Текст книги "За пять веков до Соломона (СИ)"
Автор книги: Александр Николенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
А вот на последний вопрос – о личной выгоде, Моисей особо каждому отвечал. На основании знаний от Аарона почерпнутых, от самого собеседника услышанных или собственным взором увиденных. А еще Мудрецом или Воином подсказанных. Вот и получалось, что каждый уходил весьма задумчивым, редко когда все отвергая.
К концу второго дня согласились представители четырех родов. Усталый, но довольный Моисей ложился спать. Дело сдвинулось с места и, где-то далеко в тумане показался еще далекий, но уже явственно зримый берег.
Третий день прошел также суматошно. С тем лишь различием, что теперь Моисей имел союзников среди израильских вождей. Многие разговоры он вел не с глазу на глаз, а в присутствии сторонников. Дело бежало скорее. Колеблющиеся не могли устоять перед натиском холодной логики и горячей веры Моисея, подкрепленных и усиленных убежденностью более решительных сородичей.
Во второй половине дня Моисей встречался уже с патриархами. Времени оставалось в обрез – потому с двумя-тремя одновременно. Те тоже колебались, но больше для виду – молодые помощники успели убедить в необходимости перемен. Перемен, от которых каждый ожидал своего. Патриархи – укрепления положения в родах, а молодые вожди – упрочения своей власти и даже перехода из тайных советников в прямые начальники.
Вечером Моисей валился с ног. Во рту поселилась колючая сухость, горло першило и саднило от долгих речей. Голос осип и хрипел, словно застуженный ледяной водой из горных ключей. Но, ложась далеко за полночь спать, Моисей был безмерно счастлив. Ничего общего с настроением первого дня!
Проснувшись ранним утром – солнце едва успело раскрасить первыми лучами верхушки пальм – Моисей чувствовал себя бодрым и полным энергии. Не беда, что довелось спать всего четыре часа. Не беда, что в горло будто песка мелкого насыпали. Главное – сегодня пройдет общий сход, на котором евреи узнают план исхода из Египта, предварительно согласованный и одобренный всеми вождями и патриархами.
Моисей не сомневался в успехе. Начинался только четвертый день от разговора с фараоном. За сегодня и завтра они успеют подготовиться, чтобы на рассвете шестого дня покинуть египетскую страну.
Раздался стук в дверь. Продолжая улыбаться, Моисей распахнул ее и тут же был оттеснен вовнутрь широкоплечим Сотником, за которым в тесную комнатенку набилось с десяток рослых воинов из личной стражи Рамсеса. Моисей, ничего не понимая, хлопал глазами, когда Сотник громко зачитывал приказ фараона:
– По подозрению в государственной измене, арестовать Моисея и поместить под стражу вплоть до суда, что состоится завтра в полдень под началом Верховного Жреца Бакенхонсу…
* * *
Моисей молча ходил от одной стены до другой. Шесть локтей – пять шагов. Полная темнота. В тюрьме не было, как в обычных домах, окна в потолке. Только контур входного проема, задвинутого тяжелой известняковой плитой, пропускал тоненькие лучи света, несмело проникавшего сквозь длинные щели.
Шесть локтей – пять шагов. Чем больше размышлял Моисей, тем меньше ему нравилось происходящее. Он допустил фатальную ошибку, не проверив правильность предположения, что Рамсес с приходом к власти назначил нового Верховного Жреца. Более того, Моисей считал, что старый Бакенхонсу давно умер и даже в разговоре с писцом просил найти имена и адреса только родственников жреца. А почтительный чиновник исполнил приказ дословно и ни словом не обмолвился, что глава семейства жив и здравствует, до сих пор сохраняя реальную власть и высокое положение.
Шесть локтей – пять шагов. Его будут судить, как самого опасного преступника. Только в таких случаях Верховный Жрец выступает в роли судьи. Разум спокоен – в критических ситуациях Моисей давно научился не поддаваться панике. А холодная логика подсказывает, что на милость старого жреца надеяться не приходится. Убийство сына могущественный отец не простит и через пятьдесят лет. Завтра его ожидает быстрый суд и неминуемая казнь. Интересно, что ему приплетут – после амнистии за убийство молодого жреца осудить уже нельзя. Тогда что? Разграбление гробниц? Отравление колодцев? Поругание Богов, вызвавшее их гнев, обрушившийся на Египет? Скорее всего, последнее – слишком заманчивой выглядела мысль такого высокопоставленного человека козлом отпущения сделать.
Шесть локтей – пять шагов. Говорят, есть такое поверье у ханаанейских народов. Что если выбрать козла почернее с рогами подлиннее, да обрядами магическими прегрешения перед Богами на него перенести, а потом в пустыню выгнать, то он всю скверну и мерзость людскую с собой унесет, а род человеческий от грязи очистится и будет снова Богам люб.
Шесть локтей – пять шагов. Что еще хуже – молчали верные спутники. Моисей, как никогда, нуждался в дельном совете, но Мудрец и Воин куда-то исчезли. Моисей бродил в одиночестве по внутреннему миру, какому-то необычайно серому, затянутому непроглядным туманом, тщетно пытаясь отыскать хоть кого-нибудь. И тем тягостнее было возвращение в мир реальный, сузившийся до размеров темной тюремной камеры.
Шесть локтей – пять шагов. Как ни прискорбно, единственным, кто мог помочь, был Рамсес. Только он обладал большей властью, чем Верховный Жрец. Только фараон оспаривал решения суда. Но именно Рамсес подписал указ о задержании и послал отряд личной гвардии – никто прочий не смел отдать им приказ.
Шесть локтей – пять шагов. Самое обидное, что Моисей почти добился успеха. Даже, возможно, едва не исполнил цель всей жизни. Дать свободу целому народу. То, что начиналось, как наскоро составленный план по предотвращению ужасного кровопролития, вдруг обретало собственную глубину. Следствие оказывалось важнее причины. И осознание того, что глупые ошибки молодости лишают целый народ возможности жить свободно и счастливо, давило и гнело куда больше, чем предчувствие смерти.
Шесть локтей – пять шагов. Как ни крути, а выхода не было…
* * *
Плита, прикрывавшая вход, противно заскрипела и нехотя отодвинулась в сторону, открыв проем шириной в ладонь, куда тут же устремился поток веселых солнечных лучей. Кто там? Моисей никак не думал, что сегодня придет кто-нибудь. По его расчетам из темницы он попадет прямо на суд. И дальше – к позорному столбу, под палки палачей. Которые, стоя по обе стороны, начнут методично дробить кости вначале на ступнях, затем голенях, коленях и бедрах, поднимаясь все выше, пока…
Моисей тряхнул головой, прогоняя черные мысли. Прикрыв глаза рукой от нестерпимо яркого света, он уставился на проем, ожидая, что каменная глыба двинется дальше, но за дверью ничего не происходило.
– Моисей, ты там? – он сразу же узнал звонкий шепот. Голос, который еще три дня назад был совсем чужим, а теперь так много значил. Голос верного спутника, который помог сделать немыслимое – переубедить всех двенадцать израильских патриархов.
– Аарон, что ты здесь делаешь? Как сюда попал? Вы что… Аарон, сколько вы заплатили стражникам?
– Да неважно. Ну, собрали мы дебен серебра с вождей. Не в этом дело. Моисей, меня зачем патриархи послали. Сход вовсю идет. А мы не знаем, как быть. Боятся патриархи и вожди сами решать. Запрячь колесницу-то они еще спромоглись, но чтобы норовистыми лошадями править, опасности наметанным глазом издалека замечая, опытный и решительный колесничий нужен. А ты в тюрьме сидишь, вместо чтобы народ вперед вести. Вот и не ясно, как поступать дальше. Ты-то сам, что посоветуешь?
Да что тут думать? Бегите из Египта, обретайте свободу, пока шанс такой есть!
Слова были готовы вырваться наружу, когда Моисей вдруг осознал, что не может одним махом целый народ в неизвестность отправить.
Одно дело, когда по его личной договоренности с фараоном, рабы организовано из Египта уйдут. И будут каждый день от оазиса к оазису двигаться, чтобы в пустыне знойной от жажды не погибнуть. А в Мадиамской стране их примут радушно, как родственников сына первосвященника.
И совсем другое, когда предоставленные сами себе, побредут, куда глаза глядят. Каждый патриарх себя главным возомнит, распри взаимные начнутся. И через неделю, изнывая от жары и умирая от жажды, между огромными барханами, полными мягкого золотистого песка, проклянут они день, когда решились свою пусть несчастливую, пусть подневольную, но все же жизнь, на смерть мучительную променять.
– Аарон, нет у меня готового ответа. Сумеешь со стражниками договориться, чтобы через час еще раз прийти? А я пока поразмышляю, может, что и придумаю.
– Моисей, через час я здесь. Только ты уж вымысли, как нам быть. Будь так добр. А то после речей твоих страстных, я по старому жить больше не смогу. И даже если другие остаться решат, все равно сбегу. Лучше помереть на чужбине, чем дальше так.
Да уж, Аарон. Будь все на тебя похожи, вопросов бы никаких не возникало. Но ведь таких мятежных голов меньшинство. А большинство людей спокойствия хотят. Даже фараон, и тот. Он ведь не об урожае печется, не о том, чтобы египетским людям хлеба хватало, а о том, чтобы они восстание не подняли, да с престола его не скинули. Что тогда о простых пахарях да строителях говорить? Для них ничего страшнее изменения привычного уклада не существует! И сдвинуть их с места можно только двумя способами: выгодой значительной от перемены либо убытком еще большим, если на прежнем месте останутся.
Моисей замер. В голове пронеслась мысль: только что он ушел в сторону от чего-то важного. Важного настолько, что могло даже показать выход в безнадежной ситуации. Что это было? Что? Он думал о переменах, как простые люди их боятся, что Аарон не похож на обычных рабов. Нет, все не то. Что он упустил? Где кроется та мысль, что поможет выбраться из темницы?
Минут через пять отчаявшийся Моисей оставил бесплодные поиски и решил напоследок проведать внутренний мир. Может хоть попрощаться придут обитатели местные. Или чем Гор не шутит, глядишь, и подскажут чего. Надежда, она же на то и дана, чтобы последней исчезать…
Небо по-прежнему затянуто. Сизоватые хлопья тумана, словно дым от костра, сложенного из свежих пальмовых ветвей, проносятся над землей, подгоняемые порывистым ветром. Совсем не спокойно во внутреннем мире.
Даже море, на берегу которого стоял Моисей, яростно обрушивало серые волны на высокий берег, поднимая тысячи брызг. Вместо радостной радуги, что обычно вставала под яркими лучами солнца, над прибоем расстилалась белесая пелена, что не приятной прохладой, а липкой сыростью, противно оседала на лице и руках.
Моисей оглянулся и опять вздрогнул от неожиданности. Никак не мог он привыкнуть к бесшумному появлению жителей внутреннего мира. Прямо за ним, грозно расставив ноги и заложив руки за спину, покачивался вперед-назад Воин. Хмуро опущенные брови и знакомая складка на лбу, выдавали крайнее раздражение. Тяжелый взгляд прищуренных глаз также не предвещал ничего хорошего.
– Ты что, решил себя сгубить? А заодно и нас в придачу? Что ты заладил, шесть локтей, шесть локтей. Да хоть двадцать шесть. Ты думать собираешься или как? Тебе что Мудрец в прошлый раз говорил? Или ты нас совсем не слушаешь? Учти, это твой последний шанс. Другого не будет.
Воин быстро развернулся и зашагал прочь. Моисей проводил взглядом грузную фигуру, пока та не скрылась из виду, а затем вернулся в темную реальность тюремной камеры.
Как ни странно, суровые слова Воина не смутили, а, наоборот, подействовали возбуждающе! Если внутренние помощники рассержены, значит, выход существует, только он, Моисей, его не видит! А значит, еще ничего не потеряно!
В одном Воин был не прав: последние слова Мудреца Моисей помнил крепко.
– Используй Силу людей, используй Силу, – сказал тот на прощанье.
Только Моисей посчитал, что этим советом он уже воспользовался, убеждая израильтян покинуть Египет.
Выходит, не до конца. Похоже, новые испытания на то и даны, чтобы крепче заповедь усвоить.
И тут Моисей вспомнил. Вспомнил ту самую мысль, что показалась такой важной. Опять стало непонятно, как он мог забыть. Ведь это так хорошо сработало в прошлый раз!
Когда через полчаса за отодвинутой плитой послышался знакомый звонкий шепот Аарона, Моисей больше не терял времени. Быстро и коротко он отдал указания верному помощнику и довольный уселся у стены. Теперь оставалось только ждать…
* * *
Рамсеса разбудили около двух часов ночи. Такой приятный сон, в котором молодой фараон объезжал буйного серого жеребца, причем не как принято, не запряженным в колесницу, а сидя прямо на широкой шершавой спине коня и чувствуя коленями теплые бока, этот необычный сон был безжалостно прерван начальником стражи, осторожно коснувшимся плеча Рамсеса.
– Государь, – только и успел он промолвить, как фараон взлетел с ложа, крутанувшись на месте, чтобы через секунду остановиться неподвижно, уставившись безумным взором на воина и направив острием вперед отведенный для удара короткий бронзовый меч.
– Государь, – начальник стражи не шелохнулся: служа под Рамсесом третий год, он знал, что следует делать в таких случаях. – Государь, это я, Джабир.
Долгие секунды, пока разум возвращался к сонному фараону, суженные глаза принимали осмысленное выражение, а меч медленно опускался острием к полу, преданный воин стоял не двигаясь. Наконец, Рамсес пришел в себя.
– Государь, там, на площади, что-то непонятное происходит. То ли рабы взбунтовались, то ли обряд какой совершают, – широким жестом Джабир пригласил фараона пройти к укромному балкончику, откуда открывался обычно такой чудесный вид на Нил и площадь перед дворцом.
Зрелище и, правда, было невиданным. Но никак не чудесным. Длинными рядами, плечом к плечу, стояли тысячи мрачных людей, заполнивших все пространство от храма до берега Нила. Даже на самых больших празднествах, молебнах и жертвоприношениях богам, Рамсесу не доводилось встречать такого множества народа одновременно. Каждый держал в руках факел, что пылал ярким огнем на тонкой верхушке. От тысяч маленьких костров над землей стояло кровавое зарево, которое, отражаясь в бездонной ночи, делало зрелище еще более жутким. Колеблющиеся тени, шорох ветра, неподвижные фигуры – и полная тишина! Никто не кричал, не ругался. Все стояли молча, не издавая ни звука. Наверное, так должно было выглядеть подземное воинство Осириса.
А может, он уже мертв, и находится на том свете? Ужасная мысль пронзила сознание, чтобы через секунду смениться выдохом облегчения: в подземном царстве стояли бы не люди, а верные помощники Осириса – Анубисы, чью шакалью голову не возможно ни с чем перепутать. У людей на площади головы были обычные, человеческие. Только с неземным, отрешенным выражением. То ли темнота ночи, то ли отблески факелов делали свое дело, но Рамсесу вдруг показалось, что в этих людях нет страха. Что с такой же решимостью они будут стоять и день, и два, и целый месяц. И никакая сила не сможет сдвинуть их с места. Вторая волна ужаса прокатилась по Рамсесу. С людьми, потерявшими страх, как он хорошо знал, сладу не было.
Он еще раз осторожно выглянул и, прячась в густой тени, осмотрел площадь перед дворцом. Неподвижные фигуры, жесткие лица и горящие, словно у тощих ушастых кошек, глаза. Повсюду отблески огня.
По темным рядам прошло мимолетное движение, будто ночной ветерок прошелестел-пронесся по зарослям тростника, порябив спокойную гладь Нила, пролетел над площадью, всколыхнув на мгновение тысячи факелов, отозвавшихся неземной пляской бликов на дворцовых стенах. Вместе с этим в воздухе раздался сначала тихий, а потом все нарастающий мерный гул, как тот, что возникает, если ракушку побольше к уху приложить. Только в тысячи раз сильнее. И в тысячи раз страшнее. Люди на площади гудели, не раскрывая ртов и оставаясь неподвижными. Казалось, колышущиеся тени вторят им, трепыхаясь и подергиваясь в такт грозным звукам. Гул нарастал, устремлялся ввысь, разливался в стороны, чтобы, отразившись от высоких стен храмов, стать еще сильнее и еще больше наполнить лютой жутью все пространство перед дворцом.
Рамсесу захотелось втянуть голову в плечи, заткнуть уши, спрятаться, убежать от этого напряженного гудения. Лишь бы ничего не видеть и не слышать! Прочь, подальше, в свои покои, в объятия сладкого сна, из которого выдернула безжалостная рука верного Джабира. Ни о чем не знать, ничего не замечать и совсем не ведать о тех ужасных вещах, что творятся под самыми окнами дворца!
Разумом он понимал, что люди на площади пытаются запугать его. Что представление затеяно неизвестно кем, зато ясно зачем – чтобы его, Рамсеса, из себя вывести, панику ледяную в душе посеяв. Но от разумного осознания не становилось легче. Третья волна ужаса понеслась, заполняя собой все тело. Холодный липкий пот, что, случалось, сопровождал ночные кошмары, но так редко приходил во время бодрствования, побежал-полился тонкими струйками по широкой спине. Дышать стало тяжело, а внутри запульсировал панический страх, покалывая руки и ноги тонкими иголками.
Джабир, словно не замечая состояния господина, продолжал ровным голосом.
– Мои ребята уже были готовы эту толпу превратить в свалку мумий из разграбленной гробницы, но тут вперед вышел парень и зловещим голосом попросил передать: прежде, чем что-то делать, фараону стоило бы подумать о тайне, им известной. И велел два слова сказать.
Начальник стражи покосился на глиняный черепок, где для верности были нацарапаны кривые знаки:
– Завет Аменемхата. Вот. Бред какой-то. Государь, что нам делать? Разогнать их?
Рамсес предостерегающе взметнул руку. Нет, только не сегодня! Неужто проклятие Сета тенью висит над ним? Новая волна отчаянья были сильнее, чем предыдущие. По телу разлилась такая слабость, что фараону пришлось к стене прислониться, дабы на ногах устоять. Дышать он совсем не мог: твердый комок поднялся до самого горла. Рамсес резко закашлялся, выдохнул полной грудью так, что на глазах выступили слезы. Это помогло, и он пришел в себя.
Теперь точно конец. Если люди на площади знают правду о тайном плане, что даже Джабиру не ведом, то Рамсеса уже ничто не спасет. Ни верная охрана, ни обученное войско. Что же делать?
– Стой, Джабир! Силу применить мы завсегда успеем. А пока надобно разузнать побольше. Кто там, на площади, стоит? – голос больше не дрожал, а смертельной бледности лица в ночной темноте было не разглядеть. Сила постепенно возвращалась к фараону.
– Судя по одеждам – рабы. А парень, что к нам пришел, по выговору – израильтянин.
Этого еще не хватало. Рабам известно о Завете! Уничтожить их побыстрее, пока другие не узнали!
Но, вспомнив каменные лица в отсветах факелов, Рамсес не решился отдать приказ. А ну как, тайная правда уже и другим рабам ведома, а не только евреям? Что тогда?
Тем более убить этих на площади всех, до последнего! Без всякой пощады. Иначе они же первыми бунт поднимут!
Но одно дело приказ отдавать, находясь в днях пути от кровавой расправы, и совсем иное – рядом с дворцом, где все, как на ладони. Да ко всему прочему именно в Этот День! Тут кто хочешь, начнет вопросы задавать. И писари простые, и жрецы, и войска верные. Нет, рабов надобно с площади убирать и потом уже думать, как с ними расправиться. А сейчас – выигрывать время. Тянуть, медлить, откладывать. Ждать подходящего случая. А чтобы бдительность усыпить – соглашаться с требованиями и делать вид, что поддаешься.
Рамсес резко шагнул вперед, обращаясь к Джабиру:
– Зови сюда раба того, дерзкого. Хочу потолковать с ним с глазу на глаз.
Над площадью, как и раньше, звучал жуткий в своей нескончаемости гул…
* * *
В самый темный час ночи плита опять заскрипела, отъезжая в сторону. На этот раз не на ладонь, а на целый локоть. В открывшийся проем быстро скользнула низкая черная тень, чтобы тут же наткнуться на Моисея, сжать в объятиях и закричать звонким голосом:
– Получилось, Моисей, получилось! Все сработало, как ты и говорил! Фараон сюда самого начальника стражи послал с приказанием освободить тебя, сняв все обвинения!
Аарон захлебывался в переполнявших его эмоциях:
– Представляешь, стоим мы там, в темноте, торжественные такие, с факелами – весь дворец в отблесках огненных, будто сам ярким пламенем полыхает. Стоим молча, как ты учил. И тогда я понимаю, что чего-то не хватает, нужно еще страшнее сделать. Мне в голову приходит замечательная идея – начать мычать. Ну, как корова, знаешь, – протяжно и жутко. Я с нашими посоветовался, все одобрили – и тут такой звук по всей площади пошел, что у меня самого мурашки по коже побежали. Ну, точь-в-точь, как из загробного царства. Тогда выходит прямо к нам важный такой стражник и сообщает, что фараон…
Моисей на мгновение обнял Аарона. Как хорошо чувствовать рядом присутствие живого человека, друга и почти брата! Как хорошо сорвать холодную хватку острых когтей смерти, что почти целые сутки сжимала горло. На одно лишь мгновение, и все – больше времени не было.
– Аарон, вперед, нельзя терять ни мига. Собирай патриархов. Сегодня же на рассвете двинемся. Нужно спешить, пока фараон не передумал.
– А почему это, Моисей, фараон передумать должен? Не потому ли, что ты обещание данное не сдержал? – густую синеву проема вдруг заслонила новая тень. И еще до того, как вспыхнувший факел осветил лицо вошедшего человека, Моисей узнал голос царственного брата.
– Тебе ли, Рамсес, об обещаниях говорить? Кто мне пять дней давал, а сам на четвертый в темницу упек?
– А что мне делать оставалось, когда верные слуги донесли, что ты тайну Завета Аменемхата рабам открыл? Я долго не верил, а потом решил сам во всем разобраться, тебя сюда поместив.
– То-то ты спешил сюда днем, чтобы правду выяснить! – Моисей повернулся к Аарону. – Оставь нас вдвоем, есть у нас еще вопросы нерешенные.
– Но Моисей, ты же сам говорил, что, как только вернусь, объяснишь, что это за Завет такой страшный, коли его сам фараон боится, – Аарон опасливо поглядел на Рамсеса, на точеном лице которого не отразилось ни одного чувства.
– Аарон, не сейчас. Беги приказание исполнять. Обо всем в свое время узнаешь! – в голосе Моисея зазвучал такой металл, что Аарон против обыкновения не стал перечить.
Дождавшись, когда они останутся вдвоем, Моисей обернулся к Рамсесу:
– Кто же на меня напраслину возвел? Дозволь угадать. Везир? Бакенхонсу? Или оба вместе сговорились?
Рамсес приподнял факел повыше, и в отсветах пляшущих язычков крохотного пламени Моисей впервые увидел свою темницу. Маленькая, тесная, с белыми известняковыми стенами. Но больше всего Моисея поразило множество рисунков и иероглифов, покрывавших их неровную поверхность. Видимо не один узник коротал долгое ожидание в непроглядной темноте неприхотливым занятием.
По лицу Рамсеса пробежал отблеск какого-то чувства. Моисею не удалось понять, было ли это на самом деле облегчением или ему просто показалось в красноватых отсветах факела. Уже через миг лицо Рамсеса опять ничего не выражало, кроме того удивительно естественного высокомерия, которым обладали все египетские правители.
– А ты, видать, так ничего и не понял, – превосходство сквозило и в голосе Рамсеса.
Моисей ждал продолжения, но его не последовало. Фараон решил, что сказал достаточно и теперь просто стоял, вопросительно глядя на Моисея.
Да, пришло время брать судьбу в свои руки:
– Рамсес, а что ты собираешься теперь делать? Казнить меня и рабов, что стоят на площади?
Вопрос беспомощно повис в воздухе – фараон по-прежнему хранил молчание, не удосуживая брата ответом. Когда пауза затянулась до невозможности, Моисей почувствовал, что пора продолжать.
– На твоем месте я бы не пытался применить силу. Тебя и так не любят в столице. Опасность заговора и переворота немедленно вырастут в несколько раз.
Моисей понизил голос и, приблизившись вплотную, мягко взял брата за плечо:
– Рамсес, самым разумным будет соблюсти условия договора. Я уведу евреев и никому не скажу ни слова о Завете. А ты обеспечишь нам беспрепятственный проход до границ. Тогда рабы уйдут с площади еще до рассвета, и никто ни о чем не узнает. Идет?
Рамсес покивал головой, словно прикидывая что-то в уме. И, наконец, соизволил ответить:
– Идет. Но помни, что по условиям нашей договоренности – у тебя остается всего лишь день.
* * *
Солнце клонилось к закату, последние лучи отчаянно цеплялись за верхушки гор. Но жук-скарабей, что исправно, изо дня в день, катал солнечный диск по небу, как всегда оказался сильнее. Вот тень от валуна налилась чернотой, вот вся долина погрузилась в густой сумрак, а вот уже и небо с полуночной стороны спешно посинело. Горы бледнели, ночная мгла растворяла яркие краски, и вершины высились уже не огненно-красными, а мрачно-темными громадинами. Уходящий день сделал еще одну попытку, облака вспыхнули оранжево-фиолетовыми отблесками.
Моисей усмехнулся – в памяти живо всплыла только накануне рассказанная история о пылающем кусте.
Осия напряженно ждал, когда учитель начнет вопросы задавать. Моисей не стал утомлять молодого спутника долгим ожиданием:
– Завет этот вроде и простой, но, как всегда, не один смысл в нем спрятан.
Моисей уселся поудобнее, всем видом показывая, что не скоро еще урок закончит.
– Для начала, Осия, объясни, как ты сам завет разумеешь.
Осия расправил плечи. Привычно уже было, что учитель никогда всю истину сразу не откроет, заставит сперва думать.
– Ежели сам я какую работу делаю, то могу за одного, или сильно постаравшись, за двоих ее выполнить. Ну, если способности к этому делу имею, то за троих или даже пятерых. С большим мне не совладать. А если надобно за десятерых сделать? Или за сто? Тут хоть сутки напролет расшибайся, ничего из того не выйдет.
Моисей довольно кивал в такт словам ученика, поглаживая длинную бороду. Когда Осия закончил, Моисей в последний раз запустил пальцы в густые седые волосы, и сказал, выпрямившись:
– Все так говоришь. Складно и верно. Именно о том первое знание завета «Используй силу людей». Но вижу, живет в тебе сомнение. Говори, выкладывай.
– Учитель, одного не пойму. Вы же людей на площади страшному риску подвергали. А ну как решился бы Рамсес силу применить. Что тогда?
– Хороший вопрос задаешь, Осия. Прав ты: дебена медного не стоит тот правитель, что способен всех людей своих в жертву принести, себя спасая. С другой стороны без вождя сильного не способен народ в трудную минуту выжить и счастья достичь. Потому на войне в схватках кровавых командира главного оберегают больше, чем кого другого.
Помолчал Моисей, дух вроде переводя, но знал Осия: для него молчит, чтобы вник крепко и запомнил надолго.
– И встает вопрос, тот самый, что ты задал. Насколько важен вождь для народа своего? Сколько обычных жизней за него отдать можно? Не морщись, Осия, будешь и ты войска в битву водить. А там придется задачи и посложнее решать. Потому каждый правитель обязан рисковать уметь, но при этом риск просчитывать.
Тихо было так, что дуновение ветерка разносилось по всей округе громким шепотом.
– А как риск просчитать, учитель?
Усмехнулся Моисей:
– Существуй рецепт единый, окажутся не нужны вожди и начальники. Всякий бы мог людьми управлять и схватки выигрывать. Но нет правил, что на любой случай бы подошли. Каждый вождь исходит из того, что жизненный опыт да внутренний мир подсказывают. Да, Осия, каждый. И опыт у всех имеется, и мир внутренний своими обитателями населен. Только слышать не многие умеют. Особенно сразу. Потому-то есть третий путь. Брать знания у других. Для того и рассказываю четвертый день уже, что со мной двадцать лет назад происходило, чтобы показать, где риск оправданным был, а где нет, где я решения удачные находил, а где по-другому бы все сделал. Это и есть, Осия, второе знание заповеди «Используй силу людей». Куда большая сила сокрыта в головах людей, чем в руках их. Древние еще говорили «имеющий уши, да услышит». Слушай людей, Осия, и отворится тебе источник силы, что и за сто лет не вычерпать.
Опять помолчали. Осия подивился, сколько всего сокрыто в заветах лидерских. Вроде и просто снаружи, а начнешь снимать слой за слоем, словно с луковицы, а там еще и еще спрятано.
Через минуту Моисей продолжил:.
– Знаю, что не ответил я до конца на вопрос твой первый. Как мог я риску такому рабов египетских на площади подвергать. Но для начала надобно третье знание из заповеди извлечь. До сих пор говорили мы о силе физической и мощи духовной, а также об опыте, которому следует у людей учиться. Не упомянули при этом, что и те, кто уже в царстве мертвых вечно почивает, тоже силу имеют. Сила эта лежит в традициях, что из поколения в поколение передаются, в обычаях веками освященных, в заветах отцов и дедов наших. Если хочешь быть вождем могучим, обязан ты и эту силу использовать. Помнишь, какую неудачу я потерпел, когда на первой встрече с Рувимами призвал от традиций древних отречься? Знай я тогда, насколько предки у евреев почитаемы, никогда бы той ошибки не допустил.
Небо из темно-синего, словно спелый виноград, превратилось в совсем черное. И тотчас тысячи звезд засверкали яркими песчинками. Отсюда с горы казались они совсем близкими – ветвью пальмовой взмахни разок и соберешь все в одну сияющую кучку.
– Тогда в темнице, вспомнил я, что до конца второго месяца сезона Перет всего три дня осталось. А значит, наступал день рождения Сета. Ты уже не помнишь, слишком маленьким из Египта ушел, но Уасету Гор покровителем был. Тот самый, что в схватке с Сетом не на жизнь, а на смерть сошелся. Каждый хотел Египтом править. Сет даже перед убийством Осириса не остановился. И только мать Исида смогла кровавую битву прекратить. С тех пор Сет – вор и убийца – Гору, а значит Уасету и самому фараону, кровным врагом приходится. День его рождения – самый несчастливый из всех дней в году. В этот день, фараон вообще никаких решений не принимает, боится, что любое начинание против него обернется. Даже что на обед подавать, фараон накануне определяет. А чтобы кровавой расправой на центральной площади такой день начать – дело и вовсе немыслимое. Знал я об этом и посчитал, что Рамсес против традиции не пойдет. Так и случилось. Видишь теперь сам, как третье знание заповеди «Используй силу людей» на деле помочь может.
* * *
Осия тяжело молчал, погрузившись в свои думы. Моисей терпеливо ждал, зная, что собеседник непременно задаст вопрос – тот самый, на который он сам так долго искал ответ.
– И все равно, учитель, не понимаю я, почему Рамсес так поступил. Сначала дал вам разрешение евреев из Египта вывести, а потом передумал и заточил в темницу. Ведь сами же говорили, что коварство у фараонов египетских совсем не в почете было. И слово свое они обычно держали.
– Об этом и я себя много раз спрашивал. Никак не мог найти объяснения поступкам фараона. Только со временем правда стала открываться мне.
