Текст книги "Ключ от этой тайны (СИ)"

Автор книги: Александр Гребёнкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

  Медсестра переглянулась с Владимиром Артемьевичем.

  Тот сказал:

  – Вообще-то, мне кажется, парень прав. Лучше разрешить ему уехать домой, тут ведь недалеко.

  – А выдержишь дорогу? – спросила медсестра.

  Феликс кивнул.

  Выпив, по совету медсестры, чаю с лимоном и проглотив лекарства, он вышел под оранжевые лучи осеннего солнца.

  Щекутин попросил водителя ЛиАЗа:

  – Михалыч, парня на платформу подбрось.

  – А что такое? Домой?

  – Да приболел немного.

  – По пути заправиться заедем.

  – На пол десятого – то успеете?

  – Успеем, – протянул Михалыч.

  Феликсу даже стало как-то легче. Он ехал в пустом автобусе среди садов, полей, сидя у залитого солнцем окна, ему было тепло и хорошо. И очень хотелось домой.

  Они заправились, но, не доехав до железной дороги, мотор автобуса вдруг зачихал и заглох.

  Михалыч вращал ключ зажигания, но бесполезно.

  – Ты, парень, сиди, – сказал он Феликсу, – а я попробую завести мотор.

  Но все его усилия не увенчались успехом. Раздражённый Михалыч, ругаясь, стал копаться в моторе.

  Феликс посмотрел на часы.

  Он вышел из пыльного салона и сказал:

  – Михалыч! Не успеваем! Мало времени осталось.

  Хмурый водитель молча копался в моторе, потом вытер руки промасленной тряпкой, залез в кабину и опять попробовал завестись. Напрасно!

  – Будь проклята эта машина, – ругался Михалыч, – давно уже списать пора.

  Он посмотрел на Феликса.

  – Что же с тобой делать, парень? Ни туда, ни назад... Ну хоть бы ехал кто! – с досадой говорил водитель.

  Он посматривал на дорогу.

  – Михалыч, тут часто трасса пуста. Ждать бесполезно, – сказал Феликс. – А давайте я добегу. Ведь девятнадцать минут осталось!

  Михалыч внимательно посмотрел Феликсу в глаза.

  – А что... Беги, парень, беги. Авось успеешь ещё. Давай, ноги молодые, быстрые... Эх, я в твои годы.

  Попрощавшись с Михалычем, Феликс побежал. Но уже за поворотом стал бежать медленнее, сказывалась болезнь. Пробовал остановить мотоциклиста с коляской, но тот промчался мимо.

  Вскоре Феликс стал просто идти быстрым шагом.

  На пути ему встретилась бабушка с кошёлкой и внучка с котёнком на руках.

  Платформа была совсем рядом.

  – Это электричка на Дахов? – спросил Феликс.

  – Электричка? Так, она! Мы – с неё!

  Электричка тронулась, когда Феликс вбежал на перрон. Следующая была только в 17. 30.

  Так долго ждать не было никакого желания, ещё меньше хотелось возвращаться.

  И он побрёл по путям, надеясь добраться пешком до своего родного города.

  Сначала шагалось радостно. Казалось, что даже болезнь отступила. Вдоль железнодорожных путей была протоптана узкая тропинка. Он шёл, напевал песни, размышлял о будущем, отдыхал, наблюдая проносящиеся поезда, любовался красивыми видами, стараясь не сбиться с пути, ведь рельсы иногда перекрещивались, временами расходились в разные стороны.

  Но спустя сорок минут он ощутил усталость и слабость. Добрёл до ближайшей платформы, сел на скамейке отдохнуть.

  Далеко за полем гиганты тополей сходили к реке, которая едва белела на солнце.

  Отдохнув, он поднялся и зашагал дальше. Теперь, когда путь шёл между городами, ему пришлось идти по шпалам. Аромат опадающей осенней листвы с придорожных деревьев смешивался с запахами рельсов, ржавчины и креозота.

  Постепенно слабость стала одолевать. Иногда Феликсу становилось совсем плохо, и он садился в траву недалеко от полотна, потом вставал и упрямо шёл дальше.

  Потерял он сознание в том месте, где дорога проходила через лес.

  Как в бреду он увидел чьё-то склонившееся бородатое лицо, слышал шёпот: «Эй, парень, очнись, что с тобой?». Феликс помнил, что какой человек вёл его...

  Очнулся он в каком-то доме. Он лежал на кровати, а бородатый человек держал в руке и разглядывал его кинжал. Ему показалось, что на синеватом лезвии просвечивались, мелькали серебром, золотом и алым цветом какие-то знаки.

  – Нет, не трогайте, это моё, – прошептал Феликс и протянул руку.

  – Нет, не беспокойтесь, молодой человек, я не могу владеть этим предметом, это же нойвшек, – заверил бородач, вложил кинжал в ножны, висевшие на шнурке на груди. – Сейчас я сделаю отвар из трав, и болячки ваши быстро отступят, силы возобновятся.

  – «Нойвшек» – отпечаталось странное слово в сознании Феликса.

  Человек поил его отварами и постепенно силы вернулись.

  – Полежи до вечера, а там электричка будет, – сказал незнакомец.

  Глава 7. Ира. Таинственная открытка

  Они сошли с электрички утром и пошли по росистой равнине к деревьям. На тропинках белел туман. Осень стояла ещё молодая, свежая.

  Вдалеке сосновый бор, подобно дворцу, поднимался к небесам.

  Мама присела пенёк под озябший осиной поправить обувь. Дерево тихо роняло лимонную листву.

  Отец по обыкновению, не дожидаясь, пошёл вперёд. Ира подождала маму, жмурясь от яркого света.

  Соломенное солнце тихо поднималось над землёй, согревая её.

  Лес встретил их глухой тишиной, сине – зелёной торжественностью. За деревьями блеснула голубая чаша озера со спокойной водой. В ней отражались тёмные стволы деревьев.

  Ира любила приезжать сюда отдыхать. Этот дом долгие годы строил дед – Крижанич Иван Сергеевич. Он был влюблен в лес и озеро, и любовь эту передал Ире.

   Бабушка и родители больше любили город, но грибы и желание порыбачить манили их в этот лес, к этому дому.

  Ире тоже хотелось отдохнуть от городских дел, но более всего её привлекали сюда воспоминания детства и возможность побыть на природе накануне холодов.

  Когда они управились в доме, бабушка осталась на хозяйстве, а они с мамой пошли к озеру. У берега вода казалась чёрной. Нежные палые листья, совсем свежие, застыли на воде, будто на ладони. Стаи мальков сновали между подводными корнями. Над озером стремительно летали птицы, тени их скользили в воде.

  Отец вычерпывал воду из старой лодки и звенел цепью. На траве лежали удочки и жестянка с червями.

  Было свежо и тихо, и хорошо было бродить по лесу в эту пору. Пахло травами, хвоей, грибами, древесной корой и старыми пнями.

  Грибов было огромное количество. Ире казалось что они, будто гномы, шевелились под бурыми листьями, под еловыми лапами.

  Насобирав пару лукошек, они присели отдохнуть. Между рядами деревьев падали ровные потоки света.

  Ира давно заметила, что осенью видишь всё резче – каждую шишку на ветке, каждый сучок, падающий лист, настолько воздух был ясен и прозрачен. Солнечные пятна прыгают между деревьев.

  Вечером бабушка с мамой готовили на печи под навесом. Отец, как обычно, ворчал, что Ира не помогает, а примостилась с книгой. Пришлось взяться за нож, хотя мама обещала справиться сама.

   Почистив грибы, Ира разожгла костёр и села, наблюдая улетающий косяк журавлей. К ней постепенно присоединились другие члены семьи. Долго сидели на раскладных стульчиках, беседовали, пока ночной туман не лёг на двор. Далеко, в болотах кричала какая-то неведомая птица, а совы проносились над их головами.

  Отец мало говорил, дремал, газета лежала рядом. Очнувшись, он ругался на комаров. Мама предложила ему одеколон «Гвоздика». Не утерпев, он ушёл, за ним пошли мама и бабушка, а Ира всё ещё сидела у костра.

  И вот бабушка кличет её в дом. Сейчас будут запираться.

  Дружный хор лягушек за окном был для Иры колыбельной.

  Во второй половине ночи она проснулась и какое-то время глядела на узкий молочный серп месяца, на синюю звезду, касающуюся верхушки ели.

  Было прохладно. Встав, она накинула халат и подошла к окну, забранному тонкой анти-комариной сеткой, привезённой отцом из Польши.

  Тёмно-зелёная гладь озера оловянно блестела во мгле. Неподвижно стоял лес, омытый лунным светом. В кваканье лягушек вплетались крики ночных птиц и редкий плеск воды. Дышалось легко и приятно, будто и лес, и озеро отдавали свою накопленную веками энергию.

  ***

  Следующим днём было воскресение. Лодка отца с ранней зари застыла на озере. А Ира с мамой и бабушкой сходили на кладбище, где, согласно завещанию, был похоронен Крижанич Иван Сергеевич.

  Они не узнали могилы. Под знакомой, тщательно ими обхаживаемой берёзкой, вместо железного сварного постамента застыл печальной чернотой другой памятник – из гранита. Он был в точности такой как прежде, но всё-таки новее, лучше. И фотография – другая. Дедушка был изображён здесь в совсем молодом возрасте.

  Надежда Ивановна и Ира разыскали смотрителя. Он был худ и лыс, напоминал египетского жреца.

  Тот был краток:

  – Не беспокойтесь гражданка, у нас всё по закону. Те, кто менял памятник на могиле уверили, что действуют по вашему согласию.

  – По моему согласию? Я жена покойного. И у меня никто ничего не спрашивал! – сказала бабушка.

  – Здесь какая-то ошибка, – добавила мама.

  – Вы уверены? Вы напрягите память, обзвоните всех родственников дальних и близких. Всё прояснится.

  Он шарил в папке.

  – Вот кстати документик с подписью.

  Внизу напечатанного на машинке листа была подпись, не то Каталинский, не то Камалинский.

  – Какой ещё Камалинский? – спросила бабушка, снимая очки.

  – Каштаринский, – одними губами произнесла Надежда Ивановна. Тогда всё понятно.

  – Витя Каштаринский? – удивлённо произнесла бабушка. – Странно, чего это он распоряжается, не предупредил.

  – Да ты же в городе всё время – вот, наверное и не смог ничего сказать. Может он с памятником приехал, разгрузил, потом установили – было не до нас.

  – Но написать-то он мог!

  – Мог, мам, но стало же лучше!

  – Да, лучше, – сказала бабушка.

  – Мама, а кто этот Каштаринский? – спросила Ира.

  – Дедушкин очень близкий друг. Видимо решил улучшить могилку по своей инициативе.

  Собрав мусор, ветки, вырвав бурьян, они вернулись через лес в дом.

  Отец в этот день вернулся с рыбалки с хорошим уловом, поэтому Ира наслаждалась покоем. Вечером все вместе смотрели многосерийный телевизионный фильм, затем, немного утомлённые, разошлись спать.

   Ира тоже пыталась уснуть под песню сверчка, но не удавалось... Закрыв журнал «Юность», она занялась любимым делом – разглядыванием бабушкиных сокровищ в шкафу. Здесь поблёскивал на свету столовый сервис «Мадонна» из ГДР, который предназначался для праздничных застолий.

  В старой деревянной шкатулке, украшенной изображением жар-птицы, она рассматривала редкие пуговицы, серьги, миниатюрные ножнички, нитки, шпульки, напёрсток и прочую дребедень. Дальше ей попался толстый пакет с открытками. И зачем бабушка их хранит? Поздравительные открытки бог знает какого времени, есть ещё и довоенные.

  Ира разглядывала их и сама увлеклась. Открытки с куклами и свечами, новогодними ёлками и праздничными шарами, с красавицами и кавалерами, которым птички несут конвертики «с любовью», с симпатичными детишками и милыми животными, первомайские, октябрьские, с Днём Победы... Некоторые она отложила: раскладная открытка «Фестиваль молодёжи и студентов в Москве» 1957 года, открытки «Персонажи сказок» 1955 года, «На базаре в Ташкенте» 1939 года, «Метро имени Кагановича» 1938 года, «Покорение севера» (вероятно, 30-х годов), «Пингвины» 1940 года, «С Новым 1953 годом!», «Враг маскируется» 1933 года... А вот совсем древняя – «Крым. Ялта. Вид на Ласточкино гнездо» 1926 года!

   Она читала тексты на открытках и очень увлеклась. Какие-то незнакомые или полузнакомые ей люди писали бабушке и дедушке. Они были молодыми и счастливыми, жили какой-то своей таинственной и особенной жизнью. Её привлёк текст одной из открыток, адресованной дедушке. Текст написан синими чернилами.

  Дорогой Ваня!

  С Днем рождения тебя – искренне и от всей души! Пусть наша дружба крепнет навеки и посмертно, как завещал УТМ! Извини, что в этом году не приехали – путёвка! Созерцаем южные красоты, были на Лермонтовской скале и Медовых водопадах.

  Желаем тебе счастья и стойкости в трудностях!

  Витёк. Тоня. Коля. Жена кланяется уважаемой Светлане Петровне.

  Открытка издана под названием «Кисловодск. Вид на храм воздуха с серых камней». Год было не разобрать, но, судя по всему, тридцатые...

  Интересная открытка. На картинке – скалы, белое сооружение на горе, среди деревьев, наверное тот самый «храм воздуха». Дедушку кто-то поздравлял. Но текст немного удивил Иру. Что значит «навеки и посмертно, как завещал УТМ»? Кто, или что это – УТМ? Заинтересовали Лермонтовская скала и Медовые водопады.

  Адреса на открытке не было, вероятно его присылали в конверте, который не сохранился.

  Отложив последнюю открытку, Ира сложила все остальные в отдельный целлофановой пакет. Всё запихнула в ящичек шкафа. Нужно было ложиться спать, ведь завтра утром на работу...

  В розово-бледном и синем сумраке утра они шагали сонные на электричку через прохладный лес.

  Пока электричка мирно стучала по рельсам вся семья дружно дремала, слегка подёргиваясь при движении вагона.

  Ира читала у окна, временами поглядывая на найденную открытку.

  Напротив зашевелилась бабушка и спросила:

  – Что, скоро подъезжаем?

  – Ага. Ба! Смотри, что я нашла, – полушёпотом сказала Ира и протянула открытку бабушке.

  – А! И где ты её откопала?

  Бабушка смотрела открытку со всех сторон, надев очки.

  Прочитав текст, она сказала:

  – Как давно это было, но вроде как вчера. Это дядя Витя и тётя Тоня присылали, наши друзья. Вот, значит ... дедушку твоего с днём рождения поздравляли. А времена-то, какие были времена...

  – Какие? – поинтересовалась Ира.

  – И хорошие, великие, и ... нехорошие, страшные... И красивые были времена. Мы молодые тогда были. Верили, что мир весь сумеем изменить... Ох, какие наивные были наши мечтания...

  – А почему времена были нехорошие и страшные?

  Бабушка наклонилась и зашептала:

  – А людей тогда арестовывали. Чуть что не так сделал, не то сказал – в Допр.

  – А это что?

  Бабушка ответила ещё тише:

  – Дом принудительных работ. А могло и хуже быть. Например, в лагеря.

  – Пионерские...

  – Да ты что, наивная. Концентрационные!

  Мама оказывается всё слышит. Она открывает глаза и говорит бабушке сонным голосом:

  – Мам, не пугай мне Ирку. Всё это давно было и быльём поросло.

  Бабушка только махнула рукой.

  – Ба, а что это за фраза «пусть дружба крепнет навеки и посмертно»? – спросила Ира.

  – А, это Витька так выражался. Чудаковатый он...

  – А кто такой УТМ? Что он мог завещать?

  – УТМ? Хм... Это кажется философ такой. С ним они дружили...

  – Кто они?

  – Твой дед Иван и дядя Витя, значит, – пояснила бабушка. – Не помню точно как его звали... Вроде Устименко. Так потом его за эту философию и посадили.

  – В тюрьму посадили? – поразилась Ира.

  – Конечно. И поделом! Нечего языком болтать.

  – Точно. Работать надо, – подхватил очнувшийся отец и открыл глаза. – Что подъезжаем? Заболтались вы тут. Уже скоро вокзал. Готовимся на выход.

  ***

  За большим и широким окном повисли нити серого дождя...

  Ира повернулась к зеркалу и ещё раз посмотрела на себя. Улыбчивые щёки, весёлый взгляд, детский рот. В слегка расставленных карих глазах задорные огоньки. Она настроена, она будет танцевать, она, словно птица, готовая взлететь.

  В зале шумело множество зрителей. Это были рабочие и работницы фабрики.

  – Дорогие товарищи, работницы! Сегодня в нашем концерте принимает участие юная танцовщица Ирина Крижанич. Поприветствуйте её! Танец «Осенняя соната».

  Лёгким ветерком на середину сцены вылетела Ира. Всем почудилось, что ветерок всколыхнул кудрявые деревья и головки осенних цветов. Мелодия зазвучала и, стремительно бросив руки вверх, а взор на зрителей, Ира пошла по кругу подобно лебедю. Птица трепетала крыльями среди летящей по ветру листвы. Ноги танцовщицы скользили по полу, будто по воде синего озера. Временами она бросала своё гибкое тело то в один, то в другой конец сцены, замирала с грациозным жестом поднятых рук, затем вновь начинала движение. Её бёдра, схожи с перевёрнутой чашей цветка, изгибались, вращались в пружинистом ритме. Глаза горели цветом топаза – цветом осенней листвы.

  Гром аплодисментов был наградой танцовщице. Ей вручили букет роз.

  Особенно старались хлопать подруги – Ленка Шерстнёва и Нина Кашина.

  Решились пройтись под зонтиками по городу. В дождь город расцвёл, точно серая роза. Запах осени и дождя разносился по скверу.

  Они сели в парковом павильоне под тентом, заказали себе кофе и вкусные коржики. Дождь барабанил по крыше стеклянными струями и сквозь его пелену виднелись уже тронутые желтизной деревья. Болтали и смеялись, а дождь то усиливался, то затихал.

  Дома Ира тоже какое-то время сидела с книгой, но чтение не шло. На подоконнике стояли розы, и их свет падал на заплаканное окно. Радость наполняла её оттого, что её танец оценён, принят, понравился.

  ***

  Сегодня после обеда росился тонкий дождик. Ира, выйдя на порог библиотеки, раскрыла зонт. Она всегда уходила с работы раньше, так как работала в абонементе неполный день.

  Рядом с библиотекой рос старый клён, который Ира часто наблюдала из окна, когда пила чай или кофе. Клён озяб и устало ронял листья, которые приклеивались к мокрому асфальту, падали в лужи и плыли, будто челны.

  Здание библиотеки располагалась напротив церкви и дома с башенкой, частично скрытых за багряной и зеленовато-жёлтой листвой. Улица от дождя блестела, будто стеклянная, блёкло отражая подъехавший красный трамвай с горящими золотыми глазами фар. Люди, чуть согнувшись, шагали под синими, оранжевыми и серыми зонтами.

  Ира села в трамвай и поехала в школу, чтобы расспросить Елизавету Михайловну, свою учительницу литературы о философе Устименко. Сегодня она не могла найти в библиотеке о нём никакой информации. Она не была уверена, что застанет учительницу, но ей повезло. Та сидела над тетрадями в классе, в котором дежурные ученики домывали пол.

  Учительница обрадовалась Ире. Девушке пришлось рассказать о своей поездке в Вербовск и провале на экзаменах.

  – Ничего, Ира, – успокаивала Елизавета Михайловна, – в жизни всякое бывает. Правильно, что устроилась работать, это не помешает, можно сказать – начала свой трудовой стаж.

  После обмена мнениями о новых учениках, Ира спросила об Устименко.

  Елизавета Михайловна замыслилась.

  – О таком философе я не слышала, – наконец сказала она. – А как его имя-отчество?

  – Не знаю. И бабушка не помнит. Какой-то Т.М. Бабушка говорит, что его в тюрьму посадили. Я и Большой Советской Энциклопедии смотрела – нет.

  – А в Философском словаре?

  – Тоже нет.

  – Впрочем, если он был в заключении о нем может и не быть сведений, – сказала Елизавета Михайловна, задумчиво глядя куда-то в сторону. – Ты знаешь, что. Обратись к Яну Дмитриевичу. Он сейчас историю ведёт после ухода нашей учительницы. Очень эрудированный человек, имеет хорошую в городе библиотеку и много читает. Он заходил недавно, вот буквально минут двадцать назад.

  – Но он же только рисование вёл у нас в пятом классе, – смущённо произнесла Ира.

  – Ну и что? Ты стесняешься? Пойдём вместе!

  Они пошли в учительскую, но там выяснилось, что Спасов только – что вышел.

  Елизавета Михайловна открыла окно в коридоре, и туда сразу влетел запах дождя.

  – Ян Дмитриевич! Подождите минутку. К вам бывшая ученица.

  И сказала Ире:

  – Давай, беги к нему, не стесняйся.

  Ира выбежала на порог и увидела строгую фигуру в тёмном плаще, застывшую под зонтом. Рядом уже стояло такси, в которое собирался садиться Спасов.

  – Ян Дмитриевич, здравствуйте! Вы меня не помните? Вы у нас рисование вели.

  Ян Дмитриевич Спасов был худощавым, подтянутым человеком со складками на щеках. Трудно было определить его возраст, ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, а иногда казалось, что он уже целую вечность живёт на этом свете. Он сдвинул кустистые брови.

  – Помню. Тебя, кажется, Ирой зовут. Ирина Крижанич.

  – Да. Ну и память у вас! У меня к вам один вопрос...

  – Тебе в центр? Поехали! А по дороге расскажешь...

  «Волга» развернулась и выехала на центральную улицу, где уже светились витрины магазинов и киоски.

  – О чём собиралась поговорить? – спросил Спасов.

  – Хотела узнать об одном философе.

  – Какой исторический период?

  – Ну, наш, советский. Годы примерно двадцатые – тридцатые. Фамилия Устименко... Инициалы Т.М.

  – А зачем ты хочешь о нём знать? Простое любопытство?

  – Не только. Мой родной дедушка был знаком с ним. Но его самого спросить нельзя, он уже умер.

  Спасов улыбнулся:

  – Иногда бывает, что у умерших тоже можно что-то спросить. При определённых обстоятельствах, конечно.

  Было непонятно, то ли он шутит так, то ли говорит иносказательно.

  Ира почувствовала себя неловко. Зачем ей вообще это нужно? Вбила себе в голову какие-то глупости. Морочит голову серьёзным людям. Ей вдруг захотелось попросить остановить машину.

  Но разрядил накалившуюся обстановку сам Ян Дмитриевич. Он вдруг посмотрел на Иру, очень тепло улыбнулся и сказал:

  – Я знаю этого философа.

  Ире стало как-то легче. И тут Спасов спросил совершенно о другом.

  – Ты пробовала когда-либо белый чай «Дарджилинг»?

  – Что? – не поняла Ира.

  – По-другому он ещё называется «Белый совет».

  – Нет.

  – Я приглашаю попробовать. Поедем ко мне. Там и поговорим.

  Спасов умел убеждать. Ира не могла возражать ему. Она просто верила этому человеку и знала, что с ним удобно и хорошо.

  «Волга» остановилась на старой улице Медоваров у посеревшего от дождя исторического дома, бывшим когда-то во владении какого-то гетмана. Вниз по камням улицы струились, журчали ручейки дождевой воды.

  Пока Ян Дмитриевич готовил чай, Ира с интересом рассматривала графику и живопись на стенах комнаты. Хозяин любил и умел прекрасно рисовать.

  Вот странное видение – витиевато плавают в воде различные рыбы, одна похожа на дельфина, другая – на воздушного змея, третья – на дракона. А вот более традиционное изображение: ночь, мост, фонари отображаются на воде, плывущая лодка.

  – А это Венеция? – спросила Ира Яна Дмитриевича, который покрывал стол скатертью.

  – Да, это канал, мост Вздохов и плывущая гондола.

  – Хорошо сделано.

  – Граттаж. Это такая техника рисования. Рисунок процарапывается острым инструментом. Имитация гравюры, – объяснил Ян Дмитриевич.

  – А это? Наш город?

  – Это просто «Ночной город». Сделан уже гуашью.

  – Какое необыкновенное соединение синего, красного, коричневого и оранжевого цветов! Вы любите ночные пейзажи?

  – Люблю, – улыбнулся одними губами Спасов и исчез на кухне.

  Вскоре он появился с подносом. Чай был разлит в стаканы с серебряными подстаканниками. Это был напиток бледно-золотистого цвета.

  – Прошу к столу, – сказал Ян Дмитриевич. – Вот этот чай, Ира, очень нежный и деликатный. Именно этот чай – из Индии, но первоначальное его происхождение – Китай.

  – А почему он так ценится? – спросила Ира, присаживаясь на деревянный стул с полукруглой спинкой.

  – Его собирают вручную высоко в горах. В качестве сырья используется только самая молодая пара листьев, окружающих юную почку в самой верхней части ветви. После сбора листки аккуратно выкладываются в один слой на противень и сушатся без прямого доступа солнечных лучей при температуре не выше 25 градусов.

  – Настоящая чайная церемония!

  – Да! И вот перед тобой напиток с невероятно свежим ароматом и легкими нотками мускатного послевкусия. Ощущаешь?

  Ира дёрнула плечом и заулыбалась.

  – Ну, я тебе дам с собой немного этого чая, дома распробуешь, – сказал Ян Дмитриевич. – Ну, а сейчас, за чаем, можно перейти к делу. Итак, Тихон Матвеевич Устименко.

  – О, вы уже узнали о нём?

  – Кое-что. Ты смотрела именно новейшее издание Энциклопедии?

  – Да, кажется семьдесят восьмого года.

  – А статья об этом философе есть в издании пятьдесят восьмого года. Сейчас допьём чай и я посмотрю в указателе какой том нам нужен.

  Когда они насладились чаем, Спасов принёс из соседней комнаты толстый том и долго листал его, пока на нашёл нужную статью и стал читать:

  – Так, вот, Устименко Тихон Матвеевич. «Родился в Полтаве в 1890 году. Скончался в 1963 году в Томске. Украинский и русский философ-мистик. Из купеческого сословия. В юности увлекался произведениями Г. Сковороды, что и подтолкнуло его к философии. Закончил Киевский университет».

  Ира удивилась.

   – Вот оказывается как! Раз он увлекался всякой такой мистикой, значит вполне мог пострадать за свои взгляды. Да ещё и из купцов!

  Ян Дмитриевич внимательно с некоторым удовольствием посмотрел на девушку.

  – А ты сообразительная! В те-то годы? Конечно, мог пострадать. Но, знаешь, почему он не оказался после революции за границей? Ведь многие тогда уезжали, многих высылали...

  Ира пожала плечами.

  – Он примкнул к социал-демократам, вошёл в РСДРП, поддерживал большевиков.

  – Да, и как в нем всё это сосуществовало? Мистика и большевизм?

  – А вот сейчас прочитаем... «Занимался проблемой личности в условиях социалистического переустройства общества, выстроил теорию о мессианстве пролетариата, ведущего к христианскому „царству божьему“... В конце тридцатых годов склонился к реакционной теории богоискательства, к проповеди культа „гениальности“ и христианской морали искупления, к теории посмертного существования человека, за что подвергался жёсткой критике. Основные работы: „Личность и коммунизм“ (1925), „Концепция новой истории человечества“ (1930), „Рабство и свобода“ (1933)». Вот, в общем-то, всё.

  – Да, немного, – сказала Ира. – Но кое-что понятно. Он далеко от коммунизма не отходил. Но и к религии начал склоняться. Кхм...Например, моя бабушка говорит, что его посадили и правильно сделали. Теперь-то я понимаю, за что его отправили в тюрьму. Проповедь религиозных идей...

  – Понимаешь, Ира, он шёл по пути некоторых религиозных философов начала века. Тогда подобные идеи были. Прогрессивно мыслящие люди заметили кризис старой, полуфеодальной монархии. А чем её заменить? Они проповедовали социализм, а корни социалистических идей находили в христианстве, в Новом Завете. Маркс – это только экономический социализм... Хорошо, построим социализм, а что дальше? Устименко отвечал – надо создавать христианский коммунизм, совсем по заповедям Христа.

  – Чего же он тогда от марксизма отошёл? – спросила Ира, ещё не всё понимая в этих теориях.

  – Да тут всё понятно, как раз. Его испугала жестокость революции, гражданской войны, неизбежного террора. Он пытался совместить социализм с христианством, он видел в построении нового общества в нашей стране воплощение христианских идей. Наверное, к тридцатым годам уже начал в чём-то сомневаться... Если написано «подвергался жёсткой критике» значит был арестован. Обрати внимание, умер он в сибирском городе Томске... Наверное, кроме заключения, получил и ссылку. Видно там и остался.

  – Интересно, а сейчас можно где-то найти книги Устименко? – спросила Ира.

  – Уверен, что нет. Разве что в спецхране, но туда нужен особый допуск, его не достать. Если он был арестован и осуждён, то все его книги были конфискованы. Разве у кого-то на руках остались, но стоят они сейчас бешеных денег.

  – Непонятно только, что же мой дедушка и его друг Каштаринский нашли в идеях Устименко? – задумчиво спросила Ира.

  – Ну, некоторые аспекты этих идей были достаточно привлекательны... А что, твой дедушка и его друг стали последователями Устименко? – спросил Спасов.

  Ира немного растерялась.

  – Ну, не совсем так, наверное. Просто я так подумала...Нашла открытку со странной фразой. Можно вам показать?

  Спасов кивнул, и Ира достала из сумочки старую открытку, которую носила с собой.

  Ян Дмитриевич долго рассматривал открытку.

  – Эта открытка была послана Виктором Каштаринским и его женой Ивану Крижаничу, моему деду, – пояснила Ира.

  – Это примерно вторая половина тридцатых годов. «Пусть наша дружба крепнет навеки и посмертно, как завещал УТМ!» Да, довольно интересная фраза.

  – Ян Дмитриевич, как вы думаете, что она может обозначать?

  – Дружба не только до смерти, но и в посмертной жизни. Как говорится, в царстве божьем. Я когда-то давно знакомился с идеями Устименко через книги других философов, очерки. У него была такая идея – для того, чтобы не терять братскую дружбу в посмертном существовании – в земной жизни друзья должны стать родственниками.

  – Какая-то чрезмерно надуманная и слишком религиозная идея.

  – Наверное. Меня только интересует, как в неё могли поверить люди тех лет, тридцатых годов, наверняка правоверные коммунисты.

  – Но всё равно из этого ничего не вышло. Крижаничи и Каштаринские дружили, но родственниками не стали. Наверное просто после ареста Устименко доверие к этому философу пропало, – сказала Ира.

  – Всё может быть. Ладно, я по своим каналам попытаюсь узнать судьбу Устименко, – заключил Ян Дмитриевич. – Ты оставишь адрес или телефон?

  – Да, конечно. Я вот думаю, а не поговорить ли мне с самим Виктором Каштаринским. Ведь он ещё жив.

  – Не знаю, получится ли у тебя, – произнёс Спасов, глядя в заплаканное дождём окно. – Впрочем, попробовать можно.

  Вечер расправил над миром сизое крыло, когда Ира уходила от Спасова с подарком – мешочком чая.

  Жёлтый жемчуг горящих во тьме фонарей на улице Медоваров осветил такси, вызванное Спасовым. Ире даже показалось, что водитель и машина были те же.

  ***

  Адрес, где живёт семейство Каштаринских, Ира узнала от бабушки. Та разыскала его в каком-то старом блокноте и с подозрением дала Ире.

  – Зачем тебе? Ты же не вздумаешь туда ехать? Ни в коем случае.

  – Да, нет, – успокоила Ира бабушку. – Я только напишу им, поблагодарю за памятник дедушкин. Телефона-то у них там нет?

  – Нет, – сказала бабушка. – Только маме не говори, что писать будешь. Она всегда как-то нервно относилась к этим Каштаринским.

  Ира соврала бабушке. Она собиралась именно поехать к Каштаринскому Виктору Фёдоровичу. Это было не так далеко: посёлок Олешково – полчаса езды автобусом от города. Но она не хотела нервировать ни бабушку, ни маму.

  Эти дни она летала словно на крыльях – позвонил Феликс. Он несколько дней назад вернулся домой из совхоза немного приболевший, а вчера почувствовал себя лучше и обещал прийти.

  Ира волновалась, перепробовала новые наряды, а Феликс пришёл с магнитофоном – весёлый, красивый. Он хотел сделать запись на кассету тех новинок, которые в последнее время Ира сама записала с телевизора или переписывала у подруг.

  – У тебя есть новая песня Boney M. «El Lute»?

  – Есть, – с улыбкой отвечала Ира. – Такая мелодичная вещь! Просто без ума от неё!

  – Я в совхозе её услышал, и она крутится у меня в голове, – сказал Феликс.

  – Ты ахнешь! У меня есть новинки Донны Саммер, и Челентано, и «Машины Времени», и Пугачёвой, и «Чингиз-хана»...