Текст книги "Случайному гостю"

Автор книги: Алексей Гедеонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Пока Всадник стряхивал лепестки с плаща, я решил пробежаться в коридор и дальше – к ёлке. Стоило мне вырваться из-за стола, как раздался визг – многоголосый, кто-то крикнул: «Беги!», я распахнул кухонную дверь, сделал пять шагов, и всё стало зыбким, навстречу мне взвилась тёмная фигура – я, поднеся кулак ко рту, ударил её старым бабушкиным заклятием в лицо.

«И всё-таки это неправильно, – подумал я. – Надо было связать прежде руки… Во имя…»

Тут громыхнул иной Дар – из тех, что идут по левое плечо – и тоже в лицо. Мне. Запахло марганцовкой, что-то раскололось. Перед глазами замерцал дым.

Падая, я ударился о шкаф. В нём всё грохотало и кто-то пищал.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

о спасении в безмолвии, старых словах и вновь о старых дамах…
При участии призраков, мышей и лисы

 
Нам наших мертвых не видать
до Страшного Суда,
Пока прочна оград закатных медь
 

…Ежели за время, что пройдет от дня Святой Люции до рождественского сочельника, из девяти деревьев – липа, береза, орешник, верба, ольха, бук, ель, терновник, клён – сделать стул, каждый день работая понемногу, да взять его тайком на заутреню, да сесть на него – увидишь то, что скрыто от других: женщин, которые преклоняют колена, повернувшись спиной к алтарю. Это и есть ведьмы…

«Мне не нужен такой стул, – тупо подумал я. – Я и так всё вижу».

Правильнее сказать – я не видел ничего. И в ушах будто что-то плескалось. В ноздри бил запах дыма и копоти, пахло мокрым зверем.

– Изумруд способствует умножению ума, – сказал кто-то у меня над ухом писклявым голоском. Я попытался открыть глаза, и с третьей попытки у меня получилось.

Прямо на груди у меня сидел Непослушный и заунывно читал некий список, написанный на узкой белой бумажке.

– Это чек из хлебного, – опознал я бумажку. – Они что, теперь записывают на них Книгу тайн?

Мышонок посмотрел на меня подавленно.

– Изумруд – камень неба и небесного руководства, он даёт советы точные и недвусмысленные… – продолжил он.

– Ты пил? – шёпотом спросил я. За столом шёл оживлённый спор, кто-то считал «Один, два… девять не выходит».

– У нас был пир, Сминтеевы таинства, – сказал он мышиным шёпотом.

– С ума сойти, – прошептал я.

– Так и бывает, – заверил меня Непослушный. – Одна, две, ну три мыши срываются. Всегда.

– Ну и? – заинтересованно спросил я.

– А затем ворвался, он. Дудочник… – пискнул мышонок. – И всех пленил… Мы принесли тебя сюда, а теперь должны открыть некую дверь.

– Это какое-то Буратино, – мрачно сказал я. – А что это у меня из ушей капает?

– Кровь, – слабея от страха заявил мышонок. – Вы так дрались!

– Надо же, – удивился я. – А я ничего не помню.

– Скажи спасибо, что дышишь, – сказала кажущаяся мне огромной Неля. – Мы тушили шторы компотом. А графин всё равно полный. Давай я помогу тебе встать.

И мы поплелись к столу. Внизу мыши следовали за нами серым печальным пятном.

– Я заберу только его, только его одного, – сказал Дудочник, Халлекин, Северный ветер, раздувая ноздри и выпячивая подбородок. – Вы будете плакать недолго, ведь он ещё маленький, и вообще – его даже не должно было быть… Вы, Хозяйка даже не знаете, чего лишаетесь. И… и что будет, если он останется!

Я опустился на тахту. Кузина Сусанна подула мне в лицо, боль покружилась перед глазами маленькой белой кометой и исчезла.

– Благодарствуйте, – шепнул я. Кузина кивнула, её парик съехал назад.

В речи Гостя появились визгливые нотки.

– В обмен только на него одного, я могу вернуть вам всех, всех! Вы слышите?! Вы не знаете, от чего вы отказываетесь…

Из причёски его выбилась длинная прядь и свесилась на лоб, скручиваясь в тугой локон.

«Рождённый в год Быка», – подумал я.

Чудовищно болели руки – левую я не чувствовал вовсе – сплошной холод.

Гость взял со стола флейту и дунул в иной её конец. В звуке, пронёсшемся по кухне, не было ничего от музыки – думаю, так звучит сама Смерть. Был слышен и шёпот рта, засыпанного кладбищенской глиной, и хлопотливый шум вороньих крыл, и свист ветра на полях всех битв мира, и плач, и крик, крик душ, идущих вслед за не знающим преград Жнецом…

Тётя Зоня мягкой и податливой грудой свалилась на пол, сильно стукнувшись о паркет головой. Яна упала на колени рядом.

– Мама! Мама!!! Мамоцка, – сквозь крупно брызгающие слёзы кричала она. – Оцнись! Фто ш тобой? Мне штрашно…

– Так и должно быть, так и должно, – неторопливо произнёс Всадник, глядя на ползающую вокруг тёти Зони Яну, и дунул в флейту ещё раз. Мыши серым скорбным скопищем поплелись к двери.

Дверь в кухню медленно отворилась… в обратную сторону. Кузина Сусанна отъехала на стуле к тахте и поползла по ней, пока не упёрлась спиной в стену. Бабушка, наоборот, встала спиной к двери пенала, к той самой, на которой вновь алели отпечатки рук – моих, перепачканных кровью. Она склонила голову, и волосы упали ей на лицо. А флейта всё взывала к тем долинам, что только называются Покоем.

В дверной проём, странно искажённый звуками Зова, по одному стали входить Гости, иные Гости. Ожидаемые. Из тех, что оставляют отпечатки на муке под скатертью и греются у ноябрьских свечей на холмиках и в корзинках с клубками шерсти на окнах, в Дзяды. От живых их отличало полное отсутствие теней и постоянно ускользающий взгляд. Бабушка подняла голову и поднесла обе руки ко рту – ведь под сень отчаянно мигающего абажура, к тем же стенам, под те же звёзды на затянутом дымом небе вернулись её дети. Шестеро. Утраченных навсегда. Флейта подарила им голос…

– Мама… – шелестели призраки – …Мама… Мамуся.

Четверо сыновей, забранных войной, и дочь, что была убита после… после… после.

Её мальчики – так и не ставшие по настоящему взрослыми. И мой отец, самый младший из братьев, но выглядящий старше всех, разбившийся на скользком ноябрьском шоссе почти двенадцать лет назад. Я смотрел на него – очень бледного и зеленоглазого, со следами крови на лбу и швом на горле. Над губами, силившимися улыбнуться или хотя бы вспомнить, что такое улыбка, виднелась родинка. Мушка роковая…

Он смотрел на меня – очень бледного, с подбитым зелёным глазом и капающей из ушей кровью.

Я помахал рукой. С ними лучше не разговаривать. Им запрещено говорить прямо.

Даже тем, кто может говорить. Кто знает, какой ценой куплен этот Дар…

– Трудно быть Ниобой? – спросил Гость, – а, богоравная? И вы не скажете ни слова родным детям? Вот ведь, воистину – камень!

Призраки подошли поближе и попытались коснуться бабушкиных рук.

– Мама, – шептала навсегда двадцатитрёхлетняя Юля, – там такой холод, такой холод, но красивые звёзды, мама. Гораздо больше чем здесь… И сирень цветёт жёлтым, как одуванчик, не поверишь. И птиц так много – все ручные. Они сияют, мама. Мы пили там сладкую воду, прямо из реки, а от неё хотелось спать. Почему нам так трудно говорить с тобой, мама? Ты что, никогда нас не слышишь?

Сыновья молчали.

Люстра, словно подавившись тьмой, на несколько мгновений угасла.

Свечи в венке, окутанные синим флёром, рассеивали мрак, выхватывая из него руки, лица, тени. Флейта рассказывала о вечном празднике под нежарким солнцем и вечном отдыхе под добродушной и полной луной, о садах, полных незнакомых цветов, и долинах… – нет, о долинах она умалчивала, но звала посмотреть на них.

– Ви… Ви… Виктор, – узнала брата тётя Женя. – Витя, ты же у-у-умер? Или нет?

Боже, какое счастье! – пробормотала тётка и пошла к брату, качаясь как сомнамбула. – Так ты не умер! – и она погладила отца по щеке. – Тёплая! – сообщила она бабушке. – Живой! Мама! Оказывается, он не умер, нет… А где Костик? – спросила тётя Женя, и я на минуточку увидел, какой она была в юности. – Он тоже пришёл? Он здесь? Костя!!! – крикнула она в совсем скруглившийся проём кухонной двери. – Я найду его, ладно? Позову! И она побежала к двери, протянув руку.

– Привет, Стась…, – бросила тётка на ходу другому брату, убитому сорок лет назад. Мой отец схватил её за плечо.

– Не ходи, Женя, туда, – сказал он с видимым усилием. – Рано ещё. Не… пора…

Стась вздохнул, и из пенала отозвалась его губная гармошка. Бабушка вздрогнула и закрыла глаза.

Все призраки расселись на пол и каждый прикоснулся к матери – к её ногам, платью. Призрачные руки цеплялись за носки бабушкиных туфель. Зелёной звездой сиял гелиотроп и зеленью в ответ светились призрачные очи. Светом воздуха и ревности, бессмертия и надежды…

– Расскажи нам сказку, мама, – попросила Юля, и раны на её груди заискрились ртутно. – Как маленьким, перед сном… Ту, про каменного брата.

– Ннет, тту, про ссмерти ссад, – сказал усилием Тадек.

– А мы расскажем, как было на самом деле, – улыбнулся Михал, и простреленное горло его блеснуло серебром.

Бабушкины плечи вздрогнули. Она отняла руки ото рта, провела пальцами по шее – и положила ладони на головы своих детей, губы её изогнулись, она открыла глаза и обвела кухню взглядом. Так могло бы смотреть Горе.

Бабушка выглядела очень бледной, старой и почти сломленной. Она вздохнула…

Я плюнул на половик кровью.

– Sator агеро… – прошептал я и услыхал, как плачут в небе серые гуси и тени детей на земле. – Sator arepo tenet opera rotas…

Ведь старые слова самые надёжные.

Колокол ударил в мою грудь – гул его разрывал мне сердце, и дышать было трудно… Бабушка молчала, слёзы текли по её лицу. Немногочисленные. Я упал лицом в тростники и пепел, флейта осеклась и всё померкло.

Мёртвые невидимы, но они не отсутствуют.

Легко ли было признать это не кому нибудь, а Блаженному Августину? Сколько теней кружилось около него – там, в Царском Гиппоне, на самом краю Ойкумены, в сени карфагенских яблонь. Что шептал он им? И что слышал в ответ? Мы, кто родился в день шестой – и помимо своей воли видим всё то, на что остальные просто не обращают внимания, – полностью согласны с учителем Церкви в том, что мёртвые вовсе не отсутствуют, а порою очень даже видны….

Я открыл глаза. В кухне было светло и витал, спрятавшись за ароматы рождества, иной даже не запах а оттенок запаха – так иногда пахнет погреб.

– Твои действия незаконные, – говорила тётя Женя. – Я вызову милицию.

– Вы уже сегодня позвали Гостей, – отмахивался Всадник.

– Телефона нет! – сообщила Яна. – Его нет! И плойки в ванной тозе. И фена. Они ифцезли. И дверь шделалашь зелезной…

«Он изменяет пространство, – подумал я. – Впихивает нас в своё время».

– Ты незваный Гость, – высказался я и покашлял.

– Я, – сказал всадник, на лбу которого красовалась ссадина. – Случайный гость! А мне даже прибора не поставили…

– Этот случай явно несчастный, – буркнул я и промокнул платком ухо. – Приборов было столько, сколько за столом гостей. А случайный гость так и не пришёл. И подарки мы не распаковали. Ни я, ни бабушка.

Кузина Сусанна яростно потрясла головой, и паричок её сполз ещё ниже.

– И времени у тебя в обрез! – добавил я. – Я думаю, уже все узнали, что ты коснулся земли?

– Что ты в этом понимаешь? – хмуро спросил Гость и на долю секунды над лимонной мятой пошёл снег – мята поникла. За окнами жутко выли собаки.

«Загадят галерейку, – тоскливо подумал я. – А мыть заставят меня… И выбрасывать. К пятичасовой машине. Выбрасывать? – вспомнил я. – Выбрасывать… Об этом стоит подумать».

Бабушка молчала. По кузине Сусанне отчётливо было видно, что ей-то как раз молчать и не хочется, и держится она лишь тихой молитвой.

Гость что-то торопливо считал и хмурился, для верности несколько раз перезагибая пальцы. Нервно плюнул на пол, – бабушка состроила брезгливую гримасу.

– Не хватает персоны? Так? – спросил он со всей возможной зловещестью и цыкнул. – Будет вам Случайный Гость! – пообещал Всадник и пощёлкал пальцами, повернувшись на каблуках трижды противусолонь. Ветер, ненасытный и яростный, вновь поднялся в кухне, грянул в окно, обрушился на розмарин и качнул абажур, но, скоро обессилев, рухнул, напоровшись на сияющие клинки свечей. Гость – по плащу его ползли дыры – от питья из кубка, от моих слов, от времени – крутил в пальцах флейту, время от времени подносил её к губам и что-то шептал – она выглядела древней, усталой и маленькой.

«Кухня сопротивляется, – подумалось мне. – Она слишком материальна. А „Скайдра“-то наверное исчезла, не выдержала – химия вонючая», – мстительно заключил я.

Флейта долго хрипела, рычала и булькала – бледный и злой Гость сунул её за пояс, прорвав дыру в колете, и достал Рог. Дунул в него и произнёс… эти слова Старая Книга называет «несмываемыми» и рекомендует не пользовать.

Кухня дрогнула, а вместе с ней дом – из стен наружу полезли красные кирпичи, из потолка старые балки, словно дно морское при отливе, проступили печные трубы и турецкое ядро, встрявшее некогда в кладку кляштора. Окна сузились и стали еще глубже. Абажур трясся, пытаясь не стать «гасовой» лампой, у печки с грохотом приземлился уголь, подняв столб пыли. Стол, распространяя вишнёвый аромат, пустил побеги, вздыбливая скатерть.

Вакса свалилась на пол и забилась в судорогах, хвост ее завился спиралью, а затем и вовсе отпал. Мыши кинулись кто-куда, пища и содрогаясь, Непослушный перебрался с пола на мою ногу, на колени, на стол – где я и укрыл его в красной рюмке. Пол заволокло туманом.

– Просто в селе, на болоте! – прокомментировал Витя, цепко ухватившись за кувшин.

Всадник рассмеялся – это было так же приятно, как ледяной ветер в лицо.

Туман рассеялся – на полу лежала голая темноволосая дама. Лет сорока. Ну, около того.

– Не желаю тебе здравствовать, Халлекин, – сказала она и прокашлялась, – не желаю, бесстыдник. Пропади.

– Не дом, а бездна… Бабская бездна! – огорошенно пробормотал названный Халлекином. – Ведь это же Вдова! Погибель. Холера. Чума. Сгинь…

Бабушка оживилась, сняла плед с тахты и накинула на поднимающуюся с пола даму.

И тут я пережил самое сильное удивление за вечер.

– Благодарю, дочечка… – сказала бывшая Вакса и критически осмотрела свои руки, явно пытаясь выпустить когти. – Как я за тебя переживаю, Геленка, постоянно. Ты ведь ещё такая неопытная, а вокруг одни бедствия. Всю жизнь. И отчаянье.

И она умостилась за стол, придвинув стул, ранее бывший Евиным.

Бабушка, не говоря не слова, принесла ей укрытый льняной салфеткой прибор, – тарелку, бокал, вилку. Случайному гостю.

Халлекин, Всадник, Северный ветер, Дудочник – так долго бывший неузнанным, остался стоять. Дыры расползались по его колету и в волосах проступили серебряные нити.

– Ты совсем не следишь за внешностью, – с аппетитом наминая карпа, заявила ему дама. – Так недолго и вовсе высохнуть. Одряхлеть. Рассеяться. Да слушаешь ли ты меня? Эй… Король!

Я потрогал глаз – он саднил. Тётя Женя яростно курила у бывшей раковины и стряхивала пепел на хвост позеленевшей от времени мраморной русалки. Неля восторженно нюхала вишнёвый цвет, пробившийся из-под скатерти, и расплетала косу, браслеты звякали на её запястье. Яна с подозрительным видом рассматривала концы значительно посеревших волос и косо зыркала на замершую, с мокрым полотенцем на лице, маму – тётя Зоня сидела на полу и постанывала, с уголка полотенца капала вода.

– Я извиняюсь, – прохрипел я.

Бывшая Вакса уставилась на меня блестящими зелёными глазами. – Да-да, – сказала она. – Тебя я бы очень хотела послушать, кыса моя.

– Вот про подарки… – просипел я. – С верёвки… Пора.

Гость, совершенно не стесняясь, плюнул на пол и грохнул кулаком по столу – посуда вздрогнула, вишнёвые лепестки полетели на пол.

– Проклятие! – гаркнул он. – Вариться вам в масле вечность! Я пришёл за ребёнком, я забираю своё. И отдайте, наконец, зеркало… Ведьмы! Каракатицы, жабы, уродки!

– Я иду за подарками, – сообщил я. – Кто со мной?

Кузина Сусанна сползла с тахты и, стуча каблуками, ринулась к линке.

– Бабушка, – крикнул я – Вставайте! – левая рука болела нестерпимо. – Это шанс…

– Это риссск, – сказал Халлекин, и вновь опёрся руками о стол – под глазами его залегли тени, а рот оттянули книзу глубокие морщины. – Сссмертельный…

– Без этого не бывает, – ответил я. – Такая жизнь… – вишнёвая веточка зацепилась за мою брючину.

Я и шатающаяся от волнения Сусанна добрались до верёвки.

Тётя Женя смотрела на нас заплаканными глазами. Два ногтя она обгрызла до крови, следы зубов виднелись и на ладони. Она всхлипнула и протянула мне нож.

– Закончи это всё Лесик, поскорее, я прошу тебя. Мама еле держится… – сказала она и прерывисто вздохнула.

Я срезал первый подвернувшийся мне мешочек. Он оказался подозрительно лёгким.

Сусанна пододвинула стульчик и взгромоздилась на него, шатаясь словно последний колосок.

– Матерь матерей… – сказала она. – Я не убоюсь ни воронов, ни дыма. – И она чиркнула ножом по ленте.

И тут же свалилась прямо на меня, крепко сжимая мешочек в руках.

– Я беру своё, – рявкнул Всадник, кутаясь в лохмотья – седина в его прядях свилась в обруч, медленно застывая и прорезаясь злыми зубцами.

Глаз болел очень сильно. К тому же я ударился локтем. Сусанна, опираясь на мои рёбра, спешно развязывала свой мешочек – она извлекла оттуда продолговатую чёрную коробочку и хищно улыбнулась.

Звякая шпорами, Халлекин пересёк кухню, отбросил хрупкую старую даму под ноги тёте Жене и ухватил меня за руку.

– Устремимся… – крикнул он. – Хэй-хоу!!!!

– Не думаю, – сказала бывшая Вакса. Несмотря на превращение, в ней осталось некая кошачья повадка, она нервно подёргивала бровью, словно кошка ушком, и щурила глаза. – Такому не бывать. Никакого Хэй и Хоу. Это твоя очередная ошибка. Всё этот твой нахрап. Девочки! – она встала и протянула обе руки. Кузина Сусанна, приволакивая ногу, проскакала через кухню, улыбка её не предвещала хорошего, а яркие ноготки цепко держали коробку. Бабушка оторвалась от двери пенала и ухватилась за протянутую руку. Всадник вытянул ногу и попытался сделать Сусанне подсечку, престарелая кокетка с размаху саданула каблуком ему по ноге.

Скинув обе туфли и став ниже ростом, она добежала до стола и схватила стоящих там женщин за руки.

– Триада… – пробормотал Всадник, разом охромев. – Чтоб они пропали, ведьмы.

Три женщины, сплетя руки, полулёжа на зеленеющем вишнёвыми ветками столе, читали вслух.

 
Первым разом, добрым часом,
Тело с телом, с костью кость.
Колесо, коса и гвоздь.
Уступает свету тьма.
Радости уступит горе.
Правде уступил обман.
Миру уступает ссора.
Мудрости уступит лють.
Гнев покою уступает.
Ангел, а́ер, а́мен ключ.
Коло, дело. Замыкаю.
Дру́гим разом, свя́тым часом,
К пеплу прах, к дороге мост.
Зайда, уступи владельцу,
Прочь ступай незваный гость.
Щедрости уступит скупость.
Плен уступит вольготе.
Чести клевета уступит.
Агис Ме́ре Трините́.
Бы́ло сила, крепость есть,
Будет твёрдо – кровь и крест.
 

Дом дрогнул всеми составляющими – колесо завертелось вновь.

Гость выдернул из чёрных тряпок Рог.

– Я зову свору! – крикнул он. Кухня трепетала, и дом стонал всеми составными частями, струйки пыли вились в воздухе. Венок поднялся над скатертью и начал вращаться – пламя свечей рассекало воздух, словно кинжалы.

– Ар-ра-ра![136]136
  охотник зовёт свору


[Закрыть] – хрипло сказал Халлекин и дунул в Рог. Неторопливо, как и подобает вести себя рядом с Бессмертными, дабы не привлечь их внимания подольше, я снял с шеи цепочку и ударил ею Всадника по рукам. Он издал звук, похожий на карканье, и выпустил меня. Цепочка разорвалась. «Холодное железо», – уважительно подумал я.

Триада продолжала читать заклинания. Стол протестующе скрипел, отряхивая с себя ветки. Венок вращался, радостно рассыпая искры, Гости стайками выплывали из-под половиц и реяли в кухне, привнося смутный запах сырости.

Кузина Сусанна разорвала круг первой, заслышав лай недалёкой своры, и тот момент, когда распахнулись окно и дверь, впуская их – не знающих ни усталости, ни пощады, ни света дня, Гончих – старая гримёрша открыла коробочку. – Моя пуделка, – довольно сказала она отражению в зеркальце и дунула в пудреницу. Настолько сильно, насколько хватило сил.

Кухня погрузилась в сладковатый дурман.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо!.. – крикнул Всадник. Его высокая и обтрёпанная фигура проглядывала сквозь клубы пудры – изгибаясь туда-сюда в пыльце красоты.

– Оно не придёт, – сказал я в дымку. – Засрало…

Рядом со мной оказалась бывшая Вакса.

– Какое нехорошее слово, – заметила она и улыбнулась, совсем по-кошачьи пытаясь стереть излишки пудры с лица. Вблизи она выглядела помоложе.

– Дерьмо оно и есть… – сообщил я. – Безотносительно слов. Послушайте, ну это конечно невежливо… Но кто вы?

– В целом согласна с определением, – туманно ответила она. – Но воздерживайся от плохих слов – они ранят душу.

По кухне пронеслось, цокая по половицам, какое-то стадо, раздалось рычание, затем жалобный скулёж, и попытался запеть Рог.

«Вакса» нехорошо улыбнулась.

– Каким тупым надо быть и самоуверенным, чтобы влезть в чью-то кухню, сейчас – во тьме, в женское время, да ещё с требованиями что-то вернуть. Первобытная дикость…

– Э-э-э, – сказал я, и она обернулась ко мне.

Зрачки её то сужались, то расширялись.

– Ты до сих пор хочешь знать, кто я?

– Ну не откажусь, – промямлил я, вспомнив, что под пледом на ней ничего нет.

– Обо мне сегодня немало сказано, – промурлыкала она. И я бы не советовала тебе на меня пялиться, – усмехнулась она. – Ты ещё не понимаешь многого, и я… она откинула с лица прядь. – Я ведь… как-то она говорила? Пра-пра-пра…

– А почему же Вдова? – ляпнул я первое, что пришло на ум.

Она посмотрела на меня, я бы сказал «протяжно» и вздохнула:

– Таковы условия, – сказала Прапрапра, – свершать деяния, теряя… Моё имя – Анаит.

– Ох, – сказал я. – Так это вы жили на Ормянской?

– Я скажу больше, – ответила она, – мой, как вы говорите: «пра-пра-пра…», сорвал ту самую айву – с сердцевиной в виде креста… В клубах пудры кто-то жалобно взвыл.

– Времени у нас мало, – проговорила Анаит и чихнула. – Запомни хорошенько мои слова. Ты должен загнать его в Зеркало, любым чином. Скажешь так: «Именем Дома». Понял меня?

– Да, – отвлечённо сказал я, прикидывая сколько же ей лет.

– Ну вот и молодец, – шепнула она и поцеловала меня в щёку, от её лица пахло: сильно – шерстью и слабо – земляникой. «Фрэз, – вспомнил я давнюю надпись, – из инней жизни».

– Не будь смутный, – шепнула она мне и шагнула в сладкую мглу.

– Но почему вы не… – пискнул я и замолк.

Тем временем в клубах пудры происходила свалка – визжали и лаяли собаки, хрипло ругался Гость, триада читала нечто, подозрительно похожее на респонсорий[137]137
  Повтор в песнопении католической литургии.


[Закрыть], верещала Яна и, судя по звуку, раз пять разбился кувшин с компотом.

Пудра начала рассеиваться…

Я с интересом заметил, что вместе со всеми камнями, балками и ядром кухня традиционно кренится влево, и проступает совсем иная обитель – низкая комната, стены из дикого камня, фахверковые балки на потолке, прямо из стены растет сук, всё ещё обильно цветущий крупными, чуть розоватыми цветами, в центре гудит прялка, освещённая камином, в пламени которого брызжут зеленые и красные искры.

«Колдовской огонь…» – думаю я без всякого восхищения.

Белые собаки с красными ушами носятся и разъярённо лают у отметины, отделяющей – правда, как-то неуверенно – ту кухню от нашей.

Низенький длинный стол, некогда уставленный игрушками и маленькими чашечками, ныне пуст, и по-прежнему чуть слышно, как где-то хнычет дитя.

– Так, так, так, – говорит, появляясь в далёкой перспективе, высокая, сутулая старая женщина. – Кое-кто чего-то допросился, и не только совета.

Фигура её окутана мерцающим снегом, словно там – на Ормянской.

Бабушка – высокая, старая, но нессутулившаяся – кивает в ответ.

Женщина делает шаг по направлению к нам и видно, что она сильно хромает. Прихрамывая, она переступает истаявшую черту, где наши вишнёвые доски и домотканные половики смыкаются с камышом на её полу и говорит:

– Я недаром не люблю давать советы – их так редко слушают сейчас.

И властно протягивает руку вперёд. Её свора бросается вперёд, ярясь на чёрных псов Всадника. Кровь обагряет осевшую повсюду пудру.

Дудочник, одеяние которого пестреет проступающими зелёными, красными и жёлтыми ромбами, хватает флейту и, просвистев сладкую ноту, кричит мышам:

– Дверь!..

Женщина, обернувшись к бабушке, произносит.

– Ты права, шум нервирует. Но кто же втащил заразу в дом? А, не говори, не говори, ещё рано.

В этот раз наша кухня решила не вращаться, пол, крытый камышом, намертво состыковался с нашим – границу миров отмечает кафель, с которого попарно сбегают голландки и морячки – их очерченные лишь синим контуром фигурки путаются среди мышей. Грызуны неспешно продвигаются вперёд, к пеналу, и первую партию бабушка расшвыривает носком домашней туфли.

Русалка из какого-то серого ноздреватого камня, некогда бывшая раковиной, брызгает водой из акванта в руках на собак. Те, свившись в двуцветные клубки, рычат и скулят на полу, громыхая когтями по половицам. Нежно плачет и зовёт флейта – Халлекин влез на стул и, кажется, сросся с дудочкой.

Витя, Неля и Яна по очереди вылезают из-под стола; на глазах у них чёрные повязки, движения расслаблены.

Старая дама перекидывает косу с одного плеча на другое, из косы вываливается змея.

– Безвкусно, – тихо говорит она. – Дилетантство. Нет требовательности к себе.

Под столом раздаётся шорох, и оттуда вылезают две девочки в чистеньких суконных фартуках и явно перешитых из мешков одёжках, на ногах у них постолы из камыша.

Глаза девочек скрывает такая же чёрная повязка, как у кузенов. Девочки очень похожи и коротко острижены. Флейта поёт так сладко…

«Может быть, всё бросить… здесь», – думаю я и делаю неуверенный шаг. Где-то далеко-далеко, не здесь, плачут в небе серые гуси…

Старая дама широко улыбается, и мне становится нехорошо. Я останавливаюсь.

– Ты мог бы пойти поиграть в другое место? – говорит она Флейтисту. – Очень шумно, знаешь ли.

И флейта срывается на визг.

– Вот ты уже пятьсот лет носишься со своей дудкой у меня под ногами, – говорит старая дама и прихрамывая, обходит стул стороной. Клюка её постукивает, словно ища в паркете полость, коса тянется по полу, теряя змей. Замешкавшихся Гостей она просто поглощает, остаток их сущностей струится за ней мерцающей зеленоватой паутинкой.

– Но я терплю. Ты исказил Время и Место, заставил Колесо крутиться раньше времени и чуть не погасил Йоль, но я терплю. Теперь же я говорю – довольно. Ruge!

Чёрные собаки дружно взвыли и показали клыки. Старая дама упёрлась в них нехорошим взглядом, и некоторые из них пустили лужу.

– Ты влез на чужую кухню, вознамерился забрать детей без спроса и пляшешь тут на стуле. Да, я терплю, – проскрипела она. – Но ты перешёл все границы и собираешься воплотиться… И как такое можно терпеть? Разве не стыдно?

И она подняла лицо кверху, сразу несколько змей шлёпнулись на скомканные половички.

Дудочник пританцовывал на стуле, пальцы его порхали по флейте.

– Кривляешься? Да? – говорит дама. – Не слушаешь? Назло?! Придётся отшлёпать как следует. И руки её, древние, длинные руки поднимают клюку в воздух.

– Вууммм – проносится по кухне, и с нашего потолка потихоньку сыплется снег. Дудочник плюёт кровью, и некоторое время флейта испускает большие кровавые пузыри.

Собаки разбежались по разным сторонам кухни – они зализывают раны, скулят и рычат на противников. Камыш пропитался тёмным.

Дудочник, окружённый детьми и мышами, кричит:

– Erat verbum! Говорю вам – растите! – и подкрепляет свои слова трелью флейты. Дети валятся кулём, девочки меняются, становясь старше и старше, и вот тётки, вперемешку с моими двоюродными братом и сёстрами, лежат на полу. Лица их бледны и безжизненны, чёрные повязки стекают с лиц грязными ручейками. Бабушка хмуро смотрит вниз и молчит.

Мыши начинают расти. Морды у них хищные, здоровенными лапами они отталкивают бабушку, бросают на тахту Сусанну, двое держат лягающуся и фыркающую Анаит. Несколько огромных мышей цепляют когтями дверь пенала – он трещит и отбивается как может; пахнет паленой шерстью, раздаётся отвратительный писк, собаки, не сговариваясь, дружно атакуют монстров. Мышь, достигшая размеров холодильника, ломает чёрной собаке хребет… Несколько других бурых гигантов разбрасывают за лапы белых собак – визг и кровь летят, отражаясь от стен. Подойдя на полшага ближе, старая дама аккуратно кладёт клюку на пол и тянется руками вверх. Клешнеподобные длани старой дамы хватают дудочника, ещё секунда – и в узловатых пальцах кучка пёстрых лохмотьев.

– Мы уходим отсюда, сынок, – хмуро говорит мне Всадник, и словно клещами тянет меня в сторону почти вскрытого мышами пенала. Анаит удаётся вывернуться из мышиных лап и, произнеся в серые морды несколько по-настоящему Старых слов, она увлекает бабушку под еле различимую верёвку. Старая дама водит клюкой по кухне, словно вслепую, разыскивая Флейтиста.

Я упираюсь, а он, бормоча что-то гортанно, волочит меня…

Раздаётся треск, и кухню озаряет вспышка – мыши открыли «пенал», бабушка сорвала мешочек с верёвки, кузина Сусанна вновь достала «пуделку». Мы протискиваемся мимо стола, я ухватываю красную рюмку.

– Изумруд хранит любовь, он становится ярче, когда любовь разгорается в сердце, и раскалывается при нарушении обета верности и любви. Он укрепляет память и сдерживает пагубные страсти…, – доносится оттуда писклявый голосок.

– Непослушный! – радуюсь я. – Ты не вырос…

Мыши распахивают пенал. Всадник тёмной рапирой хлещет по чему-то мне невидимому, по змеям и белым собакам, и тащит меня сквозь бесконечную кухню к… зеркалу.

– Скорее открой мешок, – почему-то совершенно бабушкиным голосом говорит мышонок.

Я слушаюсь с первого раза и не спорю – бабушка была бы довольна. В мешочке лежит моя фотография, чёрно-белая, летняя – я у пересохшего фонтанчика, треснувшую чашу сторожит лев, мои коленки перемазаны зелёнкой. А ещё в нём прутик, ивовый прутик.

«Видко, ты ей понравился…» – вспоминаю я. И ответные слова: «Мне здесь холодно и летом».

– Это тебе, – говорю я Непослушному. – У нас очень мало времени.

В это время Халлекина хватают за щиколотку и силой дёргают назад.

– Проклятие! – хрипит он. – Проклятие! Мерзкие ведьмы…

Я вырываюсь из его рук и больно ударяюсь левым боком о стол. Надо мной бурыми горами возвышаются мыши, змеи кусают их за хвосты.

Непослушный выпрыгивает у меня из рук и лупит первую попавшуюся мышь прутиком.

– Anaverbatum! – пищит он. – Anaverbatum! – прыгая на голову следующей. И мыши становятся всё меньше, меньше, меньше.

Бабушка достаёт из своего мешочка ещё один – старый, в нём карты со звёздами на рубашках, и трогает гемму.

– Не сссмей! – кричит чуть шепелявя Халлекин. – Не ссмей! Сс-сука!

Бабушка усаживается за стол и отталкивает лезущие отовсюду вишнёвые веточки, отодвигает чашки, одна опрокидывается – чёрная жижа недопитого кофе ползёт к её рукам; бабушка кладёт на стол кольцо, и кофе мгновенно высыхает.

Мыши разбегаются по кухне, возбуждённо попискивая. Непослушный вместе с прутиком атакуют собак.