
– В небесах взошла заря, – сказала тётя Женя и с крыльев ее полетели перья. – Славит всё Христа-царя. Я лечу от Бога, Радость вам принёс, что в вертепе бедном родился Христос.
Звездой на палке она пнула сначала Витю, затем Нелю и сказала:
– Ныне день рождения вашего спасения.
Вы к вертепу поспешите и колена преклоните.
Витя вывел на дудочке длинную, мелодичную трель, Неля изобразила на семиструнке некую поступь.
Затем в коридоре раздался возмущенный писк, звякнул бубен и в кухню вбежал… Чёрт.
– Пустите погреться, пани-хозяйка, – обратилась к бабушке нечистая сила.
– В пекле для тебя тепло! – заметила бабушка и подперла рукой щеку – настроилась смотреть.
– Есть мне чем и посветить, и согреться, – заносчиво заявил Чёрт, и я опознал тётю Зоню. Бес зашуршал пакетом с надписью «Монтана», из пакета торчал сделанный нами с Витей в прошлом году месяц – гигантская лимонная долька, вся в золотистой фольге – две коробки конфет «Стрела»… Я взглядом поискал кошку, на полу лежал маленький кусочек когтя. Вакса смылась.
– Ага! – торжествующе сказал Чёрт. – Попро́сите, так и не дам…
В кухню вплыла вооружённая старым шампуром Яна – укутанная с головы до колен в старую штору-мережку, всегда изображавшую кольчугу, для верности поверх шторы Яна надела крупновязаную жилетку. Голову Яны украшала оловянная миска.
– Я воин!! – заявила Яна, избегая шипящих. – Разышкиваю деток, штоб наколоть их на шабельку, – и она потрясла шампуром, миска чуть сползла ей на лоб и в Янином хорошеньком личике появилось нечто хищное. – Такой прикаж от Царя.
– Но что скажу, – сказала бабушка «воину». – Не знаешь ты, какого царя слухать… Ныне рождается царь правдывый.
Воин запальчиво повёл копьем. Бабушка похлопала в ладоши.
– Вставай, Сусанка, будет машкарада! – фыркнула она. Кузина подняла на нее удивлённые глаза и зачем-то нацепила очки. – Будут Три Волхва. Одкры́ем тайну грандиозну! – возвестила бабушка, в то время как Витя с Нелей голосили «Новую радость». Растолкав стулья и хихикнув, сёстры удалились в бабушкину комнату.
– Где-то коза наша? – спросил Витя. – Как бы не заболела…
Цыганка расстегнула торбу, перекинутую через плечо, и извлекла из нее Ваксу. К кошачьей голове были примотаны не очень-то аккуратные картонные рожки – по виду козьи.
– Не она ли? – спросила Неля. Кошка фыркнула и издала длинное шипение.
– Она, сердега! – сказал Витя и дунул в дудочку. Вакса явно постаралась в него плюнуть.
– Зачем забрали козу нашу? – обидчиво и пискляво спросил Пастушок.
– Хотели себе на приплод на розвод, да только Свет пропал, – повздыхав заявила Цыганка.
– Теперь отдаём, вот. Прошу! – вновь судорожно вздохнула Цыганка, – верните Месяц. Мы Путь не видим…
– Х-ха, – сказал Чёрт. – То непростая просьба, голуба! Им вернула козу… Что дашь мне?
– Меняю козу на Месяц! – решительно сказал Пастушок. И было протянул разъяренного зверя в лапы нечисти.
Кошка обнажила на Пастушка жёлтые клыки, совершила восхитительный пируэт, укусила жалобно взвизгнувшего Витольда и вывернулась на пол.
После нескольких безуспешных попыток Ваксе удалось скинуть картонные рога и укрыться в бабушкиной комнате. Путь ее сопровождало раздражённое ворчание.
– Ну-ну, не жирафа из тебя сделали, – примиряюще сказал я ей вслед. – Не будь смутная.
Прямо над ухом у меня свистнула дудка, я обернулся – надо мной стоял Витя и недобро улыбался.
– Помогал костюмы делать??? – спросил он и в голосе его читались нотки нашей географички…
– В-е-е-е… Нет… – пискнул я растерянно.
– Будешь Ирод… – сказал Витя и нахлобучил мне на голову острозубую корону. Она пахла духа́ми и почему-то марганцовкой.
– Я так рад, – сказал я свирепо. – С детства мечтал быть Иродом когда вырасту…
Неля изобразила на гитаре что-то сефардское…
– Не кривляйся, Лесик! – сказал Чёрт голосом тёти Зони. – Не порть праздник… Быстренько.
– И какой у нечисти сегодня праздник? – сварливо заметил я, облачаясь в услужливо распахнутый Витей тёти-Женин халат – весь красный, ацетатный и в драконы. Помнится, всю жизнь мне хотелось нарезать из него пионерских галстуков. И так придти в школу – с головой дракона на «подушечке»…
– Где моя борода? А жезло́? – спросил я, мостясь на стуле.
– Всё тут, всё тут, вот – услужливо сказала Неля и протянула мне бороду.
Воин проследил эту мочалку на резинке долгим взглядом.
– У меня был парицёк такого тсвета, – подозрительно процедила Яна. – Вот не могу найти…
– Держала бы вещи в порядке – нашла бы, – безапелляционно заметил Чёрт.
Я нацепил бороду, запахнулся в халат и взял в руки ножку от старого стула…
…Далеко-далеко проплакали в небе серые гуси – бесконечная стая в пустом небе над старым мостом. Ветра Самарии и Идумеи свиристели вокруг медных ангельских крыл, кровь застучала мне в сердце – кровь на мраморных плитах Иродиона, на всех семи стенах Моссада…
– Я – Ирод злобный, с лукавым сердцем; ищу повсюду Христа-Младенца… Я – царь иудейский, плачь обо мне, народ еврейский… – сказал я, и голос мой не дрогнул. Ветер хлопнул ставней на чердаке. Витя выдал длинную трель, Неля тронула струны и Чёрт, по-турецки сидящий на бабушкиных половиках, неловко брякнул бубном.
– От видящих знаю, от знающих вижу Младенца рожденье – Зимой, на погибель всей тьме, – продолжил я, – а свету – спасенье.
Теперь я велю – перебить всех младенцев, всех сущих перве́нцев.
Для усиления злобности пришлось трухануть ножкой стула, привязанный к ней колокольчик глухо звякнул – бубен и гитара вприпрыжку бросились отвечать.
Воин, храбро потрясая шампуром в сантиметре от моего носа, заявил:
– Гофударю! Твой прикасс выполнить готов я, и на всех врагов твоих наложу оковы!!
И Яна вытащила из-под шторы-кольчуги нечто пестрое, шуршащее и подозрительно знакомое.
«Ланьцухи… – в отчаянии подумал я, – разорвали. Нечему больше противостоять магии».
– Приказ мой помни – детей изловить и на сталь насадить, – рявкнул я на воина. Яна с достоинством поправила миску и отсалютовала шампуром, вновь в опасной близости от моего носа.
– Ты, нечисть, войску в подмогу – краденым светом осветишь дорогу, – повелел я.
Чёрт отсалютовал, ловко расшаркался и по пути дёрнул Цыганку.
– Не среди вас ли родился Спаситель, а, Модоно корита[127]127
девушка из Модона
[Закрыть]? – осведомился он, привязывая бахрому цыганкиной шали к стулу.
– С чего вдруг? – набычилась «Амфисбена самотна», отпихивая лукавого гитарой.
– Ну, вы же не отмечаете время рожденья, – ответил Чёрт, заплетая узлы на бахроме со знанием дела. – Надо бы потрусить ваш табор…
– Смотри как бы мы тебя не потрусили, – сказала Цыганка, и глаза ее зловеще потемнели. – Такие слова знаем – глубокие, как горькое море.
– Эти слова знаю и я, – сказал Чёрт, совсем не тёти Зониным голосом. – Всё ты спутала, гилабарка: они горькие, как глубокое море…
– Мой Бог наверху, – сказала Неля, звякнув браслетами и голос ее осел, словно стены трёхсотлетнего дома. – Он глядит на меня…
Вместо ответа Чёрт усмехнулся. В коротком смешке и впрямь отчётливо было слышно, как бездна бездну призывает…
– Ночь тиха над Палестиной… – вмешался наконец Ангел и стукнул об пол посохом – на половички слетело несколько перьев. – Умолкните, беси! Час ваш прошел…
«И что они там распороли?» – подумал я, тяготясь привкусом крови во рту, к тому же корона начала ощутимо печь мне лоб.
Витя приложил дудочку к губам…
– А кстати… – оживился Чёрт и кинул в пастушка сажей. – Как там, в вашем хлеву?
– Только вас и не хватало, – вежливо ответил чумазый пастушок и попытался продуть флейту.
– Не видали ли Младенца? – уточнил Чёрт и нехорошо улыбнулся в своем чулке на лице.
– Уж час как сияет звезда неспроста, – важно произнес Ангел и осыпал все вокруг перьями и серебристым дождиком. – Спешит все живое восславить Христа…
– Нашёлся! – радостно вскрикнул Чёрт. – Не видать вам, люди, света до самого лета.
– Слышишь ли, Царь мой? – разошлась не на шутку тётка.
– Слышишь ли войско? – и она легонько побарабанила по миске. Яна, заметно надувшись, отодвинулась в сторону.
– Оковы готовы… – недобро глядя на маму, заявила она. Ещё раз сожаление о ланьцухах кольнуло меня в сердце.
– Младенца пленить и в тюрьму заточить! – буркнул я. – Знаешь ли, бес, где ныне дитя?
Чёрт задумчиво ущипнул пастушка. Витя пискнул.
– Узнаю шутя… – сказала нечисть. – Позовем людей книжных, – раздумчиво заявил лукавый, – вот и узнаем, обманом…
