Текст книги "Сидящее в нас. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Александра Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

И положила на край столешницы очередную серебрушку.

– А то ж! – обрадовалась подношению бабка. – Это я сейчас мигом. Ты двери-то затвори! Мухи налетят! – всполошилась она, выпучившись на Аки.

Та застряла на пороге: ни туда, ни сюда. Лишь глазюки-бусины катаются горохом, ощупывая горницу. Впрочем, дверь она послушно закрыла: за собой, вернувшись обратно на крыльцо.

– Чего это она? – опешила бабушка Проска. – Никак обиделась?

– Раздышаться пошла, – пояснила Ринда. – Жарко у вас.

– Так ты куртейку-то скидай, – посоветовала хозяйка. – Чай, не в лесу. А к баньке я вам чистых рубашонок выдам. Ваши-то, небось, простирнуть не грех. Ох, чего это я? – вспомнила она, за что её оделили серебром, и кинулась в сени.

Ринда стащила куртку, сложила рядом на лавку. Разломила каравай, уткнулась носом в духмяную мякоть и втянула самый сладкий запах на свете: хлебный. Вскоре перед ней встала плошка со снятыми сливками, и пузо застонало от подзабытого в скитаниях наслаждения. А тут и Аки вернулась, на этот раз присоединившись к подруге. Цапнула хлеб, макнула его в сливки и принялась посасывать, словно младенец, лишившийся мамки – Ринда помогала так вскармливать подкидыша, какие изредка появляются у ворот каждого скита.

Бабушка Проска укатилась из дому, так что таиться вроде ни к чему. Тем не менее, поинтересовалась Ринда осторожным шепотком:

– Думаешь, здесь опасно оставаться? Бани не будет?

– Подозрлительно хорлошо, – пробубнила Аки и добавила: – Тут.

– На хуторах народ не жлобствует, как в больших деревнях, – призадумалась Ринда, вновь окидывая взглядом горницу. – Живут на отшибе. Гости у них редки. Почему бы и не приветить? Ещё и за серебро.

– Баня будет, – сухо буркнула Аки. – За серлебрло-то.

– И что? Хватит темнить, – раздражённо шикнула Ринда. – Мы уходим или остаёмся?

– Трлевожно, – пожаловалась Аки, зябко поведя плечами.

– Ты что-то чуешь? – встревожилась Ринда, отложив недоеденный хлеб.

Чему-чему, а неподражаемой чуйке подруги она верила безоговорочно.

– Не-ет, – протянула чучелка, склонив голову набок и потеревшись виском о плечо. – Но трлевожно.

– Значит, покупаем, что дадут, и уходим, – вернулась к Ринде расчётливая решительность, усыплённая сливками.

– Во дворле спокойно, – попыталась успокоить своё сердечко Аки. – Дед под навесом. Чего-то возится. Парленёк в погрлеб залез. Сама видела, – она подскочила с лавки, прилипла к оконному стеклу и убедилась: – Баню затопили. Вон дымок появился…

– Хватит нудить, – поморщилась Ринда. – Решили уже: уходим.

– Помыться надо, – как-то непривычно жалобно проскулила чучелка. – Всё чешется.

– Ещё как чешется, – поскребла Ринда не подбородок, а бочину. – Ладно, – сдалась она. – Быстренько помоемся, и уходим. Париться не станем, только ополоснёмся. А потому и баню нам протапливать не надо. Так и скажем хозяйке, дескать, жутко торопимся. Станет уговаривать задержаться, значит, дело нечисто. А безропотно соберёт в дорогу еды… Тогда посмотрим. Может, и переночевать останемся. Идёт?

– Давай, – тяжко вздохнула Аки, усевшись обратно на лавку. – Только гляди по сторлонам. От меня не отходи. От этих, – кивнула она на дверь, – если, кинутся, отобьюсь. Не соперлники. Убивать не хочется, – пожаловалась бедняжка. – Старлые люди. Старлых убивать нельзя. Богиня Буа не прлостит, – еле слышно промямлила она под нос.

– Создатель тоже не обрадуется, – не особо веря в то, что говорит, поддакнула Ринда, вновь берясь за хлеб. – Постараемся бескровно вывернуться.

На том и порешили.

Бабушка Проска вернулась со двора с уже знакомым им внуком, вытащившим из погреба целую корзину снеди. И с тремя малолетними внучатами, которые невесть где шлялись и явно получили взбучку. Два мальчонки – лет пяти-семи – и девчонка чуть постарше зыркнули на гостей и юркнули в низкую дверцу неподалёку от входа. После них на полу остались грязные следы босых ног и весьма интересный вопрос: почему во дворе пусто? Куда подевались дети стариков, наплодившие им внуков? Мужики, допустим, жгут уголь в лесу, а бабы?

– Невестки на реке бельё полощут, а эти без пригляда безобразят, – пожаловалась бабулька.

Подросток бухнул тяжёлую корзину на лавку и тотчас смылся. Бабушка заглянула в корзину и всплеснула руками:

– Утянул-таки подлец! Цельный круг колбасы! Да где ж мне за ними всеми углядеть? Цельных двенадцать внучат, и все на мне, – сокрушалась хозяйка больше напоказ, чем от сердца.

Как все нормальные женщины, она хвасталась многочисленным потомством – порукой безбедной достойной старости. Ринда мысленно хмыкнула: она одна ненормальная, раз о потомстве вообще не задумывалась. А ведь давно числится перестарком. В деревне на такую засидевшуюся в девках клюют лишь вдовцы с собственным приплодом. А вот княжнам нередко приходится засиживаться, пока решается судьба приданного в виде земель и деревень – а то и целого городка.

– Ну, вот, – развела руками над корзиной хозяйка. – В дорогу вам. Всё свежее: у нас долго не залёживается при стольких-то ртах. У меня ж семь сынов и трое уже при семьях.

Ринда сползла с лавки: брюхо, отвыкшее от жирной еды, поднывало, глаза слипались. В лесу спали вполглаза, да и то по очереди. Она подошла к корзине и оценила товар: копчёное сало, копчёная колбаса, в развязанном бабкой мешочке размером с человеческую голову греча, в тряпичной махотке соль. Ещё два мешочка – наверное, тоже крупа. Выбрано с толком: всё и без погреба сохранится несколько дней – а больше и не нужно.

– Благодарю от всего сердца, – приложила Ринда к груди руку и похвалила хозяйку: – Сразу видно опытную руку. Умеешь ты, бабушка, в дорогу собирать.

– А то ж, – горделиво подбоченилась та. – У меня небось два сына в городской дружине. В Борне, значица. Куда вы идёте. Так, если нужно, могу с вами весточку передать. Чтоб, значица, помогли с обустройством.

– Мы к родичам идём, – с нарочитой беспечностью отмахнулась Ринда. – Нам бы только до порога добраться, а там уже дожидаются. С плетьми. Все глаза проглядели.

– Вот это дело, – нравоучительно надулась бабулька. – А то ж не дело, когда девки без присмотра-то шляются. Это ж так-то любой изобидит.

– Так мы потому лесом и пошли, – состроила убедительную рожицу Ринда. – К лесу мы и сами привычные. Зверьё нынче тихое. А лихим людям торчать в стороне от дорог никакой выгоды.

– Всё одно: срамно девкам в одиночку таскаться, – оставила бабушка Проска за собой последнее слово и приказала: – Скидайте барахло, покуда в доме тишь. В баню и в одних рубахах прошмыгнёте. Мужиков на дворе нет, не обольстятся на ваши прелести, – не без иронии глянула на молчащую Аки старая насмешница.

– А баня что, уже протопилась? Так быстро? – напряглась Ринда.

– С утречка топили, – пояснила хозяйка, направившись к остывающей печи. – Бельишко парили. А теперь лишь чуток подтопили: водицы погреть да жару подпустить. Вы, чай, париться не станете. И без того на свет очами еле лупаете. Ещё заснёте с устатку да угорите.

– Париться не будем, – подтвердила Ринда. – Помоемся и в дорогу.

– Вот и ладненько, – легко согласилась хозяйка, грохоча горшками. – Жаль, обед не поспеет, так на дорожку всухомятку пожуёте. А там к вечеру уж и до города доберётесь.

– Он так близко? – удивилась Ринда.

– Коль выбираться до торгового пути, да после по нему, так не близко выходит, – охотно просветила бабулька, возясь с какой-то кухонной ерундой. – А коль по лесу, как шли, да напрямки, как мой дед укажет, да молодыми ногами, к вечеру точно управитесь.

Предложение хозяйки скинуть грязное барахлишко и тащиться в баню в одних рубашках, не сговариваясь, отвергли. Ещё и торбы прихватили, отговорившись тем, что у них всё с собой: и чистое бельишко, и мыло, и прочее всякое. Погрузившись в домашние хлопоты, бабулька лишь отмахнулась, дескать, пёс с вами: делайте, как знаете.

Гостьи прошлёпали в баню и первое, чему обрадовались: засову на двери изнутри. Заперевшись, разделись и первым делом быстренько простирнулись. Развесив бельё в предбаннике, занялись собой. Париться-не париться, а мылись тщательно: когда ещё доведётся? Проваландались изрядно.

А когда отложили засов и вывалились на двор…

– Соскучилась? – с издёвкой осведомился Кеннер сын князя Кендульфа из Кенна-Дикого леса.

Он сидел на выставленной напротив бани лавке и что-то лакал из огромной деревянной кружки. Ринда даже оглядываться не стала: и без того понятно, что баню обложили со всем старанием. Уж больно добыча прыткая – читалось в насмешливо сощуренных глазах женишка.

А вот на стоящих у крыльца хозяев Ринда глянуть не преминула: многозначительно да многообещающе. С деда, как с гуся вода. Зато умилительная супружница испугалась и попятилась за спину мужа.

– Дурить не советую, – покачал головой Кеннер. – Взбрыкнёшь, твоё чучело заморское тотчас прикончат. А ты её любишь, – неожиданно уважительно изрёк бездушный ублюдок. – Так что…

– Меньше болтай, – холодно продолжила Ринда. – Не к лицу тебе повадки трусливых брехунов.

– Точно, – ничуть не обиделся женишок.

Отставил на лавку свою бадейку, поднялся и подошёл к не в меру резвой невестушке. Навис, как это у него водится, и заглянул в глаза: цепко, испытующе.

– Где подарки? – задрав голову, нахально осведомилась невеста.

– Так, дарил уже, – деланно удивился Кеннер и…

Покосился на крыльцо. Хмыкнул и уточнил:

– Желаешь хозяев своих продажных прикончить? В подарочек себе.

Бабушка Проска взвизгнула и ломанулась в дом. Дед смертельно побледнел, но на месте устоял.

– Догадалась, что они весточку в город послали? – продолжал веселиться Кеннер. – Так чего же в баню полезла. Чего в бега не ударилась? Хотя, мне это лишь на руку. А хозяева…, – нарочито зловеще протянул паршивец. – Так для собственной жены мне ничего не жалко. Скажи слово, и вырежем весь хутор. Оно и лучше: не станут болтать.

Злости к тупым продажным крестьянам никакой – прислушалась к себе Ринда. Толку их убивать, когда дело сделано – раньше нужно было.

– Пусть живут, – брезгливо процедила она. – Надеюсь, ты не собираешься их награждать за донос?

– Обойдутся, – столь же брезгливо бросил он. – Ну что, двинули? Жёнушка, – от души зловеще ласково прогудел женишок. – Домой пора. Княжить.

Глава 22

За бока не хватали, по рукам-ногам не вязали, на седло кулём не сваливали. Чем несказанно удивили. Видать, Кеннер не желает ронять честь княжьего имени перед воинами – только и пришло на ум правдоподобное объяснение.

Он махнул рукой, и к бане вывели коня для его будущей княгини. Остановили шагах в двадцати от бани, дескать, не тяни, побегушница синегорская, садись, коль поймали. Ринда цапнула за руку с виду безвольную Аки. Пошла, было, к коню, и рядом тут же оказался воин с лисьей мордой да бегающими глазками. Попытался оттереть чучелку, и Ринда без разговоров ткнула ему в лицо ножом. Увернулся подлец – а как иначе – и синегорская змеища во всеуслышание заявила:

– Тронете её, горло себе порежу!

Знает она их волчьи повадки – не на сеновале родилась. Усадят Аки в чужое седло, да и пристроят на задворках конного строя. А там тишком, да в сторонке от княжны умыкнут: ищи её свищи. Могут и прирезать с глаз подальше: давно распознали, кто их товарищей прикончил. Зуб точат на заморскую тварину.

– Кому она нужна? – попытался замазать глаза едкой насмешкой Кеннер.

– Избавь меня от пустого вранья! – зло прокаркала Ринда, отступая к самой бане. – Я сказала, ты услышал! Доказывай потом, что не самолично меня прирезал. Кто поверит?

– Взяла за кадык, – вынужденно признал Кеннер.

Будь он ему женой, никто бы слова не сказал против его самоуправства: мужик в своём праве. А вот невесту должен доставить тихо, чтобы волос с её головы не упал. Никто не станет доискиваться доказательств её самоубийства: обвинят того, кто не доглядел. Пока на её поясе ножи, рисковать не станут – знала Ринда, что у неё ещё осталось для самозащиты. А вот потом подловят, отнимут и скрутят в бараний рог – в этом она ничуточки не сомневалась. С воинами ей не тягаться. Но сколько получится, она будет настороже.

– Пустите ко мне коня! – приказала синегорская змеища, шипя и сверкая презрительным взглядом.

– Страшна! – ответил презрительной же насмешкой Кеннер, но отступил. – Не обосраться бы с перепуга.

Вокруг дружно заржали: громко, нарочито напоказ, желая смутить оборзевшую девку. Нашли, чем в краску вогнать – отскакивали насмешки от каменного личика княжны. Холопы – сияло в её глазах непререкаемым пренебрежением к их потугам. И подлинного веселья не получилось. Первыми позатыкались те, кто видел её лицо, а после и остальные, почуяв неладное.

– Умеешь, – не постеснялся признать Кеннер, отобрав поводья выводимого к бане коня.

Подвёл собственноручно – не погнушался. На Аки даже не глянул, спросил с деланным почтением:

– Стремя придержать?

– Лучше язык свой придержи, – тихо процедила Ринда. – Всё, что сейчас сгоряча брякнешь, потом чем угодно отзовётся.

– Угрожаешь? – с неприкрытым удовольствием уточнил женишок.

– Брось, – досадливо поморщилась она. – С какой стати? Ты мне вроде не навязывался. Под чужую дудку пляшешь. Как и меня норовят заставить, – честно ответила княжна гневно сверкнувшим глазам княжича. – Зря. Это не упрёк, не насмешка. Я ничем тебя не лучше. Просто у тебя есть отец, которому ты подчинился. Знать, князь Кендульф того стоит. А я сирота, – не удержалась Ринда от едкого напоминания. – Мне подчиняться чужим людям не резон. Не обессудь.

– Чужим – это мне? – скривился в усмешке Кеннер. – Что-то я никак в толк не возьму: ты от женитьбы бегаешь, или от меня?

– От женитьбы. Ты или другой – мне без разницы.

– Не знаю, как другой, а от меня не убежишь, – почти равнодушно предупредил он. – Занятно, конечно, поохотиться на двуногую дичь. Да ещё такую пронырливую, – покосился бывалый охотник на Аки.

– Не угадал, – буркнула та.

– Значит, все ваши выверты твоя заслуга, – правильно понял Кеннер, окинув невесту непонятным взглядом. – Пожалуй, тебя и вправду угораздит меня прикончить. На цепь тебя посадить, что ли?

– В землю закопай, – устало выдохнула Ринда, глядя мимо изгаляющегося охотника, настигнувшего дичь так красиво. – И поливать не забывай.

– Зачем? – не понял он.

– Глядишь, оттуда твой наследник и проклюнется. Наследник ведь тебе нужен.

Он заржал. Не нарочито, не презрительно – от души, как смеются над доброй шуткой.

– Ты редкостная стерва, – отсмеявшись, похвалил Ринду жених. – С тобой не соскучишься.

– Ты ещё влюбись в меня, – поморщилась она.

– Кто знает, – задумчиво пробормотал Кеннер. – Кто знает.

– Хватит! – аж перекосило далёкую от трепетных чувств невесту. – Я устала. Отойди от коня. Я последую за тобой, но твои люди не должны приближаться ко мне ближе, чем на десять шагов.

– Думаешь, тебе хватит зарезаться без помех? – нарочито заботливо уточнил Кеннер.

Хмыкнул и потопал к своему коню, так и не отдав распоряжений насчёт наглых требований пленницы. Но знак, видимо, подал: воины, окружившие княжну с её зверушкой, держались в небольшом удалении. Зато уж и подпёрли ретивых девиц со всех сторон: вскачь не сорвёшься.

– Побежим? – первым делом спросила Аки, оказавшись за спиной подруги.

– Непременно. Не пойму, чего Кеннер добивается, но жениться намерен твёрдо. Его намёкам, что мне после этого не поздоровится, можно верить. И на себе это испытать не рвусь. Чучелка, нам бы хоть засть золота из торбы вытащить, да на себе пристроить. Потихоньку от чужих глаз. Получится?

– Со всех сторлон пялятся, – проворчала та. – Прлиметят.

– Подгадать бы подходящий момент, – досадливо пробормотала Ринда, стараясь не коситься на сторожей, дабы не насторожить тех понапрасну.

Но до самого города подгадать тот распроклятый момент так и не удалось: с них не спускали глаз.

Борня, как и ожидалось, была скорей не городом, а одной большой крепостью, за стенами которой селиться не разрешали. При виде возглавлявшего малую дружину Кеннера из Кенна-Дикого леса стража у ворот перекосилась рожами, но вытянулась в струнку. Сборщик въездной пошлины даже не пытался соваться к этому упырю: прозвище Свирепый зазря не раздают.

На узкой вихляющей меж каменными домами улочке сторожей поневоле прилепило к пленницам. Но ожидаемого понимания неизбежности такого дела мужики у Ринды не нашли. А тут ещё между едущим впереди Кеннером с парой приспешников и остальными образовался затор. Из распахнутых ворот богатого с виду дома выкатился возок, отделанный резной костью и бронзовыми узорными уголками. Четвёрка лошадей по-хозяйски привычно выворачивала на улочку, но при виде недовольно отпрянувших коней с верховыми, вдруг заартачилась. Подалась, было, назад, тут же прянула вперёд, напирая на чужаков и оглашая городок злобным ржанием.

Люди в сторонке не остались: разорались на облучке кучер с помощником, выскочили со двора несколько воинов и полезли разбираться с недоумками, перегородившими дорогу. Из возка голосил властный мужской голос, которому вторил визгливый бабий. Краем глаза Ринда заметила руки чучелки, которые та запустила в её торбу, притороченную к седлу. Пошерудив там, Аки выудила туго набитый кожаный мешочек с золотом и украшениями, сунула под руку. Переметнулась на другой бок: вытащить из своей торбы заветные сабельки.

Кеннер, обернувшись, что-то кричал своим, но его слова тонули в общем гвалте. Ринда понукнула коня к возку – как раз со стороны ворот. Мимо проскочили трое стражей хозяина подворья. Ринда обернулась: на тронувшихся за ней воинов вошедшие в раж стражи налетели и принялись хвататься за удила. Грудью налегали на коней, пугая тех ещё больше. Завертелось – успела облегчённо подумать она, когда Аки чирикнула:

– Прлыгай!

Они соскочили на землю и бросились прямиком на гостеприимно распахнутое подворье. Заскочили, огляделись – захлебнувшиеся лаем собаки, слава Создателю, привязаны – и кинулись в обход дома. К калитке в дощатом заборе, за которой задний двор. Обалдев от такого произвола, их даже поначалу не бросились ловить, хотя перед домом околачивалось с десяток народа. Снеся по пути какого-то парнишку, две оборзевшие чужачки прорвались через калитку, захлопнули её и заложили засов.

 Обернувшись, обнаружили двух спешащих на перехват мужиков. Аки оскалилась и стряхнула с сабель хранящую их тряпку. Мужики резко затормозили, хлопая глазами и размышляя, чего ж теперь-то? Холопы – они и есть холопы. Не обращая на них внимания, беглянки рванули вглубь двора к деревянным постройкам, возле которых чего только не навалено. Вскочить на полупустой воз с дровами, с него перелезть на груду уложенных у стены тёсаных брёвен, с них перебраться на крышу – должно получиться.

Не вышло. Оказавшись на дровяном возу, Ринда обернулась и увидала, как в отворённую холопами калитку врывается Кеннер. Дивное дело: он вовсе не бесился от злобы – он ухмылялся, несясь к ней с пустыми руками. Даже меча не обнажил – невесть отчего подумалось ей, когда вслед за Аки принялась карабкаться на брёвна.

Ринде показалось, что ей оторвали ногу, когда настигший её женишок, поймал-таки невестушку: цапнул за лодыжку и рванул к себе. Всё, что она успела, так это швырнуть Аки свою казну. Та ловко поймала тугой увесистый мешочек и оседлала каменную ограду. Воины взялись, было, штурмовать брёвна, но Кеннер их осадил: без такого довеска, как неповоротливая княжна, священного воина храма богини Буа ещё поди поймай. Миг, и Аки будто ветром с ограды сдуло.

– Что б ты… сдох…, – задыхаясь, пробормотала Ринда, когда её припечатали к распроклятой груде брёвен.

– Ага, – согласился Кеннер, прижимая её всем ходящим ходуном телом. – Не раз это слышал. Ты как? – попытался он заглянуть ей в лицо.

– Плохо, – пожаловалась Ринда, задрав голову. – Сейчас… сердце выскочит…

И тут он облапил её лицо своими ручищами и влепил невесте первый поцелуй: жёсткий, жадный – аж в глазах потемнело. Под коленками противно замягчело, в животе что-то ворохнулось и томительно заныло. А вот в душе всё восстало против случившегося, ибо Ринда знала подлинную цену такой вот женской слабости. Досконально: уж больно наставницы в скиту были многоопытными и словоохотливыми. Учиться же на чужих промахах синегорская змеища любила и умела.

Вырваться не получилось: навалился, как медведь, и не ворохнуться. Плечи сжал так, что рук не поднять. А вот нащупать на поясе нож и попытаться ткнуть обнаглевшего женишка в брюхо получилось. Лезвие скользнуло по вшитому в куртку железу и вывернулось из руки. Кеннер выпустил её губы, но не отпрянул – выдохнул прямо в лицо:

– Не будь дурой.

Тяжело дыша, прошёлся носом и сжатыми губами по лицу, словно обнюхивал, прежде чем вонзить зубы.

– Пусти, – всем своим существом насторожилась Ринда, не желая поддаваться зову внезапно объявившегося сладенького подленького томления, пожирающего женскую рассудочность.

И во имя чего? Ладно, когда тебя любовь теребит или прочие страсти – оно того ещё стоит. А в её случае потеря рассудочности грозит неисчислимыми бедами.

– Уверена, что хочешь этого? – дохнуло жаром в левое ухо.

– Ты меня ещё завали прямо посреди двора, – как только смогла, холодно и брезгливо предложила она, бросив трепыхаться.

Ещё не хватало его этим раззадоривать. Что бы им сейчас не хороводило – проснувшееся подлинное желание или намерение поизгаляться, припозорить вздорную бабу – нельзя ни делом, ни словом давать подначку.

Кеннер не стал кривляться посреди двора – знал себе цену. Отпрянул, обернулся к толкущимся неподалёку приспешникам, коротко рявкнул:

– Ну?!

– Сбежала, – развёл руками один.

Второй сплюнул и покривился.

– Да и хрен с ней, – решил Кеннер, объявив: – Хватит на сегодня веселья.

Цапнул невесту за локоть и поволок обратно к брошенным посреди улицы коням. У ворот к нему, было, сунулся какой-то кричаще дорого обряженный мужик – рык княжича мигом снёс докучливого придурка.

Ринду он подсадил на своего коня. Сунул ногу в стремя, тяжело поднялся, перекинул ногу. Обхватил её рукой так, что рёбра затрещали.

– Двинули! – приказал он и понукнул коня.

Едва тронулись, пригнул голову и дыхнул в ухо:

– Что, добегалась?

– Смотри сам не допрыгайся, – не удержавшись, огрызнулась Ринда.

– Вот нынче и посмотрим, – устало проворчал он.

И бешеная шайка известного на весь Лонтферд Свирепого направилась по взбудораженной их выкрутасами улочке солидного торгового города.

Остановился княжич не на постоялом дворе, которых тут завались, а в доме самого купеческого старшины города. Куда Ринду не втащили на тычках или волоком, а внесли на руках – ещё одна подозрительная затея. Вырываться или какой-то другой глупостью ронять достоинство не стала. Но и прижиматься к этому показушнику старалась поменьше, как бы тот не давил своими лапами.

В широкой светлой гостиной горнице Ринду поставили на пол. Прямо перед невысоким поджарым стариком с лопатообразной седой бородой, загоревшим сморщенным лицом и умными насмешливыми на диво ярко голубыми глазами.

– Поймал, значит, – не выказывая перед высоким гостем и малейшего трепета, спросил он, с любопытством разглядывая беглую невесту.

– Поймал, почтенный Драбор, – неожиданно почтительно подтвердил Кеннер. – Видал, какая цаца? Заставила за собой бегать по всему Лонтферду.

– Ну, не всё же девкам за тобой бегать, – подкусил его хозяин дома. – Нужно и тебе когда-то начинать. Доброго тебе дня, мудрая княжна Риннона-Синие горы, – низко склонил он голову, так и не убрав из глаз насмешку.

– Была бы мудрая, сидела бы дома, – проворчал Кеннер, как показалось, слегка хвастливо. – Книжки бы свои читала.

– Ага, и деток бы тебе рожала, – подхватил старик. – А, княжна? Неужто ещё не распотешилась? Самого Кеннера Свирепого за собой бегать заставила. На моей памяти, впервые.

– Предпочту бегать в разных с ним землях, – нехотя отдарилась шуткой Ринда, ибо решила побольше молчать. – Доброго и тебе дня, почтенный хозяин. Мне бы умыться с дороги.

– Непременно! – деланно всполошился Драбор под хмыканье Кеннера.

Тот вообще вёл себя непривычно – недоумевала Ринда. У него и нормальные приятели имеются: этот дедуля прямо-таки отечески с ним беседует. А Кеннера его подначки да снисходительность не бесят. Всё интересней и интересней – мысленно покривилась она, страстно желая остаться, наконец-то, в одиночестве. Приготовиться и терпеливо дождаться, когда Аки её вытащит.

Лишь бы чучелка не нарвалась – заныло сердце. Да так, что перехватило дыхание, а в глазах потемнело. И тут синегорская змеища, которую – по слухам – никакая лихоманка не берёт, обмякла и повалилась замертво.

Вот ещё новости – первое, о чём подумалось ей, когда Ринда очнулась и поняла, что внезапно потеряла сознание. Впервые в жизни. Даже представить не могла, что способна на такие нежности, а вот, поди ж ты. Глаз не открыла, прислушиваясь к ощущениям и окружению. Её куда-то несли на руках – несомненно, жених.

– Сюда её сердешную, – сочувственно пробормотал неподалёку Драбор. – Заноси. Да осторожно, смотри. О косяк не ударь.

– Не ударю, – сухо бросил Кеннер над головой.

По запрокинутой шее прошлось его дыхание.

– Клади прямо поверх покрывала, – указал Драбор. – Вон девки подоспели. Разденут её. Эй, там! За лекарем послали?!

– Послали, батюшка! – прошелестело где-то далеко-далеко.

– Добегалась, – зло выплюнул Кеннер.

И Ринду опустили на что-то мягкое. Тело утонуло в дурацких пышных перинах – на таких не спать, на таких только детские попрыгушки устраивать.

– А ты ступай, – велел гостю хозяин дома. – Нечего тут околачиваться. Не муж ещё, чтобы на её обнажённые прелести пялиться.

– Нужны мне её прелести, – раздражённо скрипел, удаляясь, голос Кеннера.

Трудно себе это представить, но, кажется, она ему не так уж безразлична – сделала вывод Ринда из всего сегодняшнего представления, что они устроили в городке Борня. Трогает ли её эта новость? Несомненно. Приятно ли ей? А вот тут-то и закавыка: приятно, и ничего не попишешь. Себе-то к чему врать? Пустая затея, только с трудом завоёванное самоуважение порушишь.

Она внезапно осознала, что Кеннер – каким бы тот ни был на самом деле – нравится ей всё больше и больше. Прямо таким, как есть. Не влюбилась, конечно: это чувство ни с чем не перепутать, но что-то в ней сдвинулось. Ринда не привыкла принимать на веру то, что слышала: каждый петух кукарекает со своего забора. Были у неё сомнения и насчёт басен, что ходили о Кеннере из Кенна-Дикого леса. Вот они столкнулись и…

Он оказался первым мужчиной, всколыхнувшим внутри нечто женское: всем знакомое и таинственное одновременно…

Ринду мигом встопорщило в протесте и прямо-таки передёрнуло от подлой мыслишки смириться и пойти по выбранному для неё пути. Благо Драбор успел покинуть горницу вслед за хлопотным гостем и не увидел, как она открыла глаза да вытаращилась в расписной потолок. Зато увидали две холопки, что втаскивали в дверь бадейки с горячей водой.

– Молча поставьте и убирайтесь, – повелела синегорская змеища таким голосом, что девки мигом исчезли.

Она поднялась с постели и, заплетаясь ногой о ногу, проволоклась к двери. Заложила засов, опёрлась на него, сложившись едва ли не пополам: голова кружилась, будто у записного пьянчужки. Решив, что от духоты, Ринда пошлёпала к окну. Взялась за створку, потянула на себя, глянула поверх высокой каменной ограды подворья и…

Опешила. Было от чего. С верхотуры третьего этажа вся улица, как на ладони. И что странно даже для вечерней поры, на диво пустынна. Не считая обнажённого по пояс огромного мужчины с белоснежной до рези в глазах кожей. Такие же белые свободно спускающиеся на грудь волосы. Глаз не видать, словно их вовсе нет. Или…

Рааньяров она никогда не видела, хотя, как всякий лонт, наслышана о них предостаточно. О белых глазах демонов знает всякий, так что последние сомнения испарились: перед ней Раан. Почему перед ней? Да потому что демон не просто стоял посреди улицы, широко расставив ноги и вскинув лицо – он смотрел прямо на неё. Ринда чувствовала этот взгляд всем телом… которого она лишилась.

Казалось, с неё опала вся телесная оболочка, обнажив вспенившуюся непонятными чувствами душу и холодно, расчётливо заработавший мозг. Явилось ощущение, будто к ней вернулась потерянная память. Будто до сей минуты она жила не своей жизнью, куда её сунули, чтобы только приткнуть хоть где-то. Умом не верилось, но подспудно в каких-то потаённых глубинах души она уже поняла: всё правда. Хотя бы оттого, что начисто пропала извечная маета поиска для себя места под солнцем. Её места.

Его указал объявившийся перед ней Раан: не шевельнув и пальцем, не произнеся ни слова. Впрочем, его бездействие длилось недолго. Демон ожил и в следующую секунду одним лёгким прыжком перелетел через ограду в два человечьих роста. Рот Ринды распахнулся сам собой, когда в следующие несколько секунд он взобрался по стене к её окну. Вот так – с глупо раззявленным ртом – она и отступила, лупая глазами на соскользнувшего с подоконника Раана.

Тот замер, с виду равнодушно оглядывая девицу, к которой так нахально вломился. Потом склонил голову и нечеловечески бесцветным голосом выдал нечто несусветное:

– Приветствую тебя, Двуликая.

– Ага, – брякнула Ринда и…

Наконец-то, пришла в себя. До неё дошёл смысл того, что перед ней только что открыли: она Двуликая. Та самая – почти сказочная героиня – о которых наболтали всякой чуши побольше, нежели о самих демонах.

– Ты не встречала таких, как я, – понятливо кивнул Раан, пялясь на неё чёрными икринками в почти бесцветных глазах.

– Не встречала, – изо всех сил старалась казаться спокойной Ринда. – Ты пришёл за мной?

– Если ты захочешь, – бесстрастно подтвердил демон, и в его глазницах полыхнуло голубое пламя. – Я могу только надеяться. Найти Двуликую большая удача.

– Ты…, – не нашла она слов, а рука сама собой потянулась к его лицу.

Пальцы коснулись холодной скулы и словно прилипли к ней, забираясь всё выше и выше. Красивое, нечеловечески отталкивающее лицо подавалось вслед за женской ладонью. Голова склонялась к ней готовой упасть снежной шапкой.

– Ты будешь со мной? – невозмутимо уточнил демон, проедая её взглядом насквозь.

– Кажется, я уже с тобой, – улыбнулась Ринда, до отказа задрав голову.

Её макушка с трудом доставала до широкого плеча. А под макушкой ни единой путной мысли, кроме одной: это он. На все лады, как многоголосое птичье треньканье: он, он, тот самый.

От пола её не оторвали – она взлетела невесомой пушинкой. Руки – бесстыдницы – оплели могучую шею. Лицо приникло к холодной груди, отдавая ей весь жар вспыхнувшего румянца. Теперь совершенно свободна – окончательно поняла Ринда – даже став неотъемлемой частью демона. Странное раздвоение, которое могло напугать лишь мыслью о его потере.